Кайроскоп

Я следил за мистером Цу Фэном из окна дома напротив. Бинокль упирался в щёлочку между жалюзи, намертво закрепленный на штативе. Мы вели Фэна уже несколько месяцев, однако он до сих пор не прокололся. Ежедневно в линзах моего маленького бинокля пожилой китаец делал короткую серию упражнений, застёгивал на обширном брюхе рубашку, включал телевизор и так сидел до вечера. Он питался тем, что ему приносили в номер из гостиничного ресторана — мы были уверены в том, что в его руки попадают лишь заказанные блюда, а из его рук уходят только пустые тарелки, ведь среди персонала была сплошь наша агентура. Короче говоря, никакого сообщения со внешним миром мистер Фэн не высказывал — даже не звонил по телефону.

Крошечный немецкий город был магнитом для туристов. Каждое второе здание — гостиница, в каждом первом найдётся квартирка для съема, дабы полюбоваться уникальным готическим храмом из дерева, подышать в сосновом бору или пролечить печень в источниках, выложенных алым гранитом. Местных жителей — не более двух тысяч. Легко затеряться, ничего подозрительного в приезде сюда. Мы выкупили все свободные номера в гостиницах, когда узнали, куда именно прибудет Фэн. Все, кроме одного.

На счастье, их оказалось не так много на излёте сезона, но даже так на это заведомо безнадёжное дело ушло всё наше финансирование.

Мы знали, что в его кулаке на протяжении последних двадцати лет сжимались ниточки торговли наркотиками в провинции Юньаня, откуда расходились по всему миру. Не хватало решительных доказательств. Фэн построил вокруг себя империю, напоминающую даже не паутину, а запутанный термитник, где каждая секция вела к собственному центру, а всех связей между исполнителями, курьерами, партнёрами и контролирующими бандами не знал, по-видимому, никто. Опыт наших лучших агентов указывал на Фэна; показания взятых нами людей из его конгломерата указывали во все стороны сразу, кроме как на него. Доказательство для тех, кто понимает, как работают подобные структуры — но не для суда, увы.

Я заранее смирился с тем, что через пару месяцев придётся искать работу клерка. Фэн просто осядет здесь или отправится куда-то ещё, деньги кончатся, доказательства не найдутся и меня уволят.

И всё же… У нас был шанс. Сейчас мы, очевидно, загнали его в угол. Разрушенный термитник больше не мог его защитить. Сильная сторона этой особой мафиозной структуры обернулась слабостью: все, кто знал Фэна, были по-видимому мертвы, никто не мог напрямую его сдать, но по той же причине никто не стал бы защитать своего хитроумного благодетеля, накачавшего наркокартели Юньаня суммами денег, сравнимыми с бюджетами госструктур.

Мистер Фэн не пользовался телефоном, потому что звонить было некому. О его роли попросту никто из живущих не знал.

По крайней мере, такая у меня вырисовывалась картина.

Слежка за человеком, загнанным в угол, ставит в тупик тебя самого — парадоксально, насколько связаны между собой охотник и зверь. День ото дня я видел одну и ту же картину — небольшая рыночная площадь, разноцветные группки туристов послушно трусили за флажками гидов, трепыхались на ветру навесы маленьких кофеен и чайных, а вокруг неработающего по случаю холодного времени года фонтана катался на велосипеде газетчик. Фэн лежал на диване пузом кверху либо вперевалку шагал по номеру из угла в угол. Иногда он принимался яростно тереть лоб, будто пытаясь высечь оттуда искру гениального решения, но больше ничем не выдавал своих чувств.

Безделье вынудило меня раздумывать о всяком — например, о том, что должно сейчас твориться в голове старого китайца. Испытывает ли он отчаяние? Одиночество?

