Катрина Блэквуд: Игра в тени

Рука затекла так, что пальцы онемели.

Трина перехватила Лиру, переложила с правой на левую. Девочка всхлипнула во сне, дернула ногой, чуть не вывернулась. Тяжелая. Два года, а уже пятнадцать килограмм, вчера взвешивала в поликлинике на автоматических весах, медсестра сказала — крупный ребенок, хорошо кушает. Хорошо кушает. Если бы она знала, чем Трина кормит эту мелкую. Синтетическим молоком, дешевыми кашами, иногда бананами, если удавалось урвать на рынке по акции. Последний раз бананы были две недели назад, Лира съела за один присест три штуки и потом икала.

Лира во сне чмокнула губами, палец выскользнул изо рта, по подбородку потекла слюна. Трина вытерла ее краем куртки. Куртка старая, драная, на локте заплатка, которую она сама пришила кривыми стежками. Нитки торчали, заплатка отклеивалась по краям.

За стеклом смотровой галереи кипела своя жизнь.

Внизу, в посадочной зоне, народ толкался у трапа. Багажные дроны сновали, цепляя друг друга контейнерами. Один задел другого, тот перевернулся, из него посыпались какие-то коробки. Грузчик замахал руками, заорал. Дрон мигнул красным и замер. К нему уже бежал техник в синем комбинезоне, с планшетом в руках.

— Твою мать, — донеслось снизу. — Опять этот хлам!

Кто-то засмеялся. Женщина в длинном пальто, стоявшая у стойки, обернулась, посмотрела в сторону шума, потом снова уткнулась в телефон.

Трина смотрела в конец очереди.

Он стоял там. В этой дурацкой армейской куртке, которую мать купила ему на вырост, и теперь рукава были коротковаты, из-под них торчали запястья, худые, с выступающими косточками. Рюкзак за спиной, в руках маленькая сумка. Он оглянулся.

Увидел ее.

Улыбнулся.

У нее перехватило горло. Пришлось сглотнуть. Слюна была горькой, утром пила дешевый растворимый кофе, он всегда оставлял после себя этот привкус. Еще и есть хотелось. Вчера не ужинала, оставила последние крекеры Лире.

— Ма-ам? — Лира открыла глаза, мутные со сна. — Мам, мы где?

— Тихо, спи.

— Не хачу спать. — Лира завертелась, уперлась кулаком ей в ключицу. Больно. Кулачок маленький, а бьет сильно. — Хачу домой.

— Сейчас. Домой скоро.

Трина прижала ее крепче, чтобы не вырывалась. Лира засопела, но замолчала — то ли устала, то ли поняла, что бесполезно. В последнее время она стала понимать это чаще. Может, рано взрослеет.

Алан уже поднимался по трапу. Но на середине остановился, обернулся еще раз. Поднял руку.

Трина подняла руку в ответ. Ладонь дрожала. Она сжала пальцы в кулак, потом разжала — бесполезно, все равно дрожит. Прижала ладонь к затылку Лиры, делая вид, что поправляет капюшон.

— Дядя Алан? — Лира вдруг уставилась на трап. — А дядя Алан куда?

— На работу.

— А он вернется?

Трап зашипел, начал подниматься. Гидравлика выла, как раненая. Обшивка корабля сомкнулась, стирая его лицо. Сначала пропала улыбка, потом глаза, потом весь он.

— Не знаю, Лира.

Она сказала это и удивилась своему голосу. Спокойный. Ровный. Будто не про него.

Лира дернулась, пытаясь разглядеть, куда делся дядя. Не увидела, заныла.

— Хочу к дяде Алану!

— Его нет.

— Ку-уда он де-елся?

Звездолет отстыковывался медленно, как больной. Двигатели зажглись тускло-оранжевым, потом ярче, потом так, что стало больно смотреть. Лайнер пополз в сторону, в черноту, оставляя за собой дрожащий воздух.

— Улетел, — сказала Трина.

