Каурай. От заката до рассвета. Часть 1

Мертвецы скалились ему в лицо. Когда-то “потешное” войско князя Крустника – нынче груда почерневших костей. Никто в Хлебнах не ушел обиженным, когда Скоморохи с ведьмами рвали друг другу глотки.

Камни после побоища еще теплились, а пепел лежал куда ни ступи.

– Магия… – оглушительно зевнув, поприветствовал Каурая собачий череп, притороченный к седлу его кобылы, по кличке Красотка. Его глаза светились легким розоватым светом. – Я чувствую магию. Много магии…

– С добрым утром, Щелкун, – мрачно проговорил всадник, спешиваясь.

Магией действительно поработали изрядно. Каждый камень в деревне, наверное, наелся ею до отвала. Пройдет не так много времени, прежде чем на пепелище пожалуют мародеры, дабы поживиться тем, что не успел пожрать огонь. А затем и еще кое-кто, похуже. По округе бегает куча тех, кто предпочитает лакомиться костным мозгом и заедать печенью.

Когда Каурай коснулся земли, каблуки подняли целый столб теплившегося пепла, под которым смутно угадывался какой-то продолговатый предмет. Он поддел его сапогом, подхватил и задумчиво повертел находку в руках – пушистая метла на толстом черенке закружилась в пыльном воздухе. Он быстро, до хруста сжал черенок и треснул им оземь раз-другой. Снова пепел накрыл его едва ли не с головой.

Красотка с неодобрением покосилась на его чудачества и взволнованно зафыркала. Каурай похлопал ее по шее и быстро привязал метлу к переметным сумкам. Рядом с арбалетом и здоровенным двуручным мечом, еле намеченная гарда которого была намертво скреплена с ножнами.

Иной даже не подумал бы направлять лошадь в сторону этих руин – пристанища мародеров и одичавших собак, где путник не найдет ничего кроме пыли и неприятностей. Но всадник не смыкал единственный глаз уже несколько дней и Сеншес знает сколько недель не вылезал из доспехов. Под нагромождением мрачных туч, из которых за ночь не пролилось ни капли, пожарище служило ему путеводной звездой.

Отряхнувшись, одноглазый огляделся по сторонам – тихо, ни души. Только на площади на вкопанных в землю жердях болтались тела не угодивших Крустнику.

Когда-то и старый князь Владислав, его отец, любил баловаться чем-то подобным. Но молодой владыка феборский давно перещеголял родителя. В плохом смысле. Конечно, и почившему старику приписывали разные мерзости, но и подвигов у того было не счесть. Его сын, похоже, запомнится совсем другим.

С этим все ясно. Сначала Скоморохи вырезали деревню, а потом сами заняли место замученных жителей и пали в схватке с ведьминой упряжкой Адэ из Коха, Вдовьей плетью. Что это если не высшая справедливость?

Каурай криво усмехнулся и огляделся.

Ночная сеча щедро раскидала тела с краснеющим на груди гербом Феборского княжества. Солдат с черным змеем, недобро скалившимся с алого как кровь поля, не жалели – Скоморохов рвали на части, ломали, жгли и рубили, словно тряпичных кукол. Иного исхода ожидать было глупо, ведьмам незачем баловать вполсилы. Уж если дамочки вышли на охоту, урожай обещался знатный.

Воронье уже успело вдоволь полакомиться свежей плотью, но по счастью у некоторых трупов еще были глаза. Впрочем Каураю для “разговора” хватало и одного.

Он опускался на колени, стирал слой пепла с лица, и поднимал мертвецу веки. Пару ударов сердца он не двигался, и, приподняв повязку, внимательно вглядывался в навечно затухший зрачок. Затем шагал к следующему мертвецу, чтобы проделать тот же ритуал.

