Казачий повар 1854 (тестовый отрывок)

Я спокойно раскладывал по тарелкам толчёнку и болтал со Светкой. Круглолицей буряточкой, недавно окончившей кулинарный техникум и пришедшей работать к нам в школу. Светка была веселой, шебутной и ужасно шумной. Мне она напоминала внучку, но ту я не видел уже года три. Как в университет питерский поступила, так уже и не приезжала домой.

Сам я поваром в школу пошёл не потому, что по детворе соскучился. Хотя и это тоже. Просто пенсии нам с Танюхой — женой моей — перестало уже хватать. Лекарства большую часть сжирают, тут ещё индексация. Просить у детей денег в жизни бы не стал, да и Танюха бы уважать перестала. Максимум, попросил у зятька подсуетиться, и тот мне сразу местечко нашёл. Толковый парень.

— Павел Валтасарыч! — вдруг насторожилась Светка. Я Владимирович, вообще-то, молодёжь просто шутить любит.

Я посмотрел на девчонку, убрал с плиты здоровенный чайник. Когда вода перестала кипеть, тоже услышал странные звуки. А потом принюхался и сообразил — горим!

— А чего сигнализация молчит? — удивилась Светка, но я уже выбирался с кухни в общую столовую. Детей было много, целый класс. По их лицам было понятно — ученики сами ни черта не понимают. Светка выбежала следом за мной.

— Где горит? — крикнул я, оглядывая детвору. Начальные классы, первый или второй. Всех по лицам и не вспомню, но кто у них классная догадался. Ольга Борисовна, чуть ли не моего возраста женщина. Детишки что-то загалдели, совершенно бессвязно.

Столовая у нас располагалась в самом центре первого этажа — то есть, окон наружу не было, но добежать до запасного выхода было не сложно. Если, конечно, он не был сейчас заперт. Я выглянул в коридор — учителя и старшеклассники уже бежали в сторону выхода. Треск стоял нешуточный, но самого огня я ещё не видел.

Если на первом этаже дыма не видно, значит горит на втором — сообразил я. Дым то поднимается выше. Вернувшись к начальным классам, я спросил:

— Где Ольга Борисовна?

Дети наперебой закричали, что их повели на обед, а потом ушли по делам. Я мог только выругаться себе под нос и скомандовать детворе взяться за руки. Светку поставил в хвосте цепочки, и мы повели детей к ближайшему запасному выходу. Тогда-то потолок над нами и начал трещать.

— Скорей, скорей! Молодцы какие, не ревём, всё хорошо будет! — подбадривал я детвору. На наше счастье, эвакуационный выход в тот раз не заперли. От школы всего ждёшь. Мы вывели детей на спортивную площадку и к ним сразу же подбежала пара учителей. Ольги Борисовной среди них не было.

— Где классуха? — тихо, чтобы не слышали дети, зарычал я на ухо физруку. Тот, плотный лысый мужик, поглядел на меня с какой-то глухой печалью и ответил:

— Со школы не выходила, отец.

— У вас весь класс в сборе? — спросил я у детворы. Те только покачали головой.

— Димка и Лера в классе остались, — ответила старшая из второклашек, пугающе взрослым голосом. — Они на обеды не ходят.

— У них диабет, — пояснила другая девочка. Мы с учителями переглянулись. Неужели Ольга Викторовна побежала за оставшимися в классе учениками, оставив остальной класс в столовой?

— Какой кабинет?

— Двести второй.

Я всё-таки не удержался и выругался. Из окон второго и третьего этажей школы уже вовсю валил чёрный густой дым. Светка, бледная как смерть, смотрела на меня.

— Вы ж не пойдете, Павел Валтасарыч?

— Пожарных видишь? — ответил я, уже бросаясь к выходу.

— Отец, да куда ж тебе?! — попытался было остановить меня физрук, но я уже почти бежал. Насколько ноги позволяли, конечно. В конце концов, жизнь я прожил хорошую, достойную. Жалеть не о чем. Лишь бы Танюха нормально сой век дожила. Но она у меня, несмотря на возраст, красавица. Даст Бог найдёт ещё кого, старость скрасить.

Я влетел в здание школы, почти вбежал по лестнице на второй этаж. Натянул рубашку на лицо, но это не слишком помогло защититься от густого чёрного дыма. Первым делом я получил по голове лампой. Длинным светодиодным светильником, с двумя лампами в нём. Здоровенная дура оторвалась от потолка и свалилась прямо на меня!

