Казачий повар. Том 2

Я перебрал снаряжение. Достал из переметной сумы запасные портянки да поршни. Это такие куски сыромятной кожи с ремешками. По осенней грязи в простых сапогах не пройти.

Дянгу сидел у костра, смолил свою трубку да поглядывал на мои сборы.

На ногах у него были мягкие кожаные сапоги с длинными голенищами, подвязанные под коленями кожаными ремешками. Из-за голенища торчал край сухой травы.

— Осока, — сказал он, заметив мой взгляд. — Осока сухая и мягкая. Нога не потеет, а как промокнет, Дянгу вытащит. Новую положит.

Я кивнул. Намотал портянки как следует, натянул следом поршни. Затянул ремешки покрепче. В такой обуви нога дышит, и по грязи идти проще, не скользит. Дянгу только одобрительно хмыкнул.

Дождь за ночь лишь едва поутих, но стал ещё холоднее и злее.

Перехватив по куску вяленой рыбы, мы отправились в путь. Тропы уже не было, только грязь с травой. Под ногами уже привычно чавкало и хлюпало.

Местами попадались низины, затянутые ряской. Глянешь, а под ней черная вода стоит. Мочажины, по-нашему. Топь такая, что ступишь и засосет по колено, а то и глубже, если дна не найдешь. Дянгу шёл впереди, длинной палкой щупая дорогу перед каждым шагом. Я старался ступать за ним след в след.

— Тут гать была, — показал он на едва заметные жерди, утонувшие в грязи. — Давно. Ещё деды клали. Теперь сгнило.

Чем сильнее мы уходили на север, тем хуже становилось. Сопки кончились, потянулись поросшие корявым березняком низины. Очень скоро нас уже окружило осокой в человеческий рост.

И тут Дянгу скинул свои кожаные сапоги, закатал штаны до колен и пошел босиком. Я хотел спросить было, в шутку, не застудится ли дедушка? Но вскоре увидел, как Дянгу ступает: нога сама находила кочки, корни и твердые места. В обуви этого не почувствуешь.

— Дянгу босой, что зверь, — улыбнулся мне старик.

Я скинул поршни, приторочил к поясу. Размотал портянки, чтобы не вымокли, забросил на плечо. Ноги сразу ушли в ледяную жижу. У меня аж дыхание перехватило от холода!

Пару раз пришлось перебираться через ручьи, разлившиеся вширь. В самом глубоком месте перебирались прямо по пояс. Дождь от нашей одежды всё равно и клочка сухого не оставил.

В одном месте, где уже не поймёшь, река перед тобой или болото, Дянгу всё-таки провалился. Старик ушел с головой, следом ушло в пятки моё сердце. Я бросился к Дянгу, но уже через мгновение ороч вынырнул. Я подхватил его за локоть, вытянул на берег. Минуты две отплевывается старик да халат выжимал. А потом рукой махнул.

— Тут недалеко, — указал он на тропку, едва заметную среди зарослей осоки.

К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, мы вышли к стойбищу.

Стояло оно на высоком берегу протоки, у самого подножия сопки, прикрытое от ветра редким лесом. Несколько больших построек темнело на взгорке. Это были фанзы, зимние нанайские жилища, сложенные из бревен и обмазанные глиной.

Из-под двускатных крыш, крытых берестой и придавленных жердями, выбивались толстые пучки соломы. Самым странным было то, что рядом с каждой фанзой стояла деревянная труба, метра в три высотой.

Первым нас встретил сильный запах рыбы. По берегу, вдоль всей воды, тянулись вешала — высокие жерди на столбах с поперечными перекладинами, до самого верха увешанные рыбой. Юкола сохла и трепыхалась на ветру, как тряпки.

А потом появились и хозяева.

Из прибрежных кустов вынырнули двое, держа луки наготове. Оба были одеты в тёмно-коричневые халаты из рыбьей кожи, расшитые по вороту и подолу спиральными узорами. На головах нанайцы носили меховые шапки, а на ногах мягкую кожаную обувь с короткими голенищами, стянутую у щиколоток шнурками.