Лира заплакала. Громко, навзрыд, как умеют только маленькие дети, когда рушится их маленький мир. Слезы текли по щекам, смешивались с соплями, затекали в рот.

Трина стояла и смотрела, как корабль уходит в стратосферу. Затылок замерз — сзади дуло из вентиляции. Холодный воздух забирался под воротник, по спине побежали мурашки. Она прижала ладонь к затылку Лиры, прикрывая. Ладонь была холодная, пальцы онемели совсем.

— Там дядя Толик? — Лира всхлипывала, размазывая слезы по щеке. — Дядя Толик летит?

— Не знаю, Лира.

— А дядя Алан летит?

— Летит.

— А он вернется?

— Я не знаю.

Корабль стал точкой. Потом точка исчезла.

Лира затихла, уткнулась носом в плечо. Сопли текли по куртке, оставляя мокрый след. Трина вытерла их рукавом своей куртки. Рукав был грязный, но какая разница. Лира пахла потом и детским шампунем, дешевым, купленным на распродаже.

Она повернулась и пошла к выходу.

Ноги гудели. Она прибежала сюда за час до посадки, боялась опоздать. Бежала по переходу, чуть не упала, Лира на руках заорала. Теперь ноги ныли, особенно левая, в голеностопе. Где-то там, под кожей, ныло тупо, навязчиво.

В спину дуло.

— Девушка, проход! — Грузчик с тележкой, доверху забитой контейнерами, чуть не въехал в нее. — Стоять тут нельзя!

Она отступила к стене. На контейнерах — надписи, какие-то цифры, «Kerr Dynamics», «класс 3». Мимо прошли двое в форме. Один зевнул, прикрывая рот кулаком, второй говорил по рации:

— Да, принял. Да, на месте. Сейчас.

Где-то наверху, за стеклянным куполом, мигали огни. Автоматический голос бубнил про рейс до Тау Кита. У стойки информации женщина в длинном пальто орала на сотрудницу:

— Вы понимаете, сколько это стоит?! Я требую начальника! Немедленно!

Сотрудница, с лицом, которое ничего не выражало, отвечала:

— Мы приносим извинения за доставленные неудобства. Ваш багаж будет отправлен следующим рейсом.

— Следующим?! У меня там документы! Контракты! Вы хоть понимаете...

— Мы приносим извинения.

Женщина замахнулась сумкой, но охранник-дроид подкатил ближе, заслонил сотрудницу. Женщина отступила.

Трина прошла мимо. Двери лифта открылись, она вошла, нажала кнопку.

В лифте пахло пластиком и чужим потом. Кто-то пролил кофе, на полу темное пятно, липкое, подошва прилипала. Лифт дернулся и пополз вниз.

Лира засопела — уснула. Сопли пузырились из носа, раздувались и опадали. Трина вытерла их пальцем, вытерла палец о штанину. Штанины были мокрые — утром по дороге в порт она наступила в лужу.

Цифры этажей сменяли друг друга. 23... 19... 14... В глазах рябило.

Она закрыла глаза.

— Эй, красавица.

Голос сзади. Она не оборачивалась. В отражении стальных дверей увидела двоих. Молодые, лет по двадцать. Куртки кожаные, татухи на шеях — драконы какие-то кривые, дешевые, наверно, в подпольном салоне делали. У одного на пальце перстень с черепом, тусклый металл.

— Слышь, оглохла?

Один шагнул ближе. Пахло от него дешевым алкоголем и сигаретами. Перегар, смешанный с потом.

— Может, проводить? А то одной с ребенком...

— Отвали, — сказала она.

Не обернулась. Смотрела на двери.

Парень замер. Секунду стоял, потом сплюнул на пол, к пятну от кофе. Плевок был густой, темный.

— Пошли, — дернул второго. — Ненормальная.

На третьем этаже они вышли.

Трина осталась одна. В ушах гудело. Она нажала кнопку семнадцатого этажа, хотя она уже была нажата.