Я успел машинально прикрыть голову руками, но приятного всё равно мало. Отбросил светильник в сторону. Потолок третьего этажа горел. На втором тоже горело что-то, это было легко понять по дыму и жару. Стараясь дышать не слишком глубоко, я направился в сторону двести второго кабинета. Уже рядом с ним, я обнаружил лежащую старушку. Ольга Борисовна метра три не дошла до своих учеников.

Я перевернул её на спину, проверил пульс. Поздно уже было что-то делать. Выругавшись снова, я открыл дверь кабинета. Дима и Лера, обнявшись, прятались под одной из парт. Я подошёл к ним. Потолок в кабинете тоже горел, и оставаться здесь было опасно. Ничего не говоря, я подхватил детвору на руки и выскочил в коридор. Хотел было вернуться тем же путём, которым пришёл, но треск потолка предупредил меня об опасности.

Через мгновение, что-то рядом с лестницей надломилось и рухнуло вниз. Заревело пламя, заискрила проводка, и наконец-то сработала пожарная сигнализация. Сделать она уже ничего не могла. Тогда я приблизился к окну. Детей можно было держать и одной рукой, свободной я смог открыть окно.

— Эй! — закричал я. — Детей поймать сможете?

Внизу по-прежнему не было ни одной пожарной машины. Но физрук уже натащил матов, и стоял под окном, вместе с парой других учителей.

— Давай, отец! — крикнул он. Я повернулся к детворе.

— Не бойтесь ничего, — улыбнулся я. Вытащил сперва Леру. Девочка как пушинка приземлилась в руки физрука. Как только её увела в сторону Светка, сбросил и Диму. С ним тоже проблем не было.

— Прыгайте, Павел Валтасарыч!

Я-то так и хотел. Но на всякий случай, решил проверить, вдруг ошибся. Вдруг Ольга Борисовна жива ещё. Не смог бы потом на себя в зеркало смотреть, если бы не удостоверился и бросил живого человека в пожаре. Тогда потолок коридора и обвалился. Я успел подумать, что жизнь в целом прожил так, что и жалеть не о чем. А потом на меня надвинулся огонь и мрак.

И Светкин голос.

— Павел Валтасарыч…

— Вы не бойтесь, главное. Я дам вам кое-что, в дорогу…

— Когда снова готовить будете, вы меня вспоминайте…

— В добрый путь, Павел Валтасарыч…

***

Я сидел на завалинке. Вцепился в неё руками, словно в спасительную жердочку. Голова не болела, но глаза от света резало. Я всё-таки смог их открыть. Никто на меня не смотрел, уже хорошо. Рядом со мной стоял только мальчишка в тёмно-зелёных (болотных даже) шароварах и зипуне. Зипун я в последний раз видел в деревне у деда — это такой кафтан без воротника, сделанный из сукна. На голове у мальчишки была фуражка, больше ему на пару размеров. Я огляделся по сторонам.

Сидел я на завалинке, значит спиной опирался на стену хаты. Передо мной был большой двор, с огородом и амбаром. Двор был огорожен высоким деревянным забором, ворота которого располагались прямо напротив меня. За открытыми воротами была видна то ли улица, то ли площадь. Там уже начинал собираться народ.

— Слушай, — обратился я к мальчишке, потянув его за рукав зипуна.

— О, старшой! — обрадовался тот, поворачиваясь ко мне. Он с улыбкой снял с головы фуражку и водрузил на меня. — А я думал ты уснул.

— Да что-то закемарил… — я поднялся на ноги. На мне были того же цвета шаровары, что и на мальчишке. Высокие сапоги, рубаха и расстёгнутый тёмно-зелёный кафтан. А ещё, на моём поясе висели ножны, а в ножнах пряталась сабля. Осмотрев себя ещё немного, я нашёл вторые ножны — поменьше. Выполнены они были в форме небольшой трубки, и прятался в них прямой нож без гарды, на азиатский манер.

— Ты что, брательник, решил атамана хутагой почикать? — рассмеялся мальчишка. На вид ему было лет тринадцать.

— Хутага, — вспомнил я название бурятского ножа, который держал в руках. Голова заработала быстро. По форме ясно, что казаки. Гор вокруг не видно, небо низкое и тяжёлое, в руке бурятский клинок. Где-то в Забайкалье. — Чего мне его резать. А дома есть кто?