Или, например, о газетчике на площади. Он был там в любую погоду. Каждый день сверкал своей голубой курткой и фуражкой с бляхами, кричал, размахивал свежим тиражом, ухитряясь рулить одной рукой. Разве у газетчика не должно быть сменщика или хотя бы выходного дня? В день воскресный двери всех чайных оказывались наглухо заперты, несмотря на ажиотаж среди приезжих. Извольте-с, день Божий для отдыха! Консервативнейшая глушь… Площадь становилась тише, но газетчик приезжал, хоть и на час позже обычного. Я даже через закрытое однокамерное окно слышал велосипедный звонок, который он дёргал, предупреждая прохожих. Из окна, кстати, дуло и у меня после этого дела воспалился локтевой сустав.

«Как у этого звонаря несчастного голова не кружится бесконечно кататься туда-сюда по одной и той же площади?» — меланхолично думал я, пока рука моя записывала: двенадцать-тридцать, Фэн уходит в сортир. Двенадцать-сорок-пять, Фэн возвращается из сортира. В какой-то момент мне стало казаться, что я сам такой же заводной болван в фуражке, крутящийся на бесконечной карусели.

Иногда приходил мой напарник. Тогда я спал, а затем обедал в одноим из кафе. Оно находилось с другой стороны дома, в узком переулке, так что по крайней мере наш наблюдаемый меня не видел. Не знаю насчёт его агентуры, но там была постоянная текучка, и вся болтовня людей — про обыденную чепуху. Никаких подозрительных одиночек. Группки туристов, парочки обсуждают сувениры, купленные под стенами старинного замка. «Ты же понимаешь, зайка, что талисманы работают только пока в них веришь? — Глупенький, я верю в них ради того, чтобы они работали!»

Из короткого переулка было видно площадь. Прежде чем вернуться в дом через неприметную дворницкую, я иногда останавливался, привлечённый дребезгом велосипедного звонка газетчика. Он всегда был там. Иногда проезжал мимо арки, ведущей в переулок. Тогда до меня доносился его голос: «Свежие известия! Покупайте газеты — новости, анекдоты и сонеты!». Обычные приёмы зазывал.

В дождь его соломенные волосы топорщились из-под фуражки. Было видно, что у него обветренное до красноты лицо. Хотя, возможно, он просто закладывал за воротник — чем ещё будет заниматься человек, который не нашёл себе труда достойнее, чем продавать однодневные бумажки круглый год, в жару и холод? Бумажки, которыми подотрутся тут же, в переулке, загулявшие туристы, даже не знающие языка этих газет?

— Анекдоты и сонеты!

«Они запихнут эти сонеты себе в задницу, парень. Лучше бы в этих газетах было что-нибудь о наркоторговцах. О том, как находят отрезанные руки в чемоданах. Как детей запихивают в бочки, чтобы они перестали расти, и можно было продать их в цирк. А если бы там писалось о тех, кто ловит ублюдков, чтобы глупые мальчишки могли и дальше писать свои сонетики, то я бы сам купил пару номеров — больше финансирование не позволяет».

Я возвращался и читал оставленные напарником записи. Мы обменивались парой дурацких шуток: «Зачем только он делает зарядку? Этому пузану уже ничего не поможет» — «Сегодня он сидел в сортире минут сорок, не меньше. Уверен, у него кишечник в два раза больше, чем у обычного человека» — «Да уж, представляю, как он страдает на стандартных гостиничных порциях». Когда-то в самом начале карьеры я отмалчивался во время таких разговоров. Считал, что нельзя унизительно отзываться даже о преступнике, ведь это меняет тебя самого. Ну что ж, я действительно изменился — не из-за ненависти, а из-за скуки.

Я сидел неподвижно перед биноклем, иногда на долю секунды отводил взгляд и через щель в жалюзи видел кусочек площади. Разгоняя пешеходов короткими звонками, голубая куртка делала новый оборот вокруг фонтана.

— Анекдоты и сонеты! Новости и лотерейные билеты, Париж и Рим передают приветы! Покупайте газеты! — просачивался его зычный голос в щели старой оконной рамы вместе со сквозняком.