Дянгу поднял руку и заговорил на их языке. Один из дозорных слушал, не опуская лука, а другой скользнул в кусты. Наверняка, чтобы предупредить своих. Поселение вдруг ожило.

Сперва незамеченные нами нанайцы стали появляться буквально отовсюду. Они были заняты своим делом, но всё равно бросали на нас заинтересованные взгляды. И, судя по тому, что вооружены были даже женщины, они уже знали о том, что Империя Цин прислала свои войска на этот берег Амура.

Через минуту из ближней фанзы вышел старик. На нём был праздничный халат, богато расшитый орнаментом, а на голове меховая шапка с собольей оторочкой, из-под которой свисали бисерные кисти. Старик подошел к нам. Я сразу приметил у него на поясе нехарактерную для местных саблю. Судя по алой ленточке, что свисала с рукояти, темляку, сабелька раньше принадлежала богдойцу.

— Аси, — сказал он. Это было обычное приветствие.

— Аси, — ответил Дянгу, а потом затараторил по-своему. Или по-нанайски, тут уж я не разобрал.

Старик слушал Дянгу долго, не перебивая. Изредка кивал, да поглядывал в мою сторону. Наконец, когда Дянгу замолк, старик заговорил сам. Голос его был тихим, уверенным. Да и говорил он большими паузами, будто каждое слово на вес золота отмеривал.

— Казак, — обратился он по-русски, с лёгким гортанным выговором. — Мы знаем, что никан пришли. Наши охотники видели их ещё позавчера, обошли стороной. Помочь хотим вам, казак.

Я глянул на Дянгу. Тот едва заметно улыбнулся.

— Никан, чжурчжени, богдойцы. Много имён у южан.

— Спасибо, отец, — кивнул я Дянгу. А потом повернулся к старику-нанайцу, который видимо был так важен, что даже и не подумал представиться. — Сколько воинов дадите?

Старик усмехнулся в усы.

— Торопливый, казак. Сперва поговорить надо.

— Времени мало, отец. Скоро богдойцы подойдут.

Он кивнул, соглашаясь.

— Пятьдесят воинов дам. Все, кто лук держать может. Женщины и старики уйдут в сопки, если что. Но… — он поднял палец. — Кони у вас в грязи вязнут. Без коней вы половина войска. А у них пушки, ружья. В лоб пойдете, только людей положите. Своих, казак, кладите сколько хотите. А моих не надо.

— Знаю, — сказал я. — Потому и пришёл просить помощи, отец. Богдойцы если за север взялись, всех по одному и задавят. Даже если вы со стоянок сниметесь, к весне тут будет уже богдойский город стоять.

Скорее всего, это было ложью. На юге гремели опиумные войны с Англией. Как Цин вообще смогла собрать войско и отправить его сюда, я и представить не мог. Но нанайцы вряд ли об этом знали.

Старик долго на меня смотрел, а потом произнёс:

— Есть один человек. На север отсюда, полдня ходу. Хэнгэки, из орочонов, но живёт один. Он изгнанник, саман. Хитрый и злой. Но если он попросит духов, те послушаются. Тоже его боятся. И мороз ударит рано. Грязь схватится за ночь, тогда ваши кони пойдут.

У меня внутри всё похолодело. Я вспомнил, что говорила удаган Гэрэл, на бурятской стоянке. Что зима приносит смерть многим. И теперь вот самому звать холода, самому просить мороз…

— А если не попросит? — спросил я.

— Тогда ждите, пока само замерзнет. Месяца два, может три. Никан раньше вас убьют.

— Значит, надо идти к шаману. Раз духи его боятся, он точно нам пригодится. Зиму раннюю кликать мы не будем, а вот от помощи не откажемся. Но давай вернёмся к твоим пятидесяти воинам.

Старик покачал головой.

— Не всё так просто, казак. Я же сказал, своих людей на смерть не отправлю. Просто так не отправлю. Золота у вас нет, а если и есть — что мне золото? Его здесь в реке полно.

Я насторожился.

— Золото?

— Русские, что до вас были, ситом мыли, мешками таскали. Пока богдойцы не пришли и всех не перебили.

— На Амуре дело было?

Старик махнул рукой.

