Категория С-2

Позвольте, почтеннейшая публика, представить вам одного московского литератора. Впрочем, слово «литератор» здесь будет такой же неуместной позолотой на ржавом гвозде, как, скажем, титул «зодчий» для бобра, возводящего хатку из речного мусора. Назовём его скромнее — сочинителем.

Имя нашего героя было Анатолий Артемович Верещагин, но в той, единственно важной для него реальности, что плескалась синим светом по ту сторону монитора, он был известен под именем грозным и сладко рокочущим — Владыка Смертослав. Две эти личности уживались в одном теле так же мирно, как в коммунальной квартире уживаются праведник и алкоголик, — то есть, почти не соприкасаясь.

Тело, служившее вместилищем для этих двух сущностей, было весьма значительно. Анатолий Артемович представлял собой рыхлую гору, едва помещавшуюся в своё игровое кресло, которое он именовал не иначе как «троном». Кресло это, купленное по акции, уже давно жило в предчувствии беды, отвечая на каждое движение своего хозяина жалобным, предсмертным скрипом.

Обитал наш герой в однокомнатной квартире на окраине, в панельном чудище, чьи стены, казалось, впитали в себя всю тоску и безысходность спального района. Комната его была не просто жилищем, а скорее… логовом. Воздух в ней был густым и слоистым: внизу стелился дух немытых полов и вчерашних носков, в середине плавал аромат остывшей пиццы и дешёвого, химозного энергетика, а под потолком висела тяжёлая нота пыли, не тревожимой годами.

Единственным солнцем в этом мире был монитор. Он-то и освещал алтарь, на котором еженощно творилось священнодействие. Алтарём служил протёртый стол, а священными сосудами — заляпанная клавиатура и мышь, отполированная до блеска его потной ладонью.

Всякий роман, верите ли, есть документ, скрупулёзно составленный автором для предъявления на некоем высшем суде. Анатолий Артемович составлял свой документ с усердием архивариуса. Вот уже пятый год он плёл бесконечное полотно своего главного труда, саги под названием «Репликатор: Галактический Гарем».

В эту самую ночь, когда над Москвой висела душная и беззвёздная тьма, Владыка Смертослав был в ударе. Его пальцы, белые и пухлые, порхали над клавиатурой. На экране, в сиянии магических рун, его герой — бывший системный администратор Анатолий, а ныне Архимаг-Нагибатор Смертослав — совершал очередной подвиг.

«…Смертослав усмехнулся, глядя, как поверженный Повелитель Хаоса рассыпается в пиксельную пыль. "Жалкая бета-версия", — бросил он, и его голос, усиленный Артефактом Всевластия, заставил горы содрогнуться. Из-за колонны выбежала дрожащая принцесса Грудания (раса: эльф, грудь: 5-й размер, лояльность: максимальная). "О, Смертослав! — пролепетала она, прижимаясь к его стальному торсу. — Ваша сила так... так абсолютна!" "Это не сила, — поправил её Архимаг, закидывая на плечо только что выпавший из босса Легендарный Меч +200 к харизме. — Это системный подход"».

Анатолий Артемович откинулся на спинку скрипучего кресла и удовлетворённо хмыкнул. Хорошо. Динамично. И главное — понятно. Читатель любит, когда ему понятно. Он не любит теней, сомнений, горького привкуса реальности. Он любит системный подход.

Дописав сцену, он перечитал её и недовольно поморщился. Сухо. Коряво. Слова скрипели, точно несмазанные петли. Мучиться? Увольте. Анатолий Артемович открыл новую вкладку — окошко чата с его тайным помощником, «Нейро-Пифией». Он скормил машине свой вымученный абзац, сопроводив его лаконичным приказом: «Сделай эпичнее. Больше пафоса и трагедии».