Двери открылись.

Коридор пах жареной рыбой. Кто-то жарил рыбу, этот запах въелся в стены, в ковровую дорожку, в воздух. Горела только каждая третья лампа, в конце коридора темно. Из-за двери напротив доносилась музыка — дешевое радио, голос ведущего, реклама кредитов под низкий процент.

Она дошла до своей двери. Краска облупилась, кто-то нацарапал гвоздем «Здесь был Вася» и непонятный значок, похожий на свастику, но не свастику, а что-то другое. Замок заедал — надо было нажать посильнее и чуть вверх.

Она нажала. Дверь открылась.

В комнате пахло сыростью. Окно выходило в стену, там всегда было сыро. Стена была серая, в разводах, по ней стекала вода после дождей. Она опустила Лиру на диван, продавленный, с торчащими пружинами, которые она пыталась заткнуть тряпками. Прикрыла пледом — старым, колючим, пахнущим нафталином. Лира перевернулась на бок, сунула палец в рот и засопала ровнее.

Трина прошла на кухню.

В раковине гора посуды. Тарелки с остатками каши, кружки с чайными разводами, ложки, вилки. На столе крошки, пустая кружка, внутри муха плавает, утонула вчера. Муха была крупная, черная, лапки растопырены.

Холодильник гудел с перебоями. Звук то нарастал, то затихал, будто он задыхался. Она открыла его.

Полупустая пачка синтезированного молока. Засохший сыр, края завернулись, пожелтели. Банка паштета, открытая, по краям засохшая масса, коричневая, с трещинами. На полке, где должны быть овощи, — луковица, проросшая, зеленые перья торчат вверх, уперлись в потолок холодильника.

Она захлопнула дверцу. Холодильник вздрогнул, загудел громче, потом снова стих.

Прислонилась спиной к стене. Сползла по ней вниз, на линолеум. Линолеум был липкий — вчера пролила компот и не вытерла как следует. Компот был дешевый, синтетический, Лира его любила, а он оставлял липкие пятна.

Села, обхватила колени руками.

И тут начало.

Не плач — судорога. Тело само выгнулось, из груди вырвался звук, будто кто-то ударил. Она зажала рот рукой, чтобы не разбудить Лиру. Тряслась в тишине. Слезы текли по лицу, попадали в рот, соленые, противные. Нос заложило, пришлось дышать ртом.

— Алан, — прошептала она в мокрую ладонь. — Алан.

Имени не было в квартире. Только гул холодильника, сосед сверху затопал, заорал на кого-то, баба заверещала в ответ. Потом что-то упало, тяжелое, с грохотом. Тишина упала снова.

Она сидела на полу, наверное, час. Может, больше. Затекла спина, нога затекла, пришлось переложить. Линолеум холодил задницу, даже сквозь джинсы.

Потом встала.

Умылась холодной водой в ванной. Вода текла ржавая первые секунды, потом ничего. Вытерлась жестким полотенцем — кожа покраснела, защипало.

Посмотрела в зеркало.

Глаза опухшие, красные. Волосы растрепались, свитер мятый, на плече пятно от Лириных соплей, уже высохшее, коркой. Губы сжаты в нитку.

— Дальше, — сказала она отражению. — Дальше, Кэтрин. Дальше.

Голос хриплый, сорванный.

Она кашлянула, поправила свитер, пригладила волосы рукой.

Взяла со стола телефон, глянула на баланс. 213 кредитов. На три дня, если экономить. Надо искать работу. Надо думать о Лире. Надо жить.

Она прошла в комнату, села в кресло у окна. За окном была стена, серая, в разводах, с темными потеками. Видно было только кусок неба сверху — если откинуть голову. Небо было серое, в тучах.

Она сидела и смотрела на стену до утра.

ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

В кабинете гудел кондиционер.