Всё разрешилось разом, как сошедшая с горы лавина, когда Фэн подошёл к телефону и сделал один звонок. Я, стараясь сильно не дёргаться, пнул своего напарника, который дремал тут же на тахте. Следующие полчаса я строчил, как никогда в жизни: в номер Фэна зашла проститутка. Я в деталях описывал всё, что они делали, мрачно предвкушая, как у шефа будет кривиться лицо. Самому мне было не слишком увлекательно, так как потасканная девушка до боли напоминала мне один труп, который я видел в начале своей карьеры. Отметил я в дневнике наблюдений и то, как Фэн всё шептал, шептал ей что-то на ухо. Он даже не снял рубашки.

Затем девушка сгребла свою одежду и убежала с ней в ванную.

— Будет уходить, — бросил я напарнику. — Замени меня, я за ней.

Я мчался по лестнице в одном свитере, перескакивая через ступеньки, и требовал в рацию подкрепления. Несколько наших сейчас должны были следить за гостиницей с других точек.

Не знаю, как так получилось, но когда я выбежал из переулка на площадь, девушка уже пересекала её с удивительной для таких высоких каблуков скоростью. Ни одного из моих людей не было видно. Уже позже я выяснил, что снял их не столько с наблюдения, сколько с набивания брюха братвурстами с кислой капустой. Они тоже не верили в успех нашего дела, но в отличие от меня выбрали этому неверию поддаться, особенно когда на чаши весов лёг сытный немецкий обед.

Проклятый Фэн, очевидно, с умыслом выбрал середину дня… Но в тот момент я не думал о своих сотрудниках. Не учитывал, что у меня нет ордера на арест и прочей мишуры законности.

В моей голове воцарилась стремительная чистота, как на скоростной трассе в пять утра.

Где бы ни был сейчас весь остальной мир — я-то уж точно находился на своём месте.

Я кинулся за девушкой. Она уже почти пересекла площадь и сейчас проходила мимо столиков кофейни, выставленных на мостовую под тряпичными навесами. Шёл противный мелкий дождь, брусчатка скользила у меня под ногами.

Когда меня ударило в бок и отшвырнуло, то показалось, что весь мир перевернулся. Воздух куда-то делся из лёгких. Затем до меня запоздало дошёл обрывок звука — короткая трель велосипедного звонка.

Я поднялся, держась одной рукой за рёбра, готовый выругаться. Поискал взглядом газетчика... Увиденное заставило меня упасть и перекатиться под столы кафе.

Посетителей уже не было — люди с визгом разбегались, позабыв зонтики и сумки. Я лежал под столом и смотрел туда, где растекалась лужа крови, а ручейки между камнями мостовой нежно растворяли её цвет.

Я видел откинутую руку в потертом голубом. Сумка валялась поодаль. Мне почему-то чётко врезалось в память, что это была кожаная почтальонская сумка, старая, вроде как времён войны. Я лежал и пялился на сумку, я прижимался к земле как можно теснее и закрывал рукой голову, потому что велосипедист был застрелен, и эта пуля предназначалась, очевидно, мне.

Спустя некоторое время я встал. Если снайпер не самоубийца, он должен был уже ретироваться со своей позиции. К тому же, меня прикрывали здесь навесы кафе — скорее всего, с крыш меня вообще не было видно.

Теперь я лучше рассмотрел павшего. Он лежал лицом кверху, с раскрытыми глазами. Фуражка при падении отлетела в сторону, волосы рассыпались. На лице застыла короткая усмешка, она обнажала верхний ряд крупных, слишком выступающих зубов. Не удивлюсь, если у него ещё и веснушки были — я не мог этого разглядеть.

Зато смертельную рану было видно прекрасно. Она прошила грудь, сердце. Где-то на этом же уровне, вероятно, была в момент выстрела моя голова.

Велосипед лежал в стороне. На погнутой раме можно было разглядеть надпись "TURBO".

Я отсалютовал человеку, ненароком спасшему мне жизнь, и отошёл, прихрамывая, к стене кафе.

Там один из моих напарников уже заламывал руки девушке. Он одной рукой расстегнул на ней пальто, зашарил под ним и вдруг присвистнул:

— Шеф! Барышня у нас с грузом!