Ужасы ночной схватки заволокли его взор. Они повторялись от тела к телу и мало чем отличались. Полчища ведьм в небе. Огонь, кровь и крики. А потом быстрая, бесславная смерть. Либо от косы, либо от разрывания крючьями. Одного бедолагу так и вовсе подняли высоко в небо и порвали прямо на лету

– Хорошо они поработали, да? – завел свою обычную болтовню Щелкун, слышимую только одноглазому. – Упряжка Адэ свое дело знает. Жду не дождусь, когда мы сможем поболтать с ней как в старые времена. На языке мечей и огня. Я так давно не пробовал женской плоти… Так давно. Это все ты виноват! Плохо работаешь, опричник! Я уже который месяц в отключке, голодный! Где это видано?!

– Заткнись…

– И не подумаю! – злился Щелкун. – Где это видно? МЕНЯ? Голодным держать?..

– Заткнись, сказал… – процедил Каурай и насторожился – ушей коснулся посторонний звук – крик? Голос?

Он повел глазом вдоль разоренных домиков. Послышалось… или нервы, и так натянутые до предела бесконечной скачкой и болтовней этого черта, играют с ним в игры?

Но звук повторился – словно сквозь сон подвывал побитый пес, тихонько, но настойчиво. Значит, не послышалось. Каурай прислушался. Звук шел словно из-под земли, единственного места, которое огонь и железо миновали стороной. От колодца.

Небольшая башенка с покатой крышей примостилась неподалеку; ткни такую, сама развалится. С каждым шагом звук становился все отчетливей, и прежде чем отбросить крышку и глянуть вниз, Каурай если и мешкал, то лишь мгновение.

Эхо прокатилось до самого дна, где еле слышно плескалась и поблескивала черная вода.

– Эй, ты! Живой?

Мальчишка не ответил – только мигнули снизу две перепуганные звездочки.

– Ух, надо же! – восхищенно проговорил Щелкун. – Живчик! Повезло ему. Пойдем отсюда, а?

– Подними меня! – в отчаянии принялся голосить бедолага охрипшим голосом. – Пожалуйста, ради всех святых и смелых!

– Не реви! – бросил Каурай, пока резал веревку и мастерил петлю – едва ли у колодца скоро объявятся новые хозяева.

– Ты чего реально собрался спасать этого засранца? Да он поди заразный. Не глупи, слышишь?

Каурай не слушал болтуна – занимался веревкой. Другой конец удалось привязать к седлу Красотки. Кобылке сегодня еще придется потрудиться.

– Дяденька! Все отдам, ничего не пожалею, только вытащи меня отсюда!

Череп не отставал:

– Как же, не пожалеет он! Поди у тебя карманы каменьями набиты? Или ты дашь нам водички попить из своего колодца? Ахахах, дуралей.

Одноглазый сплюнул и ударил сапогом черепушку. Щелкун взвизгнул – то ли со смеху, то ли от обиды.

– Подмышками пропускай! – крикнул путник, когда петля шлепнула мальчишку по лбу.

А когда веревка натянулась, он ударил кобылу по крупу. Веревка затрещала, но вопреки его опасениям выдержала. Вскоре у краев колодца показалось мертвецки бледное лицо с налипшими на него рыжими прядями. Каурай помог, и только когда податливое и ледяное тело в рваном платье безвольно распласталось на земле, он заглянул в стеклянные глаза и с отвращением осознал, что вытащил наружу окоченевшее женское тело.

– Сеншес тебя побери!

– Мясо! – заверещал Щелкун. – Дай ее мне!

– Теперь меня, дяденька! – кричали из колодца.

– Не терпится стать следующим, а, малец?

– Что за шутки? – зарычал Каурай, заглядывая в колодец. – Тебе самому жить не хочется?!

– Хочется… Но я не мог оставить ее. Здесь.

Ругаясь себе под нос, одноглазый распутал петлю и вновь бросил ее в темноту. Веревка натянулась, и снова Красотке пришлось поднапрячься, прежде чем наружу не сунулись две дрожащие пятерни. Каурай сграбастал рыжеволосого мальчишку за шиворот и рывком вытащил наружу. Тот кубарем покатился по земле и сразу же бросился к телу, хватая мертвую за щиколотки, прижимаясь лбом к ее ногам и поливая слезами:

– Спасибо… спасибо, дяденька, что не бросил… – душили его горькие рыдания.