Гул был ровный, монотонный, иногда прерывался щелчком, когда система переключала режим. Трина сидела за столом, перед развернутым голографическим экраном. Сорок три непрочитанных сообщения, два запроса на совещание, отчет по бюджету, который надо подписать до вечера, и мигающий вызов от департамента безопасности. На стене за спиной плазменная панель с новостями — без звука, только картинка и бегущая строка. Сейчас показывали заседание Галактического Совета, спикер что-то вещал, размахивая руками.

Она смотрела на фотографию в рамке. Лира. Четырнадцать лет. В школьной форме, с ранцем, смешная, вихрастая, улыбается во весь рот. Три года назад. Сейчас Лира не улыбалась так. Но об этом потом.

Она отхлебнула кофе. Горячий, обжигающий. Чашка тонкая, фарфоровая, приятно грела ладонь. Кофе был настоящий, молотый, доставленный с другой планеты. Она чувствовала разницу — этот не обжигал горло химией, а мягко обволакивал.

На столе, рядом с планшетом, лежал маленький пистолет. «Вепрь-7», компактный, на три заряда. Она проверила его утром, машинально, как чистила зубы. Положила рядом, чтобы был под рукой.

Интерком зажужжал. Секретарь — молодой, гладкий, в безупречном костюме, голос ровный, как у дроида:

— Госпожа Блэквуд, звонит господин Кроу. Говорит, срочно. Соединить?

— Нет.

— Но он настаивает...

— Я сказала — нет.

Пауза. Секунд пять тишины. Потом:

— Слушаюсь.

Интерком погас. Она допила кофе, поставила чашку на блюдце. Посмотрела на часы. 08:15. Восемь утра, а уже... Губернатор Восс со своим человеком, бюджет урезали, Кроу со своими делами. В углу стола мигал еще один сигнал — напоминание о встрече с департаментом энергетики в 11:30. На подносе стояла нетронутая тарелка с завтраком — есть не хотелось.

В кармане пиджака завибрировало.

Она достала коммуникатор. Личный. Тот, номер которого знали только трое. Лира. Кроу. И...

Оповещение из системы безопасности космопорта. Автоматический триггер на ветеранов.

Корвин Алан, 33 года. Позывной «Клип». Последнее место службы: Контрактный корпус. Статус: ветеран.

*Рейс «Медея-7», посадка 08:45, терминал 3.*

Чашка дрогнула в руке. Кофе плеснул на стол, темным пятном расползся по отчетам. Бумага потемнела, чернила поплыли, размазывая цифры.

Трина смотрела на имя.

Пятнадцать лет.

Пальцы сжали коммуникатор так, что побелели костяшки. В груди что-то сжалось, потом отпустило, и стало пусто. Звон в ушах усилился. Она не заметила, как перестала дышать, пришлось сделать вдох — резкий, со свистом.

Интерком снова ожил:

— Госпожа Блэквуд, через двадцать минут совещание с губернатором. Ваш отчет...

— Отмени.

— Простите?

— Отмени совещание. Скажи, что я заболела.

Пауза. Секунд десять тишины.

— Но... госпожа Блэквуд...

— Я сказала — отмени. — Голос ровный. Она сама удивилась, как ровно он звучит. — И подготовь машину. К восьми тридцати.

— Слушаюсь.

Она встала. Кресло откатилось, стукнулось о стену.

Подошла к окну. Город внизу — серый, огромный, в дымке утреннего смога. Высотки, аэромобили, рекламные голографы, мигающие огни. Где-то там, в порту, через полчаса приземлится корабль. Он приземлится, и оттуда выйдет он.

Она провела пальцем по стеклу. Стекло холодное. Палец оставил мутный след.

В отражении — она. Пиджак дорогой, от Armani, куплен в бутике на Восьмой линии. Макияж безупречный, ни одного лишнего волоска, глаза подведены так, что кажутся больше. Волосы уложены в строгую прическу — ни один волосок не смеет выбиться. Глаза, которые ничего не выдают.

