Категорический Императив Абсурда

Дверь захлопнулась с финальным, прощальным аккордом, отрезая багровый ад от серой, стерильной реальности Утариса. В коридоре пахло озоном и холодным камнем. Воздух, который минуту назад казался давящим, теперь ощущался невероятно лёгким, почти пустым — как после выхода из душного склепа на ветреный простор, где ветер, впрочем, тоже был ледяным и безрадостным.

Я прислонился к стене, давая телу хоть какую-то опору, и закрыл глаза, пытаясь унять лёгкую дрожь в коленях — от колоссального психического перепада давления. В ушах ещё звенело от того немого гула безумия, а перед внутренним взором стояли два янтарных диска, полных древней, детской обиды на весь мир.

– Она не должна идти с нами.

Голос [Тихой Убийцы] прозвучал прямо передо мной. Она говорилатихо, но с несвойственной ей… текстурой. Это не был плоский аналитический отчёт. В нём присутствовала лёгкая, металлическая вибрация. Я открыл глаза.

Она стояла в двух шагах, её поза по-прежнему была безупречно прямой, но в сцеплении пальцев за спиной читалось напряжение. Её взгляд, обычно скользящий по миру как сканер, был прикован к моему лицу. В нём горел холодный, безэмоциональный, но абсолютно искренний протест.

– Простите? – переспросил я, скорее для выигрыша времени, чем из-за непонимания.

– Существо, обозначенное как «Одинокий Вихрь». Оно не должно присоединяться к группе. – Она формулировала чётко, как всегда, но между словами висела невысказанная тяжесть. – Это противоречит базовым принципам управления рисками. Её наличие делает любую миссию неконтролируемым экспериментом с непредсказуемым летальным исходом. Вероятность нашего уничтожения по её произволу стремится к ста процентам.

Я вздохнул, оттолкнулся от стены и прошёлся по узкому коридору, стараясь привести в порядок не столько мысли, сколько инстинкты, всё ещё кричащие о побеге.

– Вы впервые просите меня о чём-то, – заметил я, останавливаясь напротив неё. – Не констатируете, не анализируете, а именно просите. Используя, замечу, неприкрытую эмоциональную аргументацию, приправленную страхом. Поздравляю. Вы сделали первый шаг в тёмный и запутанный мир человеческой иррациональности. Добро пожаловать в клуб.

– Это не просьба, – парировала она, но в её тоне уже не было прежней стальной убеждённости. – Это рекомендация, основанная на данных. Вы подвергли себя и меня экзистенциальной опасности, и, судя по вашим дальнейшим планам, намерены продолжить.

– «Экзистенциальной опасности», – повторил я, позволяя горькой усмешке тронуть уголки губ. – Вы начинаете говорить на моём языке. Это трогательно. Но вы упускаете ключевой момент. Она ещё ничего не решила.

[Тихая Убийца] замерла, её мозг, этот идеальный процессор, явно обрабатывал новую переменную.

– Её согласие было очевидно, – заявила она, но уже с меньшей уверенностью.

– Её любопытство было очевидно, – поправил я. – Согласие — это договор, требующий подписи. Пока что она лишь приоткрыла дверь и выглянула на порог. Шаг за него — совсем другая история. Не стоит торопить события, особенно когда на кону стоит освобождение титана, спящего на дне бутылки. Вы можете разбить и бутылку, и всё вокруг. Нам нужна… деликатность и терпение, которого у вас, кажется, меньше, чем у меня, а это о чём-то да говорит.

– Ждать — значит продлевать период неопределённости и риска, – возразила она.

– Ждать — значит дать идее прорасти в её сознании, – парировал я. – Я предложил ей не союз, а нарратив. Новую легенду, в которой она — не узник и не бич божий, а… странствующий рыцарь апокалипсиса, действующий по контракту. Это тонкая материя. Её нужно взращивать, а не вколачивать, как гвоздь. Так что успокойтесь. Пока что единственная буря, которую нам предстоит пережить — это буря местной бюрократии, и, судя по всему, она уже на подходе.

Я кивнул в конец коридора, где в свете холодных рун появилась знакомая массивная фигура. Валгор шёл к нам, и каждый его шаг отдавался в камне низким, угрожающим гулом. Его лицо под открытым шлемом было подобно высеченной из базальта маске трагического героя — в морщинах у глаз и вокруг рта застыли следы десятилетий несмываемой ответственности.

– Господин Рене, – его голос обрушился на нас, лишённый всяких предисловий. – Надеюсь, ваша беседа была познавательной, и надеюсь, она убедила вас в том, в чём должна была убедить.