Машина изрыгнула безупречный, отполированный до блеска текст:

«…"Повелитель Хаоса обратился в прах у твоих ног, но тень его лежит на этом мире", — прошептала принцесса Грудания, и слеза, чистая, как утренняя роса, скатилась по её щеке. "Не плачь, дитя звёзд, — отвечал Смертослав, и голос его был подобен грохоту обрушивающихся миров. — Пока горит огонь в моём сердце, ни одна тень не коснётся тебя. Это не просто сила. Это моя клятва. И моё проклятие"».

Анатолий Артемович испытал мгновенное облегчение, то самое, что чувствует трус, избежавший поединка. Одним щелчком мыши он заменил своё корявое творение на этот стерильный бриллиант.

Он потянулся к коробке с пиццей, но кусок показался ему каким-то картонным. Странная, необъяснимая усталость вдруг навалилась на него. Синий свет монитора вдруг показался ему нестерпимо холодным. А тень в углу комнаты, обычно смирная и незаметная, вдруг стала гуще, словно в ней таилось нечто большее, чем просто отсутствие света. Она обрела глубину, и из этой глубины на нашего сочинителя кто-то или что-то смотрело. Смотрело без любопытства, без злобы. А с холодным, методичным интересом дегустатора.

Впервые за долгие годы Владыке Смертославу стало страшно. И страх этот был не просто тревогой, а чем-то физическим, осязаемым — будто в груди у него ворохнулся и застыл тугой, ледяной комок. Страх, который нельзя было победить, получив новый уровень.

Пытаясь стряхнуть с себя это липкое наваждение, презрительно хмыкнув собственной трусости, Владыка Смертослав решил совершить жест — жест хозяина, владыки. Он решил утвердиться в своём ничтожном величии и победоносно откинулся на спинку своего «трона». И тут-то свершилось предательство. Кресло, годами терпевшее его грузную тушу, издало последний, отчаянный хруст, похожий на треск ломающейся кости. Пластиковая ножка подломилась.

На мгновение Анатолий Артемович завис в воздухе, как персонаж дешёвого мультфильма, с тем же недоумением на лице. А затем гравитация, этот самый неумолимый закон реальности, вступила в свои права. Рыхлая гора его тела обрушилась на пол с глухим, влажным стуком. Удар был несильным, но для изношенного организма, привыкшего к неподвижности, он оказался фатальным. Тот самый ледяной комок в груди — тромб, вскормленный малоподвижностью и энергетиками, — сорвался со своего места и устремился в путешествие, в конце которого была точка.

Прощальным видением Анатолию Артемовичу досталась не архангельская труба и не лик скорбящей матери, а иллюстрация к только что «завершённой» им главе, сиявшая на экране монитора. Он видел её теперь под самым унизительным углом, снизу вверх, мимо скоплений пыли под столом.

С экрана, с безучастным взглядом манекена, на своего создателя взирала его муза, принцесса Грудания. Её поза, полная противоестественной, вычурной гибкости, была воплощением холодного, выверенного соблазна. Всё в ней казалось безупречным, если не считать досадной оплошности: правая длань, покоившаяся на гигантской обнаженной груди, насчитывала семь пальцев, а левая, обнимавшая бедро, — всего три.

С этой странной арифметикой в угасающем сознании Анатолий Артемович и почил. Затем свет померк.

В наступившей тьме началось движение. Его словно втягивало в узкую, тугую трубу. Длилось это мгновение или вечность, но когда всё закончилось, он обнаружил себя сидящим на жёстком стуле в длинном, узком коридоре, залитом безжалостным белым светом. В нос ударил резкий, стерильный запах хлорки.

Перед ним за конторкой сидел гражданин в безупречно сером.

— Анатолий Артемович Верещагин? — произнёс он голосом диктора. — Он же — Владыка Смертослав. Серия «Репликатор…».

Гражданин сверился с планшетом, где, очевидно, был весь протокол последней ночи Анатолия Артемовича.

— …с использованием «Нейро-Пифии» для генерации текста и сопутствующего графического контента. Да, всё сходится. Вашему продукту присвоена категория «С-2: симулякр вторичной переработки, с визуальными артефактами». Вам назначена вечная диета в соответствующем секторе. Прошу.