Кто ты теперь, Кэтрин?

Та, что выла на кухне в общаге?

Та, что отправила мужа в тюрьму и спит с пистолетом под подушкой?

Та, что подставила коллегу, чтобы получить повышение, и до сих пор помнит его лицо?

Она смотрела на свое отражение, отражение смотрело на нее.

Потом она взяла со стола коробку. Старую, потрепанную, с ободранными углами. Открыла.

Там лежали письма. Сто пятьдесят конвертов, надписанных ее рукой. Ни одного штемпеля. Бумага пожелтела по краям, некоторые конверты расслоились.

Верхнее она написала вчера ночью. Три строчки:

«Я стала другой. Ты меня не узнаешь. И не надо».

Она скомкала его. Бросила в корзину. Бумажный комок стукнулся о пластик и замер.

Поправила пиджак. Взглянула на часы. 08:20.

В прихожей остановилась у зеркала. Провела рукой по волосам — ни один не выбился. Потом достала из ящика стола «Вепрь-7» — маленький, на три заряда, помещался в кармане. Проверила, заряжен. Вес знакомый, привычный. Сунула в кобуру под пиджаком. Кобура чуть натирала под мышкой, но она привыкла.

— Машина у подъезда, госпожа Блэквуд, — из динамика.

— Иду.

Она вышла, не оглядываясь.

На столе мигал экран с сообщениями. Где-то в системе безопасности мигал еще один сигнал: «Ларсен, Т. Освобождение досрочно. Дата прибытия: 12.03.6578». До этого оставалось три недели.

Она не знала.

В лифте пахло кожей и освежителем. Кресла, стены, пол — все черное, глянцевое, без единой пылинки. Цифры этажей сменяли друг друга. 32... 28... 24... 21...

Она закрыла глаза.

Вдох. Выдох.

Вдох. Выдох.

Тот самый парень, с которым они лазали по горам и воровали яблоки в старом саду.

Тот самый, который улетел за звездочками.

Вернулся.

А ты вернулась?

Ты где сейчас, Кэтрин?

6... 4... 2...

Двери открылись. Паркинг, тусклый свет, ряд черных служебных гравилетов с тонированными стеклами. Ее ждал тот, который с бронированными дверями. Водитель, мужчина лет пятидесяти с квадратной челюстью и пустыми глазами, открыл дверцу, подал руку. Она не взяла — скользнула в салон сама, легко, привычно. Запах кожи и чистящих средств.

— В космопорт. Терминал 3. Быстро.

— Понял.

Гравилет взмыл. Двигатели загудели ровно, без вибрации.

Она откинулась на сиденье, прикрыла глаза. Под веками — красные круги. Пальцы все еще помнили холод стекла.

— Госпожа Блэквуд, — водитель не оборачивался, — пробка на развязке, обойдем по верхнему уровню.

— Делай.

Город проплывал внизу. Высотки, голографы, вереницы аэромобилей. Люди спешили на работу, дроны-курьеры сновали между зданиями, где-то внизу открывались кафе. Нормальная жизнь.

Она достала телефон, набрала:

«Жди. Я приеду».

Стерла.

«Не знаю, зачем я еду».

Стерла.

«Алан».

Одно слово. Стерла.

Убрала телефон.

Гравилет снижался. Внизу — посадочные площадки, ангары, терминалы. Терминал 3, сектор С, VIP-вход. Она бывала здесь сотни раз — встречи, делегации, официальные приемы. Но сегодня все было по-другому.

— Прибыли.

Она вышла.

В лицо ударил ветер. Тот же, что пятнадцать лет назад. Холодный, с запахом керосина и металла. Ветер трепал волосы, но они были слишком коротки и залиты лаком, чтобы растрепаться.

Она сделала шаг к стеклянным дверям. Ноги несли сами.

Где-то там, в толпе встречающих, стоял он.

Она не знала, что скажет.

Она знала только одно: ноги несут.