– Капитан Валгор, – я слегка склонил голову. – Все беседы с силами, превосходящими человеческое понимание, познавательны. Вопрос лишь в том, какой вывод из них следует. Вы, кажется, уже сделали свой.

– Мой вывод прост, – он остановился в паре шагов, его серебристый взгляд буравил меня. – За этой дверью — ошибка природы. Аномалия, которая должна оставаться в карантине. Вы говорили с тенью, с эхом. Вы не видели того, что видел я. Не чувствовали, как рассыпается в пыль броня и кости товарищей от одного её вздоха. Вы играете с идеями, молодой дроу. А я имел дело с реальностью. Кровавой, беспощадной и не оставляющей места для философии.

Его слова висели в воздухе тяжелым грузом. Он был прав в своей правоте солдата, видевшего ад. И именно поэтому он был неправ в главном.

– Капитан, – начал я, выбирая слова с осторожностью сапёра. – Вы описываете стихийное бедствие – ураган, землетрясение. С этим не поспоришь. Но скажите, разве стратегия вечного удержания урагана в бутылке — единственно верная? Рано или поздно стекло треснет. Или тот, кто поставил бутылку на полку, решит её открыть. – Я коснулся пальцами ложки на груди. – Баронесса Бурь — не философ. Она — сила, и она отдала приказ. Вы предлагаете мне ослушаться? Или, быть может, вы предлагаете это ей?

Валгор не дрогнул, но в его глазах промелькнуло что-то вроде усталой ярости — ярости на собственную несвободу, на необходимость подчиняться приказам, которые кажутся безумием.

– Есть приказы, которые отдают, не понимая последствий, – процедил он.

– Возможно, – согласился я. – Но это делает последствия не отменой приказа, а его частью. Моя задача — выполнить, а не оспаривать. Я — всего лишь кривой ключ. Вы же — хранитель замка. Нам не обязательно любить друг друга или соглашаться. Нам нужно найти способ взаимодействия.

Он долго смотрел на меня, и в его взгляде шла борьба: долг солдата против инстинкта выживания, верность госпоже против страха за свой город. Наконец, он резко выдохнул, и его плечи, казалось, под тяжестью незримой ноши, опустились на едва заметную величину.

– Хорошо, – сказал он, и это было не согласие, а капитуляция перед неизбежным. – Вы хотите понять, с чем имеете дело? Речь идет не о истории, которую она нашептала вам в полумраке, а о реальном, осязаемом мерой её безумия. Пойдёмте.

Он развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. Я переглянулся с [Тихой Убийцей]. В её глазах читалось предостережение, но она молча последовала за мной. Мы шли за Валгором вглубь каменных недр, мимо запертых дверей, мимо щитов с рунами, светящихся ровным аварийным светом. Воздух становился ещё холоднее, суше, словно мы спускались в герметично запечатанную гробницу.

Наконец, Валгор остановился перед неприметной, лишённой даже ручки стеной. Он приложил ладонь к камню, и под ней вспыхнула сложная, многослойная световая схема. С тихим скрежетом часть стены отъехала вбок, открывая проход в небольшое помещение.

Это была не сокровищница в классическом понимании — с грудами золота и самоцветов. Это была оружейная палата сурового, аскетичного культа. На стенах висело несколько изысканно простых клинков, на полках лежали артефакты, от которых веяло сдержанной, концентрированной силой. Но в центре комнаты, на двух отдельных стойках из чёрного дерева, покоились Они.

Слева — коса. Длинное, изогнутое лезвие цвета запёкшейся вишни, будто выточенное из цельного куска застывшей крови. Оно не отражало свет, а словно впитывало его, оставляя вокруг себя лёгкую дымку небытия. От неё веяло такой чистой, безмолвной жаждой разрушения, что у меня похолодели кончики пальцев. Несомненно, это было оружие-символ, которым одно сознание несло свою исповедь.

Справа — крест. Простой, железный, с чуть закруглёнными концами, покрытый тонкой патиной времени. Никаких украшений, никаких инкрустаций. Только грубая работа кузнеца и глубокая, въевшаяся в металл тьма, будто он много лет пролежал в земле, впитывая в себя сырость и отчаяние. На его перекрестье были видны следы пальцев — вмятины, словно кто-то сжимал его в смертельной агонии, молясь и проклиная одновременно.