Он плавным жестом указал на серую дверь в конце коридора. На ней висела скромная табличка: «ОБЕДЕННЫЙ ЗАЛ».

Серая дверь открылась сама собой, беззвучно, как пасть хорошо воспитанного крокодила, и он, покорно, словно телёнок на верёвочке, шагнул внутрь.

Это был зал. Он уходил вдаль, теряясь в серой, гудящей под потолком мгле, и, казалось, другому его концу полагалось находиться где-нибудь в районе Варшавы, не ближе. Бесконечными рядами тянулись столы, покрытые унылой клеёнкой. За ними сидели, ссутулив спины, мириады теней, и от этого несметного множества не исходило ни звука, кроме одного — мерного, шаркающего скрежета тысяч ложек о пластик.

Гражданин-раздатчик, что встретил его в коридоре, бесшумно проводил его к свободному месту. Анатолий Артемович, ошарашенно оглядываясь, осмелился прошептать:

— Позвольте… Что это за место? Что здесь подают?

Раздатчик поправил свой безупречный серый галстук и ответил с вежливой усталостью человека, повторяющего одно и то же тысячный год подряд:

— Это Обеденный Зал, гражданин Верещагин. А подают здесь то, что вы производили при жизни. Душа, знаете ли, тоже имеет свой… метаболизм. Она поглощает впечатления, переваривает их, а затем извергает. В вашем случае — романы. Мы лишь материализуем конечный продукт и подаём к столу. Согласно присвоенной категории.

С этими словами он кивнул коллеге, что катил мимо тележку с металлическими баками. Раздатчик зачерпнул из одного бака и с лёгким стуком поставил перед Анатолием Артемовичем пластиковую миску.

— «Эссенция Творческая, категория С-2, по-верещагински», — объявил он. — Приятной дегустации.

И тут только Анатолий Артемович, глядя на свою порцию, а затем на соседей, начал понимать весь ужас открывшейся ему гастрономической перспективы. Вон, в трёх рядах от него, давился чем-то чёрным и зернистым, похожим на смолу с песком, Ярополк Бешеный. А чуть поодаль, ковыряя в тарелке приторно-розовую, тягучую слизь, плакала Леди Аметист. Каждый ел своё. Своё родное. Конечный продукт.

Он перевёл взгляд на свою миску. Блюдо представляло собой однородную массу цвета застарелого какао, с глянцевым отливом. Благоухало оно смесью ванили и чего-то острого, химического, что напомнило ему о до тошноты знакомом, въевшемся в память вкусе энергетика «Ядерная вишня». И, разумеется, блёстки. Радужные, весёленькие блёстки, рассыпанные по поверхности с щедростью пьяного кондитера.

Дрожащей рукой он взял пластиковую ложку. Она была неприятно лёгкой, почти невесомой. Он зачерпнул. Масса поддалась неохотно, с вязкостью обойного клея.

Зажмурившись, он отправил ложку в рот. Он ожидал огня, серы, вкуса греха, палёной плоти, чего угодно, что полагается по прейскуранту преисподней!

А получил, помилуйте, вкус ваты.

Во рту у него не оказалось ровным счётом ничего. Ни горечи, ни сладости, ни соли. Лишь мёртвая, инертная текстура, отдалённо напоминавшая размокший картон, и навязчивый, несмываемый призрак той самой «Ядерной вишни». И тут на зубах хрустнуло. Блёстка. Совершенно несъедобная.

В тот миг Анатолий Артемович, глядя на радужный квадратик, который он выплюнул на стол, понял всё. Этот картонный вкус — это были его диалоги. Этот химический запах — его вымученные описания. А эти дурацкие, хрустящие блёстки — его «легендарные мечи» и «эпические артефакты».