– За спасибо сыт не будешь… А она походу уже протухла. Нет уж, ешь ее сам.

– Не реви, – бросил Каурай мальчугану, запрыгивая в седло. – В живых еще кто-нибудь остался?

– Что?..

– В живых, говорю, есть кто-нибудь? Куда полетели ведьмы, знаешь?

Конопатое лицо, истерзанное слезами, непонимающе уставилось на грозного всадника. Мальчику на вид было годков двенадцать – тот возраст, когда уже сложно назвать его малышом, но и взрослым он станет нескоро. Почему-то он показался Каураю смутно знакомым, хотя он и не мог взять в толк, где их пути могли пересекаться.

– Да ничего он не знает. Ты только посмотри на него? Он там по-любому умишком тронулся. Ой, как нехорошо, ой, бедненький! Брось его, ему не до тебя…

– А, Чума! – выругался Каурай, когда мальчика начало выворачивать. Зрелище родной деревни, засыпанной пеплом, заваленной истерзанными телами, половина которых превратилась в пепел, повергло его в настоящий ужас.

– Давай руку!

– Зачем?.. – мальчик испуганно посмотрел на него.

– Поедем.

– Куда?..

– Куда?!

– Подальше отсюда, – сквозь зубы процедил Каурай, сдерживая горячее желание дать Красотке по бокам и умчаться прочь. И так слишком много времени потерял здесь… И ни на шаг не приблизился к цели.

– А она?.. – пацан как был, так и остался стоять на коленях, весь мокрый, оборванный, дрожащий и покрытый пеплом. – Как же Маришка?!

– Маришка с нами не поедет, – хихикнул Щелкун. Одноглазый только покачал головой.

– Нет… Нет! Мы должны забрать ее, нельзя ее так оставлять! – кричал мальчик уже на ногах, хватаясь за сбрую, глаза горели упрямством. – Нельзя, слышишь?! Это…

– А как насчет этих? Их тоже предлагаешь спасти? – кивнул Каурай на тела людей, засыпанных пеплом.

Не успели глаза мальчишки снова пробежаться по следам Скоморошьей ватаги, как он сложился пополам и принялся блевать по второму разу. Кажись, еще чуть-чуть и из него душа выпрыгнет.

– Бедный мальчик… – проскрипел Щелкун. – Был бы я его отцом, я бы его пожалел. Но я всего лишь череп. Какой с меня спрос?

– Забери хотя бы ее… – выдавил наконец мальчуган.

Каурай хмыкнул и дернул поводья, но мальчик снова вцепился в седло:

– Я могу бежать за лошадью! Только возьмите ее, похороните Маришку, пожалуйста. Я же обещал… Я… Я все, все сделаю для вас, дяденька. Обещаю!

– В самом деле? – ухмыльнулся Каурай и навис над мальчиком, словно черная гора, уставившись на него единственным глазом. – Сделаешь все?

Тот резко побледнел, словно его водой окатили. На глаза ему сразу попалась дюжина длинных штыков, которые свисали с портупеи по обе стороны пластинчатого нагрудника. И череп со светящимися глазами, и метла, покрытая пеплом, и тот страшный, огромный меч, который придется впору только палачу.

Вооруженный до зубов всадник схватил мальчика за шкирку и чуть дернул. Через мгновение у бедолаги был такой вид, словно он бы с удовольствием откусил себе язык – лишь бы взять свои слова обратно.

Но парень только кивнул, едва протолкнув вязкий комок в горло.

– Хороший мальчик, – кивнул Каурай и отпустил мальчугана, вновь задумавшись, где он мог его видеть...