— Да, на Амуре. Место я это знаю. Если живой останешься, покажу.

Я посчитал, что человека, который держится так важно, лучше не перебивать. Старик помолчал, а потом заговорил тише:

— Дед мой под той сопкой лежит, где Хэнгэки живёт. Иргэ… неупокоенный, по-вашему. Воет по ночам. Саман его прогнать то ли не может, то ли не хочет. Если ты, казак, его упокоишь, значит духи тебя любят. И мои люди с тобой не пропадут.

Я переглянулся с Дянгу. Тот молчал, угрюмо глядя куда-то на реку.

— Я казак, а не шаман, — сказал я. — Не умею духов упокаивать.

— Ты с Дянгу пришёл. Дянгу просто так никого не водит. Значит, духи тебя любят.

Дянгу вдруг подал голос:

— Он правду говорит. Дянгу старый, видел много. Этот казак — особый. Духи его знают. Если кто и сможет, то он.

Я выругался про себя. Чертовщина, опять чертовщина.

— Ладно, — сказал я. — Сделаю что смогу.

Старик кивнул.

— Деда моего Чола звали. Скажешь ему, что внук для него всё что мог, уже сделал. Что пора ему уже в могилу лечь. Может, послушает.

— А если нет?

Старик развел руками.

— Тогда сам с ним разбирайся. Ты же казак, у вас там свои боги есть.

Я вздохнул. Ну что ж, боги так боги. Я подумал, что пора бы уже привыкнуть к этой чертовщине. Но как-то не привыкалось.

Нанайцы дали нам берестяную лодку, что мы, казаки, звали оморочкой. Нос и корма у неё одинаковые, чтобы не разворачиваться на узких протоках. Я взялся за вёсла, а Дянгу сел на корму, чтобы править шестом на мелкой воде.

— Слушай, Дянгу, — спросил я. — А как этого старейшину зовут?

— Никак. Старейшина съел своё имя, вместе с оленьими потрохами. Чтобы порчу нельзя было навести.

— А раньше как звали? — усмехнулся я.

— Дянгу не скажет. Дянгу забыл, а если вспомнит, духи его накажут.

Я только вздохнул. Оморочка скользила по водной глади почти бесшумно. Её шершавое днище когда-то обожгли над костром, и кора стала скользкой, отчего не шумела, проплывая через траву и осоку.

— Ты знаком с этим Хэнгэки, отец? — не удержался я от новых вопросов.

Дянгу кивнул, понюхал носом воздух. Потом поглядел на меня пристально и коротко ответил:

— Амба.

Это слово я знал. Оно означало злого духа. Иногда злого человека, или просто несчастье. В общем, ничего хорошего не сулило.

К сопке подплыли, когда солнце уже перевалило за полдень. Дянгу ткнул пальцем в берег и я причалил. Потом вытащил оморочку на песок, благо весила она всего ничего.

Впереди, у подножия, стояли домишки. Вытянутые, узкие и заросшие травой, они отчего-то казались мне какими-то неправильными. Приглядевшись, я понял, что у домиков вовсе нет окон.

— Это кэрэн, — пояснил Дянгу, заметив моё замешательство. — Нанайцы там мертвецов оставляют.

Я огляделся и взялся за шашку. Шамана видно не было. И вдруг из одного из домишек донёсся низкий, тягучий вой.

Мы с Дянгу переглянулись, но болтать зря не стали. Только пошли на звук. Вой повторился, а потом перешёл в какое-то надрывное рыдание. Я вытащил из ножен шашку. Дянгу покачал головой:

— Стали только лесные духи боятся, казак. Мертвых ей не убьешь.

— А чем убьешь?

Он только рукой махнул. Иди, мол, сам разбирайся.

Перекрестившись, я подошёл к тому домишке, откуда доносились вой и рыдания. Рядом валялась битая посуда, берестяные короба, да гнилые сети.

Я распахнул деревянную дверь и заглянул внутрь. Кэрэн видать специально строили «лицом» к сопке, чтобы мертвецы не разбегались. Так что солнечный свет едва пробивался внутрь. Но мне хватило, чтобы увидеть расставленные по лавкам простецкие гробы. Слава Богу, заколоченные.

