Кайенская смесь

С Антоновым я чувствовал себя как воробышек в ежовой рукавице: едва-едва дышишь и вряд ли когда-нибудь запоёшь. Да и как петь-чирикать простуженным голосом? Во все стороны света вечная зима: холод адский и сугробы в два этажа. Техника по крышу тонет, только антенны торчат, как перископы на гребнях лавин плывут. Киберы не успевают профиля расчищать, бестолково суетятся, вязнут, жалобно гудят, ледяным маслом брызжут. Дроны взлетают и тут же падают — сизые от инея. Жуткая работёнка! От аварии к аварии, а после сам не свой, как дохлая батарейка, доползти бы до койки и спать — сил нет. И каждый вечер от усталости как в невесомости.

Спать! Ни думал, ни гадал, даже в шальные студенческие годы, какое же это сладкое слово: сон. Сказка! А утренняя побудка хуже похмелья. Будильник ревёт, подушка стонет, дивные миражи тают. Организм бредит прошлым, ещё беззаботным, ещё свободным.

Спроси сейчас желторотый абитуриент, что такое будни геодезиста-разведчика — я сурово отвечу: «Кувалда, маслёнка и никаких тахеометров, нивелиров». Пусть вкушает правду и бежит подавать документы на гуманитарку.

А ещё: «Долг и порядок» — девиз, незримо отчеканенный на лбу Антонова. Всё для плана, всё для победы. Мы же стальные и несгибаемые. А ведь действительно, Антонов, словно робот высшей категории, всегда и во всём прав и разумен. И эта давящая правота сталкивает в омут тихого ужаса. Именно так. Если не находишь в начальнике человеческих слабостей, то наверняка уверуешь: «Мной командует робот!» О-о, горемычная судьба, швырнувшая под пяту бездушной машины. Жутко жуткая мысль. До крайности убийственная, особенно в ночных кошмарах.

Неизвестно, как долго бы зрели мои сомнения, грозящие перерасти в благородный бунт, если бы на выезде Антонов не разорвал стальным канатом ладонь. И надо же: алый росчерк на искристом снегу вернул мне забытое душевное равновесие. Перебинтовывая начальственную пятерню, я ликовал, воодушевлённый и готовый к простуженным серенадам, мысленно перебирая нехитрые, но едкие студенческие куплеты. Я ожил, неожиданно согласившись с тем, что выполнение плана — смысл всей моей жизни, дисциплина и справедливость шагают плечом к плечу, работа исключительно в радость, а планета Снежная, незатейливо переименованная в Сугроб, — лучшее место во Вселенной.

Антонов кривил губы, сопел и бросал подозрительные взгляды. Моя счастливая улыбка выглядела, по меньшей мере, странно. И пусть. Песню я не спел, но в следующую ночь блаженно выспался, нисколько не сомневаясь: на Сугробе я не один — в беспощадной пустоши нас двое — обычных героев с человеческими слабостями. Страхи и глупые фантазии вмиг исчезли — я повзрослел. Или, выражаясь профессиональным языком, процесс выветривания обнажил коренные породы уже не сопливого стажёра.

Случилось: воробышек, наконец-то, вздохнул.

— Павел, давай диагностику!

Я вздрогнул и поспешно выдал:

— Обрыв кабеля на втором профиле у двенадцатого пикета.

— Что, опять?! — Антонов резко развернул кресло и подкатился к моему монитору. — Показывай.

— Что тут показывать? Трижды проверял, нет сигнала на вешках, — я убрал руки с клавиатуры, сдвинулся в сторону.

Антонов отстучал команды, замер. По экрану поползли аварийно-красные строчки.

— Плохо! — медленно произнёс Антонов и вдруг взорвался, ударив кулаком по столу:

— Паразиты хвостатые, опять кабель сгрызли! Вынуждают, ох, вынуждают. Устрою подлецам плановый отстрел, без вариантов. Век помнить будут!

Лицо у начальника покраснело, лоб вспотел, глаза округлились навыкат. Таким злым он выглядел впервые. Допекла всё же местная фауна.

— Обходчиков посылать? — осторожно спросил я.

— Нет! Собирайся, — Антонов тяжело вздохнул, — сами съездим, на месте посмотрим.

Вездеход скатился со снежного отвала и вылетел на утрамбованную колею. Набирая скорость, помчался вдоль трассы проводов, свитых в тугую косу, чёрной ниткой растянувшейся к искрящемуся горизонту на многие километры.

Антонов поглядывал в боковое стекло, отрывал руку от руля и, сверяя показания навигатора, чуть слышно хмыкал.

Я развернулся и посмотрел на стремительно удаляющийся полевой лагерь. Оранжевые вагончики на фоне ослепляющего снега смотрелись чужеродно и нереалистично. Над куполом виброустановки с высокого шеста помахивал на прощание флажок астроразведки.

«Чужой ветер играет земным флагом», — пришла в голову странная мысль.

Я вспомнил: огромный посадочный круг, местами ещё мокрый, дымный, вязкий, с бородками витых сосулек на границе осевших сугробов; и льдистую, неприятно липкую пыль у лица. Каменисто-серая проталина медленно, но безвозвратно теряла цвет, исчезая с завыванием вьюги под плотным белым неземным покрывалом.

Грузовой корабль неспешно вываливал из необъятного трюма ящики и коробки, пирамиды сборных вагончиков и аппаратуру. Выкатывалась техника, в шеренгу выстраивался взвод киберов, вырастала гора провианта…

Разгрузка закончилась, и грузовик улетел. Доставил, вывалил, отчалил, оставив двоих землян на бескрайней равнине непрекращающейся зимы. Закрывая лицо от колючих снежинок, я потерянно топтался у надувной палатки, вдыхал сухой морозный воздух, изъедал себя вопросом «Зачем я тут?» и ясно чувствовал, как замерзают ноги.

«Не праздничный снежок», — отряхиваясь, думал я тогда.

Мои терзания вовремя прервал грозный голос Антонова: «Работа ждать не будет!»

И началась работа.

Не скажу, что к исходу трёх месяцев мне стало легче, но вечная зима на Сугробе уже не вызывает у меня невыносимо щемящую тоску. Малость пообвык.

*продолжение следует