Это был его роман. Его собственный, переваренный потусторонним метаболизмом, конечный продукт. Он обвёл взглядом тысячи теней, уныло скребущих ложками по мискам. Ярополк Бешеный ел свою бесконечную битву, Леди Аметист — свои розовые вздохи. А он, Владыка Смертослав, ел свой «системный подход».

И вдруг понял: эта ложка — всего лишь первая страница. Первая проба. А впереди ждал весь цикл целиком.

Прошёл, надо полагать, день. А может, и год. Или, чем чёрт не шутит, целое столетие. Время в этом сером зале вело себя самым неприличным образом — оно попросту отсутствовало. Единственными часами служили миски: вот она пуста, и в тот же миг рядом бесшумно вырастает гражданин-раздатчик и наполняет её снова. Цикл, отточенный до дьявольского совершенства.

Анатолий ел. Ел и жевал, с усердием каторжника и смирением вола. Ему казалось, что он проглотил уже весь первый том своего «Репликатора». Потом второй. Потом третий. Вкус не менялся.

Он огляделся. Вон, рядом Ярополк Бешеный хрустел своей смолой, будто каменным асфальтом. Чуть поодаль Леди Аметист ловила ложкой приторные сердечки из розовой жижи и всхлипывала.

Через ряд FurMagnus — долговязый, с клоками меха на скулах и странным хвостом, торчащим из-под стула. Его миска пахла зверинцем: бурая масса густо перемешана с шерстью, хрящами и чем-то ещё, смутно напоминавшим человеческое. Изредка всплывало ухо, коготь или хвостик с бантиком. Он жевал с закрытыми глазами и довольно урчал, покачиваясь всем телом, будто вкушал рай, давно им вымечтанный.

Поодаль FanficQueen88 жадно орудовала ложкой. В её миске был фарш из обрывков — кости, клочья слов, мясные куски, ещё пахнущие чужими блюдами. Видно было: часть выловлена прямо из соседних мисок. Тут торчал кусок смолы Ярополка, там — розовый комок киселя Леди Аметист, сверху — клочок шерсти FurMagnus. Она заглатывала всё подряд, торопливо, с хриплым шёпотом: «Моё, моё!» — и едва не давилась от жадности.

А в углу сидел DarkNoir, мрачный как похоронный катафалк. В его миске чернела густая жижа с пеплом и мёртвыми мухами. Запах был таким, что даже демоны шарахнулись бы. Но он ел медленно, смакуя, и на лице его проступала гордая скорбь.

Анатолий рискнул:

— Господа… может, хватит? Мы ведь… писатели… коллеги…

Но его не услышали.

— Тише, — прохрипел Ярополк, давясь песком. — Сюжет рушишь.

— Не мешай, у меня как раз кульминация! — взвизгнула Леди Аметист, чавкая сердечком.

FurMagnus прижал к себе миску, зашипел и, не открывая глаз, продолжил жевать, словно опасался, что у него отнимут.

И снова зал наполнился скрежетом — тысячами ложек о пластик. Это был их вечный метроном.

Анатолий ел тоже. Ел своё — липкую, сладковатую кашицу с блёстками. Ел очень долго. Сначала он пытался считать — десять, сто, тысячу ложек. Потом числа размылись, исчезли. День сменял ночь, ночь растворялась в дне, и вскоре не осталось ни дней, ни ночей, а только один нескончаемый звук — шарканье ложек по пластику, равномерное, как скрежет вечности. На этом монотонном фоне, ставшем единственной мерой времени, одна из длинных стен Обеденного Зала вдруг дала сбой. Не треснула, не распахнулась, — а будто выключилась, и за помутневшим, как старое стекло, экраном проступила чужая, яркая картинка. Запах хлорки отступил на полшага...

Раздатчик, не меняя хода, поставил у стены табличку — деловито, как ставят стакан под капающий кран:

ОПТИЧЕСКИЙ ПРОСВЕТ. КАТЕГОРИЯ «А». НЕ ВМЕШИВАТЬСЯ.

Тележка с баками покатила дальше.