– Её «священные реликвии», – глухо произнёс Валгор. – Всё, что у неё осталось от того мира. Всё, что она принесла с собой в этот ад. Коса… мы не знаем, откуда она. Наши лучшие маги-аналитики не могут определить её природу. Она просто есть. А это…

Он шагнул к стойке с крестом и жестом пригласил меня приблизиться.

– Посмотрите. Только не трогайте.

Я подошёл, подавив внезапный, иррациональный трепет. Я не был верующим ни в одной из жизней, но перед этим куском холодного железа ощутил почти физический удар по сознанию. Я призвал интерфейс, наложив анализ на артефакт.

Синие строки вспыхнули перед глазами, но их содержание заставило моё дыхание остановиться.

[Крест Пилигрима Вечности (Священная Реликвия, Божественный Ранг)

Описание: Простой железный крест, принадлежавший душе, потерянной между мирами. Является сосудом, аккумулятором и свидетелем. Впитывает в себя весь экзистенциальный опыт носителя — каждое мгновение боли, веры, отчаяния, ярости, каждую каплю пролитой крови (как своей, так и чужой), каждое подтверждённое уничтожение. Накопленный опыт может быть в любой момент конвертирован в уровни, силу, устойчивость или иные параметры, минуя стандартные системные ограничения.

Текущий накопленный опыт (в условных единицах «уровня»): 245.]

Двести сорок пять… Цифра повисла в сознании, лишённая смысла на первых порах. Потом холодная и беспристрастная математика начала свои расчёты. Уровень… это мера силы, выживания, достижений. Чтобы добыть их, нужно жить, бороться, убивать и страдать.

– Вы понимаете? – голос Валгора прозвучал как из глубокого колодца. – Это хроника её крестового похода. Её чистилища. Каждая единица — это дни, недели, возможно, месяцы кровавого существования в тех туннелях, которые сейчас мы называем «стартовой локацией». Но тогда… тогда не было Умбриаля. Не было Утариса. Не было ничего. Лишь несколько жалких поселений у поверхности и бесконечные, ненавидящие всё живое пещеры, уходящие вниз, в самое нутро мира.

Он обошёл стойку, его взгляд был прикован к кресту с почти суеверным страхом.

– Она была здесь до меня. До моего отца, возможно, до моего деда. Когда я был ребёнком и слышал страшилки о «Древнем Вихре» на нижних уровнях, я думал, это легенда. Миф, чтобы пугать новичков. Оказалось, мифом были мы. Наши города, наша цивилизация, построенная на костях тех, кто пал в тех первых, диких данжах. Она… зачистила их.

Я оторвал взгляд от креста, пытаясь осмыслить сказанное.

– Зачистила данжи?

– Они не были статичны, – пояснил Валгор, и в его голосе звучала горечь историка, вынужденного констатировать чудовищный факт. – Монстры в них размножались, эволюционировали, накапливали силу. Данж рос, как раковая опухоль, перерождался, повышал ранг. Никто не знал, что на самом дне. Пока она не прошла их все. Каждый туннель, каждую пещеру, каждого монстра. Она выжгла их до основания. Уничтожила древних повелителей, которые копили силу столетиями. Сейчас самый страшный монстр в стартовых локациях — пятнадцатого-двадцатого уровня. А на дне той первой пропасти, которую она прошла, теперь стоит третий город — Нифлхейм, цитадель аскетов и фанатиков. Они построили её на руинах логова Гидры Древнего Ранга – последней из тех, кого она убила.

Он замолчал, давая мне переварить информацию. В голове складывалась картина, от которой кровь стыла в жилах. Она не просто выживала. Она была стихийным бедствием, санитаром этого безумного мира. Катехоном, удерживающим древний хаос, пока по поверхности её деяний, как плесень по очищенной скале, не выросли города и цивилизация.

– Волны… – выдохнул я, вспомнив ужас Умбриаля. – Вы сказали, не было волн.

– Не было, – кивнул Валгор. – Говорят, именно Древняя Гидра, та самая, с шестнадцатью головами, которую она уничтожила, и была чистильщиком этих волн. Она пожирала их, как паук ткет паутину, распространяя своё влияние вверх. После её смерти… цикл начался заново, но уже иной, более управляемый, системный. Как будто мир, лишившись одного великого хищника, породил вместо него множество мелких, но регулярных.

Я снова посмотрел на крест. Двести сорок пять уровней опыта. Это была геология. Слой за слоем, эпоха за эпохой, уложенные в простом железном крестике. Сколько десятилетий? Сколько веков отчаянной, одинокой войны в темноте, пока над её головой рождались и умирали поколения, строились города и забывались её жертвы?

