Кавалер чернил

Затерянный в унылой тишине уездных земель город Пшеск погружался в безотрадную серость позднего дня.
На отшибе, рядом с покосившейся оградой старого кладбища, высился дом пана Жлобека. Лавка его, в отличие от прочего Пшеска, процветала столь неуклонно, что иной раз казалось: сама смерть благоволит его мрачному делу. На ветру скрипела свежевыкрашенная вывеска «Погребальные услуги».

Внутри, при тусклом свете коптящих ламп, коротали вечер Марек, мальчишка не старше тринадцати лет, да старый могильщик Гжегож, лениво пересуживая о том, привезут ли нынче покойника.

‒ Не привезут никого уже. Ворон на шпиле раз только каркнул.

‒ Ворон к чиновнику, ворон к казённому человеку. ‒ хрипло отозвался могильщик, поглаживая старческими пальцами бороду.

Марек переминался, покосившись в полумрак дальнего угла, где хозяин лавки перебирал какие-то бумаги.

‒ Пан Отто! Скучно мне! Позвольте пойти по своим делам!

Пан Жлобек неспешно поднялся. Высокий, угрюмый, он походил на Марека так, как походят друг на друга портреты, написанные с одного лица, но в разные годы жизни.

‒ Вот же щенок бессовестный, ‒ буркнул он, криво усмехнувшись. ‒ Неужто охота в столь мрачную пору наружу?

‒ Всё в тепле меня держите, за прилавком. До работы настоящей не допускаете…

‒ Полноте. Нанюхаешься ещё. Время всему своё ‒ и праху, и тем, кто его разгребает.

Дверь отворилась, впустив сырой воздух. В проёме обозначились две фигуры в шинелях; за ними на повозке под брезентом покоился вытянутый силуэт.

‒ О, покойничка привезли, — протянул Гжегож.

Один из вошедших, жилистый мужичок, снял шапку и деланно почтительно произнёс:

‒ Из канцелярии. Пан чиновник. Прямо за столом Богу душу отдал.

‒ На задний двор завезите, ‒ отозвался Отто. ‒ Там уж сами управимся.

Покойник, в миру пан Адамчик, при жизни был человеком, о коем в Пшеске говорили вполголоса ‒ не из уважения, а по гнилой привычке. Чин его был невелик, но бумаги ‒грознее меча. Перед ним лебезили, забывая, что под мундиром прятался лишь пыльный мотыль ‒ жадный и трусливый.

Подле прилавка остались лишь Марек да сопровождающий ‒ суетливый служака с глазами, вечно ищущими милость.

‒ Ах, какой человек был... уважаемый... к людям ‒ добрее не сыскать! ‒ причитал он, льстиво, как и при жизни господина.

В проёме бесшумно возник пан Жлобек. Подмигнув Мареку с той лукавой насмешкой, что изредка озаряла его лицо, он жестом подозвал мальчика.

‒ Идём, ‒ шепнул он. ‒ Покажу нечто. Признаюсь, доселе и сам такого не видывал. Золото-бриллианты, хе-хе.

Нагое серое тело чиновника на столе полутёмного подвала казалось меньше, точно важность сгинула вместе с духом. Отто склонился к бёдрам покойника и осторожно извлёк из места весьма неожиданного и непристойного... небольшую керамическую чернильницу.

‒ Он... он что... сам туда... при жизни?.. ‒ запинаясь, проговорил Марек.

‒ Видно, берёг чернила… от казённой растраты, ‒ мрачно произнёс Отто, едва сдерживая улыбку.

Из лавки донеслось елейное:

‒ Истинно благородный был человек!

– ... Воистину благородный... – прыснул Отто, вертя чернильницу в руках

И тут их прорвало. Марек согнулся пополам, захлебнувшись судорожным смехом.
Пан Жлобек сперва пытался держаться, но потом коротко хрипло выдохнул и тоже захохотал.
Смех был тяжёлый, беззвучный ‒ воздуха уже не хватало.

‒ Жопочернильный кавалер ордена добродетели! ‒ выдавил Марек, утирая слёзы.

Отто, вытирая глаза, тяжело хлопнул себя по колену:

‒ Похороним с чернилами! Мало ли... вдруг на том свете канцелярия заведётся!