Я подошёл и взял у него найденное: свёрток из тонкой рисовой бумаги, сложненной во много слоёв. Внутри оказался увесистый целлофановый мешочек, такой себе наливной поросёночек.

— Да… Пирожок с начинкой. Поздравляю нас.

Наркотики — неоспоримое доказательство — оказались в наших руках.

В те времена ещё не было таких средств досмотра в аэропортах и тем более на таможнях, какими наслаждаются нынешние спецслужбы. Фэн провёз небольшую пробную партию совершенно нового наркотического вещества в контейнере, спрятанном в накладном животе. Этот своеобразный протез был прилажен так надёжно, что выглядил натуральным. В какой-то из дней проживания в гостинице Фэн спрятал пакетик в ванной. В общем, то бледное брюхо, что выглядывало у него из-под рубашки и над которым мы смеялись, стало главной уликой.

Если бы Фэн преуспел, Европа оказалась бы наводнена новым наркотиком — и кто знает, насколько укоренился бы мафиозный паразит во влиянии, имуществе, технологиях, прежде чем мы научились бы выявлять данное вещество.

Проститутка на допросе тряслась как осиновый лист. Про делишки Фэна она, очевидно, не знала и вообще называла своего клиента мистером Юанем. Нелепая деталь: она была уверена, что пуля предназначалась ей.

— Мои грехи пришли за мной, — повторяла она, и тушь стекала по её скулам. — С самого утра всё было так странно, будто ангел мне знак подавал. Проснулась я, значится, пошла наводить марафеты, но вдруг чего-то как задремала, а потом глядь — стою со стаканом воды в руке и рыдаю. Вот так-то. Оплакивала себя, как на похоронах. Это моё сердце чуяло, что на кривую дорожку я вот-вот вступлю. Разве ж я захотела бы с порошочком связываться? Да только когда клиент этот, мистер Юань, пакетик мне предложил, я разом обо всём забыла. Боже, прости меня! Боже! Разве я виновата, что забыла, господин полицай? Не могу я отказаться, когда такой представительный мужчина…

Разубеждать её насчёт пули я не стал, потому что после слов о представительном мужчине она вдруг начала кокетничать с моим помощником. У неё сразу изменилось лицо: напряглись все его мышцы, особенно почему-то подбородочная и круговая рта, что обычно маркирует некое сильнейшее разочарование. Когда я пил с нашим патологоанатомом, то описал ему всю сцену, припомнив даже латинские названия мышц, на что этот хренов философ заявил:

— Это, батенька, был ригор мортис чувства собственного достоинства.

Стрелка так и не нашли. Фэн не раскрыл ничего о нём. На допросах он сжимал губы в тонкую снисходительную усмешку — худой, поджарый старик, он очевидно попросту не желал с нами общаться, словно мы низшая форма жизни. Однажды, проведя двое суток перед включенной лампой, он наконец раскрыл рот, но только для того, чтобы сказать на китайском:

— Ю юань, ву Фэн!

Тогда не было таких средств перевода, как сейчас. Штатному переводчику без иероглифической записи было трудно понять, что за игру слов подбросил нам допрашиваемый. Он лишь сказал, что этот бред не относится к делу. Так мы Фэна и отправили на суд, а после за решётку, не дожидаясь, пока наш сотрудник китайского происхождения вернётся из внеочередного отпуска, которым его наградили за бешеные сверхурочные.

Нам всем было так любопытно, что в конце рабочего дня мы открыли малый конференц-зал, а заодно и виски в гранёной бутылке, хранившийся там ради особых случаев. Наш бесценный Джон Ли, усаженный в кресло председателя, прослушал запись. Он долго чесал карандашом за ухом, а затем начертил несколько иероглифов на листке перед собой. Перечеркнул, написал другие. Хмыкнул:

— «Фэн» означает не его фамилию, это слово для обозначения тесной связи между людьми. «Ву Фэн» — отсутствие связи.

— Он хочет сказать, что не связан со снайпером?