– И вы хотите выпустить это? – спросил Валгор, и в его голосе уже не было гнева, только ледяная, безнадёжная усталость. – Существо, которое старше наших стен, которое в одиночку перепахало историю этой локации? Вы хотите взять его с собой, как… как спутника? Как оружие?

Я отвёл взгляд от креста. От этой чудовищной, немой летописи. И посмотрел на свою ложку. Жалкий, смешной артефакт, данный капризной богиней для выполнения абсурдной задачи.

– Я не хочу, капитан, – тихо сказал я. – Я должен. Я — часть плана, масштабы которого мне не дано понять. Я — дирижёр, которому вручили партитуру симфонии апокалипсиса, написанную для одного-единственного, божественного инструмента. И моя задача — не спросить «зачем», а убедить инструмент зазвучать в нужный момент. Даже если от его первого аккорда рухнет зал.

Я повернулся и направился к выходу. Взгляд скользнул по косе на левой стойке. Интерфейс, привычно откликнувшись, выбросил скупые, леденящие строки:

[Коса Кровавого Мученика

Тип: Вельская коса (двуручная)

Ранг: Мифический

Характеристики:

+18 к Силе

+22 к Ловкости

+15 к Выносливости

+10 к Регенерации

Способности:

Кровопийца: поглощает витальную энергию павших от этого оружия жертв, мгновенно исцеляя владельца на величину, пропорциональную силе жертвы, и временно (на 60 секунд) повышая его характеристики.

Кровавые Серпы: позволяет проецировать лезвие маной, выпуская до трёх режущих энергетических клинков на дистанцию до 15 метров. Урон основан на силе владельца и имеет свойство «глубокого рассечения», частично игнорирующее физическую защиту.

Особенности:

Неуничтожимая: оружие не может быть сломано, деформировано или уничтожено физическими или магическими средствами ниже Божественного ранга.

Воля к Возмездию: имеет собственную волю, сходную с инстинктом. Соглашается служить только тому, чья жажда разрушения и экзистенциальная «пустота» резонируют с её природой. В чужих руках — не более чем очень тяжёлый и неудобный кусок невероятно прочного материала.

Исповедь в Стали: наносимый урон имеет концептуальный оттенок «воздаяния», будучи чуть более эффективным против существ с высокой кармической «тяжестью» или тех, кто испытывает глубокое чувство вины (определяется системой как скрытый статус).

Описание: Материализация концепции возмездия и ненасытной жажды, рождённой в экзистенциальном вакууме между мирами. Её лезвие цвета запёкшейся крови поглощает свет, оставляя за собой лёгкую дымку небытия. Является парной и противоположной «связью» к Кресту Пилигрима Вечности. Если Крест — это сосуд для страдания и веры, то Коса — это орудие их искажённой реализации. Легенды гласят, что такое оружие могло возникнуть лишь там, где молитва, исторгнутая из самой глубины отчаяния, была услышана силой, для которой не существует разницы между благодатью и проклятием.]

Мифический ранг… Концептуальное оружие... Неуничтожимое... Я мысленно представил это лезвие в лапах той алой мыши, этого вечного ребёнка, застрявшего в момент самой чудовищной иксы своей жизни. Это был ключ, которым она годами взламывала реальность, подчиняя её своей простой, ужасающей логике: боль = существование, кровь = наполнение.

Мои шаги отдавались в каменном склепе глухо, будто я шёл по крышке своего собственного гроба. Два артефакта. Два полюса её безумия. Крест, впитывающий страдание и превращающий его в холодную, невостребованную мощь. И коса, преобразующая эту мощь в акт бесконечного, ритуального насилия. Вечный двигатель, работающий на боли.

– Что вы будете делать? – спросил Валгор мне в спину, его голос звучал так, будто доносился из другого временного пласта.

Я остановился в дверном проёме, не оборачиваясь. За спиной стояла [Тихая Убийца], её молчание было красноречивее любых протестов. Она видела те же цифры. Она просчитала вероятности. И они кричали о неминуемом крахе.

– Сейчас? – я позволил себе горькую, почти незримую улыбку в полумрак коридора. – Сейчас я сделаю то, что делают все пророки, не верящие в пророчества, и все герои, считающие героизм формой изощрённого самоубийства. Я последую курсом, проложенным чужой волей, к цели, которой не понимаю, ведя за собой живое цунами в обличье обиженного ребёнка.

Я шагнул за порог.