В самой глубине кто-то шевелился. Дянгу чиркнул огнивом и, запалив пучок сухой травы, бросил его внутрь. Как бы ни уважал я местных, с мерами пожарной безопасности у них точно было так себе.

Свет выхватил лицо древнего, сморщенного старика. Он сидел на куче тряпья, раскачивался взад-вперёд и выл. Горящая трава в деревянной постройке, кажется, его совсем не смущала. Я подошёл ближе, чтобы убедиться, что передо мной простой человек. Больной и одичавший, но точно не привидение.

— Эй, — сказал я. — Ты кто?

Старик замер, повернул голову на голос. Затянутые бельмом глаза даже на свет от горящей травы не реагировали. Я прошел дальше, затоптал огонь, от греха подальше.

— Чола? — спросил я.

Он закивал, замычал, потом протянул ко мне руки. Я подавил секундный порыв отшатнуться, и взял старика за исхудавшие ладони. Никакой это не дух. Живой человек. Просто брошенный, забытый, обезумевший от одиночества.

Я достал из сумки кусок вяленой рыбы и протянул старику. Тот вцепился в неё зубами и зачавкал. Значит, зубы на месте, не пропадёт. Да и вообще, старик был на удивление… чистым. Несчастным и голодным, но не грязным или опустившимся до совсем уж звериного состояния.

Не выходя наружу, я позвал Дянгу. Тот нехотя подошёл, теребя свои костяные амулеты.

— Дама Чола, — сказал он по-нанайски. «Дама» значило «дед».

Старик замычал в ответ и попытался встать, но ноги не держали. Тогда я подхватил бедолагу под руки. Чола как будто и не весил ничего.

— Никакой это не дух! — рыкнул я, хотя и понимал головой, что Дянгу тут не причём. — Просто старик. Голодный и слепой.

Дянгу почесал затылок.

— Нанайцы говорят, что дух. Давно говорят. Даже хоронить тут перестали.

— А он тут живёт. Бог весть уж сколько лет… и чем вообще питается.

Дянгу сел на корточки и заговорил с Чолой. Я мало что понимал. Старик слушал Дянгу, жевал, а потом вдруг засмеялся. Куски вяленой рыбы посыпались на пол, пока Чола страшно, почти безумно хохотал. Потом, также внезапно, старик успокоился. Вытер рукой слёзы и снова что-то сказал по-нанайски. Голос его в этот момент дрогнул.

— Чола говорит, что не хочет умирать. Что внук Чолу прогнал, когда Чола ослеп. Сказал, что старик обуза, пусть идёт к духам. А Чола не пошёл.

Я выругался. Вспомнил старейшину, его спокойный голос и слова о том, что «дух воет». Прогнал деда, а теперь просит чужих людей его упокоить. Чтобы самому руки не марать.

— Что делать будешь, казак? — спросил Дянгу.

Я посмотрел на Чолу. Он доедал рыбу, облизывал пальцы и словно не замечал нас больше.

— Заберем его в лагерь. Накормим, обогреем. А старейшине скажем, что дух упокоен.

Дянгу усмехнулся и покачал головой.

— Хитрый казак.

— С волками выть, отец, по-волчьи выть, — грустно ответил я.

Мы подняли старика, завернули в его рваньё и повели к лодке. Чола шёл с трудом, и едва ли осознавал происходящее. Но только когда мы дошли до оморочки, сзади кто-то засвистел.

Я обернулся.

К нам спокойно приближался мужчина, лет сорока.

У него было иссушенное, тёмное от ветра и дыма лицо, с глубокими морщинами у узких глаз. Мужчина был одет в кафтан из лосиной кожи, выкрашенной в рыжий цвет. От плеча до подола были нашиты железные подвески, глухо звякавшие при каждым шагом незнакомца. На голове он носил круглую шапку, а поверх неё настоящую корону с четырьмя железными рогами.

— Амба, — только и вздохнул Дянгу, глядя на шамана.

— Катадэ-катадэ, — елейным голоском пропел шаман. — Куда это вы, оленята, моего мертвечонка тащите?