За стеной обнаружился зал иного устройства. Не пластик и хлорка, а чад камина, дубовые столы, теснота, жар и гам. Здесь ели не массу, а пищу: рёбра, кишки, корки; хлебом вытирали кровь и не извинялись. Шум стоял голосовой, с тостами и песнями; огонь бросал тени, и тени участвовали.

Лица узнавались без подписей. Рабле громогласно хохотал и жевал честно, без манерности. Де Сад резал тонко, как хирург, и ел без позы. Гоголь вытирал усы капустным листом, морщился от вина и снова — к мясу. Значение имели не фамилии, а свойство материи: у этих господ слово при жизни обретало плоть, и теперь плоть лежала перед ними — соус держался, корка хрустела, ремарка не расползалась.

Во главе стола сидел Дьявол. Рогов не предъявлял; фрак, белая сорочка, на манжете аккуратная чернильная клякса — след ремесла. В бокале — чёрное, слегка густеющее вино. Говорил неторопливо, будто вёл литературный салон; шутил о пустяках, наливал, слушал. В сторону Обеденного Зала не смотрел вовсе, как ведущий, который не видит зрителей.

— За тех, кто отвечает за вкус, — произнёс он голосом maître d’hôtel. — Прочим — диета по регламенту.

Кружки грохнули дружно. Здесь шарканье лишь на миг сбилось и вернулось к размеру.

FanficQueen88 дёрнулась в сторону просвета, рывком выудила из миски соседки чужой розовый комок и проглотила, сипло прошептав привычное «моё». FurMagnus навис над бурой похлёбкой, втянул хвост под стул и ускорил ложку, будто боялся санитарного отбора. DarkNoir позволил себе скупую, как волос на бритве, усмешку и сделал очередной траурный глоток своей чёрной жижи.

Анатолий смотрел. Там ели мерзость — но это была еда. Здесь жевали массу — и это не была еда. Мысль сложилась сама, без украшений: адов несколько. Тем, у кого слово при жизни обрастало мясом, — пир собственного продукта. Тем, у кого выходила целлюлоза с блёстками, — каша без вкуса, непрерывно. Вслед за этим легла вторая, холоднее: Дьяволу до него нет дела. Он не достоин даже дьявольского внимания.

Он поднялся. Ложка глухо ткнулась в клеёнку и осталась лежать, как печать мимо рамки. Сделал шаг к светлому пятну. Пока держался на месте — плёнка оставалась прозрачной; локоть коснулся — и стекло тут же помутнело, будто на него подали напряжение. Тамошний огонь прикусил язык и тотчас заговорил снова.

Рядом без суеты возник Раздатчик. Рука — тёплая, административная — вложила ложку обратно.

— Просьбы о переводе в сектор «А» отклоняются автоматически, — сообщил он тоном, в котором слышался пункт инструкции. — Категория: «С-2». Питание: непрерывное.

Уговаривать не требовалось; достаточно было формулировки. Табличка у стены едва качнулась и встала ровно.

Картинка за плёнкой свернулась — не хлопком, а тихим щелчком, как снятая с аппарата киноплёнка. Дым исчез. Хлорка и «Ядерная вишня» заняли прежние позиции, как мебель после плановой уборки.

Он попробовал внутри собрать слова из старого набора — «несправедливо», «почему», «пустите» — и услышал знакомую плоскость, ту самую, от которой в прошлой жизни спасала правка Нейро-Пифии. Здесь правок не предвиделось. Здесь предвиделась процедура.

Анатолий сел. В миске — всё та же послушная пластиковой ложке паста. На её поверхности, как и тогда, застыла одинокая радужная блёстка. Он на неё не посмотрел.

Это был его роман. И он знал, что на каждой новой странице его ждёт всё тот же вкус. Не огня, не серы, а лишь бессмысленная, картонная вата, сладковатая от химии и хрустящая от блёсток.

Системный подход. Процедура. Категория «С-2». Питание — непрерывное.