– А затем, если мне и вправду суждено быть лишь скрипучей дверью на петлях, я попытаюсь направить бурю так, чтобы она снесла чужие крепости, а не мою жалкую хижину. Впрочем, в метафизике бурь, как и в классической трагедии, хижина пророка всегда разрушается первой. Это, знаете ли, обязательный пункт сценария. Бог требует жертв, причём самых невинных с виду. Обычно это как раз те, кто считает себя хитрее его.

Валгор ничего не ответил. Только тяжёлый вздох проводил нас. Стена за моей спиной бесшумно задвинулась, навеки скрывая два алтаря одного божества — божества, которое даже не знало, что оно божество.

Мы шли обратно по коридорам, и молчание между нами было густым, многогранным. В нём плавали обрывки цифр — 245, мифический ранг, неуничтожимость. В нём висел немой вопрос [Тихой Убийцы], которая теперь знала, что её расчеты не просто верны — они оптимистичны. Вероятность гибели была не девяносто девять процентов. Она была абсолютной. Мы шли, ведомые абсурдом, к моменту, где все законы, включая законы Системы, переставали работать.

– Итак, – наконец нарушила молчание [Тихая Убийца], её голос был лишён всяких оттенков, чистый синтезированный звук. – Наш следующий шаг — бюрократическая процедура по освобождению существа, чей накопленный потенциал сравним с природной катастрофой, с использованием в качестве основного аргумента прихоти высшего существа, не предоставившего письменных полномочий.

В её тоне впервые за всё время я уловил нечто, отдалённо напоминающее сарказм. Или, может, это была просто усталость процессора, перегруженного неразрешимыми уравнениями.

– Именно так, – кивнул я, чувствуя, как в груди поднимается знакомый, чёрный, почти весёлый цинизм. – Мы будем апеллировать к бюрократии порядка, чтобы выпустить на волю сам принцип хаоса. Это как просить инквизицию одобрить договор с дьяволом на основании личной рекомендации архангела, который, впрочем, тоже известен своим скверным характером. Всё в рамках жанра. Всё в духе лучших традиций кафкианского эпоса с элементами боевого фэнтези.

Она бросила на меня быстрый, оценивающий взгляд.

– Ваша аналогия повышает уровень абстракции, но не снижает риски.

– Риски уже не имеют значения, – отрезал я, выходя на знакомую лестницу, ведущую к верхним, стерильным уровням Утариса. – Мы перешли в область чистой метафизики долга. Я должен, потому что мне приказали. Она, возможно, согласится, потому что я предложил ей новую сказку. А мир, должно быть, разлетится на куски, потому что такова его сокровенная, нелепая суть. Наша задача — просто присутствовать при этом со вкусом и, по возможности, не быть размазанными по стенам в первых же актах. Всё остальное — декорации.

Мы поднялись на уровень общежития. Холодный, чистый свет бил в глаза после багрового полумрака сокровищницы и ада камеры. Здесь царил предсказуемый, выверенный порядок. Здесь не было места для древней жажды и накопленных столетиями уровней.

Остановившись у двери нашей каменной клетки, я обернулся к [Тихой Убийце].

– Завтра мы начнём наш крестовый поход по коридорам власти Утариса. Нам понадобятся все ваши навыки… нет, не убийцы. Скаута. Искателя лазеек в безупречном фасаде. Ибо мы идем не сражаться, — я усмехнулся, — мы идем оформлять документы. А это, как известно самая опасная битва из всех.

Она кивнула, и в её глазах мелькнула та самая искра холодного, интеллектуального вызова. Даже перед лицом абсурда, её разум искал точку приложения.

Я вошёл в каменный куб, повалился на каменный нард и уставился в идеально гладкий потолок. Перед внутренним взором снова вставали два образа: простой железный крест, тяжёлый от непрожитых жизней, и изогнутое лезвие, жаждавшее эти жизни забрать. А между ними — фигурка в алом мехе, с глазами цвета старого янтаря, полными обиды на весь мир.

Двести сорок пять уровней. Целая эпоха одиночного безумия.

– “Бремя пророка, не верящего в пророчества”, – пробормотал я в тишину, закрывая глаза. – “Ибо сказано: накорми голодного, напои жаждущего. Но что делать, если голоден сам Хаос, а жаждет — Вечность?”

Ответа не было. Только тихий, нарастающий гул приближающейся бури, которой теперь предстояло стать моей спутницей, моим крестом и, возможно, моей косой. Оставалось лишь надеяться, что в этой новой легенде мне достанется роль хотя бы хроникера, а не первой жертвы.

От автора

События разворачиваются в одном мире с Микки, но начинаются за несколько лет до появления самого Микки в этом мире.