Услышав его голос, Чола вдруг задрожал и обмяк в наших руках. Я чуть наклонился к Дянгу и шёпотом спросил:

— Что такое «катадэ»?

— Малыш, ребёнок, — ответил старик. — Убаюкивает Хэнгэки казака, в глаза не смотри Хэнгэки.

— Вы что, оленята, боитесь? — шаман приблизился к нам. Остановился метрах в пяти, с улыбкой оглядывая всех троих.

— Сперва хотим дедушку в лодку усадить, — спокойно ответил я. — А потом уже к тебе, шаман, на поклон идти.

— Кто ж на поклоны ходит, чужие трупы забирая? Мертвечонок мой, я тебе его не отдам.

Я сделал шаг вперёд, прикрывая спиной двух стариков. Дянгу сообразил сразу же, и двинулся дальше к лодке. Шаман только языком поцокал.

— Не хочешь ты дружить, оленёнок, — произнес он нараспев.

— Зачем тебе старый слепой дед? — усмехнулся я. Рука моя уже лежала на шашке.

— А тебе зачем? Неужто съешь? Белые люди страшные, сказки про них рассказывают, что людей с собой забирают и в печи запекают. Только маленьких совсем, они посочнее.

— Чола мне нужен, чтобы несчастный старик достойно свои дни прожил, а не среди мертвецом с ума сходил. У нас его обогреют, накормят. Если для работы какой сгодится, пристроят. Не сгодится, ну так не оголодаем, дедушку в беде не оставим.

Шаман вдруг перестал улыбаться. Посмотрел на меня серьёзно, потом кивнул. От меня не укрылся короткий взгляд, что он бросил на мою шашку. Привык, видать, шаман, что все его боятся.

— Вот оно что, оленёнок. Думаешь добрым сердцем шамана расположить? Ну так и шаман добрый, тебе любой здесь скажет, — Хэнгэки обвел рукой кэрэны, набитые гробами. — Ты попроси меня по-хорошему, я мертвечонка тебе подарю.

Мне хотелось огреть шамана хотя бы рукоятью шашки, а не просить о чём-то. Но союзники были нам нужны, пусть даже и совсем слетевшие с катушек.

— Отпусти Чолу, Хэнгэки, — сказал я. — Ему с нами лучше будет. Пожалуйста. А потом поговорим с тобой. Я за помощью пришёл, и в долгу не останусь.

Хэнгэки вдруг захлопал в ладоши, совсем как ребёнок.

— Складно говоришь, оленёнок. Мне нравится. Забирай мертвечонка, только верни потом. Одна его душа уже умерла, две осталось. Когда все души умрут, принеси ко мне мертвечонка. Я отведу его к предкам.

— Спасибо, Хэнгэки, — я кивнул. Мне ещё предстояло разобраться во всём этом многообразии душ. — Ты заботился о нём?

«Насколько вообще сумасшедший может заботиться о старике,» — подумалось мне тут же. Хэнгэки, казалось, совсем потерялся в мире духов. В отличие от удаган Гэрэл, жившей вместе со своим народом и участвовавшей в жизни племени… этот человек, как будто бы полностью был оторван от мира людей.

— Оленёнок, ты о помощи просить хотел?

Я оглянулся. Дянгу уже погрузил Чолу в лодку и ждал меня. Я секунду поразмыслил, а потом махнул им рукой.

— Плывите без меня, я дорогу запомнил. Мне ещё с шаманом потолковать.

— Дянгу казака не оставит одного, — покачал головой старик.

— Чоле нужно в лагерь поскорее, — ответил я. — Не беспокойся за меня, казак нигде не пропадёт.

Несколько секунд мы со стариком играли в гляделки. Наконец, он не выдержал. Вздохнул, благословил меня на своём языке, и взялся за весла. Оморочка заскользила по воде, оставляя меня наедине с безумцем.

Я снова повернулся к шаману. Хэнгэки стоял всё там же, наклонив голову, будто прислушивался к чему-то, чего я не слышал.

— Пойдём, оленёнок, — сказал он наконец. — Раз пришел просить, проси у очага.

Я пошёл за ним. Тропа вилась между кэрэнов, я старался не смотреть на жуткие, лишенные окон домики. Хэнгэки шагал легко, чуть ли не пританцовывал.