— Ну мамка и сёстры, — пожал плечами мальчишка. Судя по всему, мой младший брат. — Ты оглоушенный какой-то. Неужто жеребьёвки испугался?

— Казак ничего не боится, — усмехнулся я и машинально погладил усы. В прошлой жизни всегда гладко брился, а тут, смотри-ка, усы. Стало ещё веселее.

Я поднялся на ноги и похлопал младшего брата по плечу. В голове вдруг всплыло его имя — «Пашка», прямо тёзки. Значит, по какой-то причине, я заслужил второй шанс. Что ж, чем меньше буду об этом рассуждать и искать смысл, тем лучше смогу этим шансом воспользоваться. Я направился в сторону то ли площади, то ли улицы, где уже собирался народ.

Меня встретили кивками и улыбками. Пара казаков моего возраста — то есть, лет двадцати двух или пяти — приблизилась и пожала руки. Я узнал их — или мозг моего тела их узнал, уже не важно. Оба были друзьями детства, с которыми вместе прошли если не огонь и воду, то наказание нагайкой и драки в кровь за одну девчонку. Девчонка год назад вышла замуж за высокого брюнета, которого звали Степаном. Второго друга детства звали Фёдором, он был наоборот, пониже меня и шире в плечах. Получалась такая дурацкая команда из каланчи Стёпы, ничем не выдающегося меня и боевитой тумбочки Феди.

— Ну что, Димка, вместе служить будем, — рассмеялся Степан.

В его левом ухе красовалась маленькая серебряная серёжка. Это означало, что Степан был единственным сыном в семье. У нас с Фёдором серёг не было.

— Получается так, — улыбнулся я, оглядывая собирающийся народ. Кто-то уже вынес большой деревянный стол, за который уселся писарь. Перед ним лежала большая амбарная книга, стояли писчие принадлежности. А ещё коробочка с не слишком аккуратно порванными картонками.

— Пойдемте, чего тянуть, — предложил я. Парни кивнули. Мы пошли к столу, только для того, чтобы нос к носу столкнуться с другой кампанией казаков. Было их тоже трое, вот только шли они, гордо выпятив грудь и посмеиваясь. В центре был парень, который мне сразу не понравился. Скорее всего, не нравился он и тому, в чьё тело я попал.

— Гришка, — усмехнулся я, вспоминая имя.

Гришка держал в зубах травинку, а руки засунул держал за поясом. На его голове, в отличие от нас, была не фуражка, а настоящая папаха. Мы столкнулись почти что лбами, у самого стола.

— Пропусти, Дмитрий, — бросил мне казак. — Не тебе первым номерок получать.

— Да какая разница, какой номерок, — сказал высокий Степан.

— Ну раз так сюда двинулся, значит важно тебе, — рассмеялся Гришка, и сделал шаг к столу. Я встал у него на пути, и казак упёрся прямо в меня. — Ты чего, паря?

— Да не заметил тебя, — улыбнулся я. — Не серчай, Григорий.

И протиснулся вперёд, к ухмыляющемуся писарю. Тот был не из казаков, по тёмно-синей форме можно было отличить.

— Записывать как? — спросил он почти ласково. Его явно забавлял начавшийся конфликт.

— Да я ж тебя прямо здесь прибью, Дмитрий! — рявкнул Григорий, но я не обратил на него внимания.

— Жданов Дмитрий, — вспомнил я фамилию того, чьё тело занимал. Чужая память услужливо поднимала нужные слова на поверхность.

— Первым будешь, — рассмеялся писарь, записывая меня в амбарную книгу. Потом он начертил на картонке цифру «один» и отложил её в сторону. — Кто там дальше?

Я повернулся к покрасневшему Григорию. В моей голове сразу всплыли наши прошлые стычки. Дима понятия не имел, отчего Гришка начал его задирать в своё время, но всегда с гордостью принимал вызов. Дважды они дрались на кулаках, по-казачьи, по-честному. Так и не выяснили, кто сильнее.

— Ты забыл, Дмитрий, как я тебя в прошлый раз отделал? — спросил Григорий, практически дыша мне в лицо. Я оскалился.

— Не наелся, Гришка, добавки хочу.

— Ну давай после жеребьёвки, как солнце садится начнёт.

— А чего вам одним веселиться, — вдруг положил мне руку на плечо коренастый Федя. — Стенка на стенку и выйдем, разомнёмся перед походом.

— Да вас ещё и не возьмут, небось, — рассмеялся Григорий. — Но, добро. На закате.