Вдвоем они уложили несчастную Маришку кобыле на круп. Красотка рассерженно заржала, крайне расстроенная не только тем, что ее притащили на тлеющее пепелище, заваленное трупами, но и пытаются пристроить один из них ей на спину. Одноглазый оставил ее ворчание без внимания. На скорую руку привязал тело к седлу и тяжело взгромоздился на лошадь. Та недовольно фыркнула, но подчинилась. Пошла рысью.

Мальчишка, смахивая слезы, засеменил следом.

Хаты провожали гостей грозным видом почерневших окошек, выеденных пламенем. Соседние дома выдыхали бледный дымок, готовые вспыхнуть в любой момент. Дворы устилал девственно чистый ковер серого цвета, не тронутый ни единым отпечатком стопы. Кому посчастливилось выбраться наружу, нашли покой прямо посреди дороги. Красотка сама обходила эти грустные холмики, почти не отличимые от общего пейзажа разорения и смерти.

– Странный ты… – балаболил Щелкун. – И зачем тебе лишние сложности? Какой сейчас месяц на дворе? Август, или уже сентябрь? Помогая каждому встречному-поперечному кмету, ты до зимы не увидишь даже хвоста упряжки. Будешь ползать по сугробам, околеешь, бестолочь! Я тебя выкапывать не буду!

До околицы было рукой подать, когда мальчик неожиданно вскрикнул и побежал в противоположном направлении, поднимая вал пепла в воздух.

– Подожди, я сейчас! – воскликнул он, обернувшись, и едва не растянулся на земле.

– Ну наконец-то, – обрадовался череп. – Туда ему и дорога. Давай, бросай эту девку и поехали отсюда…

Каурай проигнорировал слова болтуна и, выругавшись, придержал лошадь:

– Ты куда собрался, засранец?!

Но мальчик уже скрылся за поворотом. Несся он с такой скоростью, как будто за ним увязалась вся ведьмина упряжка и Сеншес за компанию. Одноглазый злобно сплюнул, но развернул кобылу.

Босоногие следы мальчишки тянулись к небольшой хатенке, которой повезло пострадать чуть меньше прочих, и пропадали за порогом. Крыша дома, пусть и пострадала от огня, но еще держалась, исходя легким дымком. Каурай задержал Красотку у плетня, выждал немного и кликнул мальчишку, помянув пару раз его по матери за нерасторопность. Хатенка ответила ему гробовым молчанием.

– Может быть, он забыл суп на печи?

Каурай, разрываемый горячим желанием послушаться своего спутника – бросить труп на землю и умчаться подальше от этого трижды проклятого места, спешился и пересек двор. Он и сам не понимал, какой Сеншес держит его здесь, ведь это ни на шаг не приближает его к неуловимой Вдовьей Плети. Но что-то не давало ему просто так бросить мальчишку на произвол судьбы. В его глазах он уловил нечто смутно знакомое…

Не успел одноглазый оказаться в сенях, как из комнат раздался грохот. Он раскрыл дверь и оказался в жилой половине. Навстречу ему с веселым металлическим звоном вылетел тусклый медяк – не спеша монетка прокатилась по полу и звякнула о сапог.

Найти засранца труда не составило. Он стоял в углу мрачной, обгоревшей комнатушки, дрожал и не мог вздохнуть. Крупные капли слез катились по его подбородку. К шее был приставлен огромный мясницкий нож, который держал оборванец с бородатым, покрытым сетью шрамов лицом.

Каурай спиной учуял движение во дворе, сплюнул и глянул в окно. Мародер оказался не один – их человек десять не меньше. Самый смелый крутился у Красотки перед мордой и силился схватить ее за уздцы, пока его дружки перелезали через плетень, поблескивая ржавым железом ножей, топоров и набивок на дубинках.

А ведь Каурай до последнего надеялся, что ему сегодня повезет и не придется обнажать сталь. Ошибся.

– Не бросай... – пробормотал мальчик с глухой мольбой в голосе. Кровь струйка за струйкой катилась по его шее и смешивалась со слезами.

Договорить он не успел – Каурай бросил руку к портупее. В следующее мгновение мародера отбросило назад и припечатало к стене. Он дернулся и обмяк. Из глазного яблока торчал штык длинной в локоть: острие пробило череп и глубоко ушло в деревянную стену.