— Вообще-то здесь имеются в виду взаимоотношения, основанные на неких переживаниях… «Юань» в данном случае переводится как судьба. Вернее даже, закон, который за судьбой стоит. А выражение это… Нечто вроде суеверия или поэтической фигуры. Всю фразу целиком говорят, когда судьба лишь на миг свела двоих людей, причём вовсе не для того, чтобы связать — у них отсутствует, «ву», способность связаться, «фэн». Не те валентности. Однако несмотря на краткость такого случайного соприкосновения, в этой точке жизнь их обоих будет осенена свыше.

— Бессмысленно как-то, — вмешалась наша секретарша, не прекращая набирать на машинке протокол этого несколько неформального совещания. — Это чего же получается? Нужна целая поговорка, чтобы описать то, как мне вчера на ноги наступили в метро и угробили мои лаковые туфельки навсегда? Или как у меня в одно случайное соприкосновение утащили кошелёк, да?

Смешно и нелепо: что за мир, в котором карманнику по зубам сотрудница отдела международных расследований! Но Ли не улыбнулся.

— Это очень особенная фраза для очень особенных случаев. Во время «ю юань», судьбоносных встреч, происходит такая трансформация, какой нельзя добиться ни одним другим путём. Также эту фразу говорят, когда люди, словно бы предназначенные друг для друга, не сумели завести дружеские отношения. Её используют в лирических трагедиях и романтических сонетах…

Из-за слова «сонет» я вспомнил газетчика. Стало тошно.

***

Сейчас вечера мои проходят не в сырых мотелях, набитых клопами, и не в кустах с биноклем в одной руке, пистолетом в другой. Если я и выхожу на улицу в дурную погоду, то лишь для того, чтобы пропустить в любимом баре стаканчик горячего грога, который приятнее всего греет тогда, когда ты слегка замёрз. Но в сырость слишком ноют раны от былых перестрелок, поэтому я по вечерам листаю книги в кресле у камина — никаких газет, спасибо, я обзавёлся личной библиотекой — и на ум мне вместо реплик героев постепенно накатывают фразы из прошлого. Не закрывая роман, не отводя взгляда от страницы я вспоминаю свою жизнь, и эта история возвращается ко мне чаще всех остальных.

В ней несколько ярких действующих лиц. Посадив Цу Фэна, мы окончательно отрубили один из щупов чёрного рынка, чем навсегда изменили мир. Мир об этом так и не узнал — ни одна газета не озаботилась передать масштабы сделанного этим чудовищем, а тем более — масштабы того, что удалось спасти. На мой взгляд, пресса недостаточно интересуется будущим… Ну, а вспоминая о неизвестном снайпере, я даже ощущаю тревогу, будто он может всё ещё разыскивать меня.

Однако называю я эту историю делом о велосипедисте.

Я вспоминаю её, наверное, по той причине, что из всех успешных расследований — дело это кажется мне наиболее незакрытым.

Я вспоминаю голубую куртку, отражение неба в застывшем взгляде, и тут же картинку сменяют разбитые коленки из-под короткой юбки, я снова вижу женские слёзы, смывающие чёрную краску с ресниц. Я чувствую, как тает ледышка в моём солнечном сплетении, пока я валяюсь под столиком кафе: мой второй день рождения.

«Ю юань, ву фэн», вспоминается мне. Я не могу понять и никогда не пойму: отчего всё так сложилось? Когда нет доказательств, то разум, не выносящий неопределённости, пытается искать точку опоры. В молодости я умел жить без неё, но нынче я стар. «Я верю в талисманы, чтобы они работали», вспоминается мне, и я позволяю себе задавать вопросы, которые не задаст ни один уважающий себя следователь.

Что, если этот молодой человек каким-то непостижимым для ума образом крутился по площади лишь ради того, чтобы в один прекрасный день изловить собой единственную пулю?

Быть может, вся цепочка событий — шпионаж, выстрел, смерть — была нужна мне самому, дабы на старости лет я сидел у камина и прокручивал в голове её вместо десятков других, куда более тошных?

Быть может, вся она — лишь для того, чтобы одна проститутка, сидя в полицейском участке маленького городишки вдруг прояснилась лицом и завопила сквозь слёзы:

— Боже, прости меня!