Мы согласились. Стояли как дураки рядом, пока не получили по номеру каждый и только после этого, разошлись в разные стороны. Через час, когда все мужчины получили свои номера, в центр вышел мужчина в царской форме.

Он носил зелёные штаны, зелёный китель с высоким белым воротом. На рукаве красовались v-образные нашивки, а на голове идиотского вида кепка с каким-то невнятным помпоном. На плечах были обычные погоны, а не эполеты. Сколько я не напрягал память Димы, я так и не смог понять кто бы этот человек по званию. Он и не представлялся.

— От вашей станицы, шестьдесят человек поступает в распоряжение сотника Травина — бодрым голосом затараторил он. Писарь принёс ему деревянный короб с картонками.

— Кто здесь останется, не печальтесь. Найдётся всегда работа для казачьей шашки! — продолжил мужчина, и по собравшейся толпе прокатился дружный смех.

— И куда пойдём? — спросил я у Степана и Федора.

— На восток, ещё дальше, — вздохнул Федор.

— Надо землю у реки столбить, на границе с богдойцами, — добавил Степан.

Я постарался напрячь память. Богдойцы, это китайцы. Вечер явно переставал быть томным. Жеребьёвка прошла удачно. Мужчина в зелёном вынимал картонки, называл номер, потом писарь называл фамилию — на всякий случай. Хотя каждый казак и так запомнил свой номерок. И меня, и моих друзей вытащили. А вот Гришка останется в станице, что нас всех скорее расстроило.

Не то, чтобы мы бы так хотели видеть его в отряде. Но и оставлять его в станице, где мы не сможем приглядеть за семьями, казалось опасным. Я не мог понять, откуда во мне были такие подозрения в адрес человека, которого я в жизни до этого не видел. Но, тот, чьё тело я занял ему не доверял. И считал человеком гадким, мстительным и способным на всё.

С недобрыми мыслями я возвратился домой. В хате меня уже ждали. Мать — сухая и тонкая женщина, ниже меня не полголовы, сразу же бросилась на шею. В её глазах стояли слёзы, и она тут же схватила меня за лицо и потянула к себе. Я не сопротивлялся множеству коротких и печальных поцелуев. Младший брат и сестры — едва ли старше Пашки — держались поодаль.

— Димочка, да куда же ты, говорила, жениться надо было, откупились бы… — причитала мать, но я осторожно отстранил её в сторону.

— Матушка, ну ты чего такого мелешь, — улыбнулся я, усаживая женщина на лавку. — Батька бы не простил.

— Батька так и сгинул, — всхлипнула мать. Я взглянул на Пашку, и тот подошёл к ней. Положил руки на плечи, начал успокаивать.

— Паш, дело есть, но попозже, — сказал я, отходя к печи. Брательник кивнул. Я заметил, что мать бросила готовку в процессе. Видимо, разволновавшись в ходе жеребьёвки. У меня сразу же зачесались руки. Всё-таки столько лет поваром отработал. Сперва в армии кашеварил, потом на заводской столовой, наконец в школе.

По оставленным уликам, я сразу понял — мать готовила кулеш. Пшено уже стояло в печи, и судя по его виду, стояло там с раннего утра. Для меня всегда было удовольствием готовить в настоящей печи, и я неплохо понимал, как она устроена.

Мать уже успокоилась и болтала о чём-то с девочками. Ко мне подошёл Пашка.

— О чём говорить хотел, брательник.

— Гришка тут остаётся, — сухо ответил я.

— Знаю, — вздохнул младший.

— Сестёр в обиду не давай. Бей первым. Крови не бойся, — сказал я брату всё то, что в прошлой жизни говорил мне отец. Пашка кивал. — Масло видел?

— А мы тебя не настолько любим, старшой, чтобы с маслом провожать, — рассмеялся Пашка. — Коровы у нас нет.

— Ладно, так сойдёт, — я потрепал младшего по волосам и вернулся к печи. Сперва нужно было приготовить на семью ужин. А потом и отправляться на первую в новом теле драку. То, что Григорий останется в станице напрягало меня с каждой минутой всё больше и больше.

— Димка, — шепотом вдруг заговорил Пашка. — Вам его ещё тогда нужно было того…

— Того? — не понял я.

— Когда дочка Стерхова с леса не вернулась, — сказал Пашка. — Мы ж с ним её видели. Зря тогда промолчали, надо было…