Оставив мальчика на полу забирать ртом воздух, одноглазый быстро вернулся в темноту сеней – в руках танцевали два длинных штыка, острые и хищные как когти гарпии.

Первого мародера он встретил на пороге. Наткнувшись в полумраке на горбатую тень, тот замахнулся бердышом, но по глупости задел им о низкую притолоку, это его и сгубило. Штыки распороли ему брюхо, глубоко закопавшись во внутренностях. Мародер булькнул, раскинул руки и застрял в дверях, пока кровь заливала ему сапоги. Когда Каурай вырвал штыки, тот покачнулся и рухнул на пол как подкошенный.

Следом в сени ломанулись сразу двое, подпираемые сзади еще парочкой дуболомов. Чертыхаясь на чем свет стоит, они перешагнули через своего горе-товарища и, поскальзываясь на натекшей крови, начали кричать и один за другим валиться на пол.

Каурай ощетинился штыками и методично вспарывал им животы, резал щиколотки, прошивал глотки и выбивал испуганные глаза. Трое мародеров расстались с жизнями за какие-то десять ударов сердца. Еще один бросился бежать, но, не успев сделать и пары шагов, рухнул навзничь со штыком, торчащем из спины. Одноглазый прижал его к полу, вырвал клинок и одним ударом прервал поток запоздалой мольбы о пощаде.

Их подельники столпились во дворе и не спешили соваться в дом, откуда доносились страшные, захлебывающиеся крики. Все затихло, а они все ждали, окликая мертвецов по именам.

Когда он вышел к ним, двое попятились. Еще парочка, обгоняя свои тени, пустилась наутек при виде того, как из темноты вылезает здоровенная глыба, поблескивающая металлом. Забрызганная кровью, злая и страшная, как сам Сеншес, она шагала на них, сверкая острой сталью.

Лишь один, дюжий бородатый боров, с воинственным рыком замахнулся на врага бердышом. Одноглазый ушел в сторону, разминувшись с разящим обухом, но не остановился – поднырнул медлительному мародеру под руку и сунул локоть стали под ребро. Тот крякнул и скривился, а штык уже выходил из него, щедро пуская алую кровушку. Подскачивший сбоку мародер думал огреть одноглазого дубинкой, но свалился от незатейливого тычка в лицо. Не успел он подняться, как и ему перерезали горло.

Последний оставшийся дурень дергался, сопел и стонал от страшной боли в руке, которую ему прокусила разозленная Красотка. В отчаянии он силился обнажить двуручный меч у ее седла, но тот не давался, словно приросший к родным ножнам. Череп качался на седле как маятник, осыпая недотепу последними словами и призывая кобылу куснуть его за яйца.

– Что, силенок не хватает? – ухмыльнулся одноглазый, не спеша вмешиваться.

Красотка изловчилась и изо всех сил сомкнула зубы на предплечье неудачника. Тот завопил, упал на колени и в отчаянии принялся отдирать лошадиную морду от своей израненной руки. Кобыла только выгнула спину и сильнее сжала челюсти, рассчитывая вырвать кусок мяса посочнее. Мародер истошно выл, упирался, взрыхляя землю сапогами, пытался попасть кулаком ей по морде. Все без толку.

– Дай помогу, – отозвался Каурай, поднял с земли бердыш и разнял их одним ударом.

Противник кубарем покатился по земле, а его отрубленная по локоть рука осталась в зубах Красотки. Та встряхнула мордой раз-другой, довольно всхрапнула и отбросила руку, слово гнилое яблоко.

– Не благодари, – похлопал ладонями одноглазый и вернулся в хату.

Мальчишку он нашел забившимся в угол. В трясущихся руках тот держал мясницкий нож, острие которого еще недавно готовилось рассечь ему сонную артерию. Глаза его были широко раскрыты.

И тут Каурай узнал этот взгляд. Он видел его в зеркале.