Жилище его стояло прямо на сопке. Жил он не в фанзе, и не в шалаше, а в какой-то полуземлянке, крытой корьём и дерном. Дверь стояла низко, так что входить пришлось согнувшись.

Внутри пахло дымом и сушеными травами. В углу темнели берестяные короба, на шесте висел бубен, обтянутый оленьей кожей, с железными позвонками по краю. Под ногами лежали мятые, засаленные шкуры.

Хэнгэки уселся на одну из них, поджав ноги, и кивнул мне на другую. Я сел, положил шашку рядом, чтобы под рукой была. Шаман смотрел на меня долго, изучающе, потом кивнул на очаг.

— Вари, — сказал он коротко.

— Ты… знаешь, о моём даре? — понял я. Шаман кивнул.

— Давно тебя ждал, оленёнок.

Я поднялся, подошел к очагу. В чугунный котелок, закопченный до черноты, уже была налита вода. Рядом, на берестяных лотках, лежали припасы. Я перебрал их руками, прикидывая, что с чем делать.

Здесь была сушёная рыба: сом, судя по широким ломтям. Связка сушеной черемши, пахнущей остро и пряно. Были и коренья: сарана, да дикий лук. В отдельном берестяном туеске лежали комки сушеной травы. Я взял один, понюхал. Не узнать полынь было сложно.

— Соакта чолони, — сказал Хэнгэки, бесшумно подкравшийся прямо мне за спину. — Похлебка.

Я кивнул, вспоминая название традиционного нанайского супа. В прошлой жизни я его готовил всего раз или два. Пришлось постараться, чтобы выловить из памяти рецепт.

Полынь нужно варить дважды, чтобы горечь ушла. Я взял пучок сухой полыни, разломил, бросил в котелок. Вода закипела быстро, я подождал минуту, потом выловил траву деревянной ложкой, откинул на берестяной лоток.

Промыл холодной водой из берестяного ведра, отжал руками, чувствуя, как горьковатый сок стекает по пальцам. Снова бросил в котелок и залил свежей водой.

Пока полынь варилась во второй раз, я занялся рыбой. Ломти сома были твердыми, но для наваристого супа такие и нужны. Я порубил их на мелкие куски, ссыпал в миску. Потом разломал черемшу, чтобы пошёл запах.

Хэнгэки сидел неподвижно, словно жуткая статуя. Иногда он улыбался, но совершенно невпопад.

Я выловил полынь, на второй раз отжал и промыл в отдельной кадушке. Горечи почти не осталось, только тонкий, чуть терпкий запах. Теперь её можно было резать. Я мелко нашинковал траву и сложил в миску.

Поменял воду в котелке, дождался, пока закипит. После этого добавил рыбу.

— Гадата надо, — сказал Хэнгэки. Я обернулся. Он показал рукой на берестяной короб, где лежала мука.

Я понял. Мучная заправка, чтобы суп стал гуще и сытнее. Зачерпнув несколько горстей, я засыпал муку в миску. Потом налил туда немного холодной воды, размешал мутовкой, разбивая комки.

Помешивая суп ложкой, я влил в котелок получившуюся белую и вязкую, мутную жижу. Запах рыбы и трав разлился по жилищу шамана. Хэнгэки втянул ноздрями воздух, потом подмигнул мне. Я только покачал головой и вернулся к готовке. Понятно, почему этого парня боятся местные. По нему же дурка плачет.

Я добавил черемшу, посолил (своей соли у Хэнгэки не было, я использовал ту, что хранил в поясной сумке). Попробовал ложкой суп — горечи не осталось, только лёгкая полынная терпкость.

Я оставил котелок на краю очага, чтоб суп не кипел, а томился. В этот момент меня накрыло видением пляшущей в огне удаган. Не знаю уж, какой эффект имело варево, которое я приготовил. Но Хэнгэки, судя по всему, догадывался.

Когда я пришёл в себя, шаман зачерпнул ложкой, попробовал получившуюся похлёбку. Он долго жмурился, смакуя, и покачивал головой. Потом открыл глаза и посмотрел на меня.

— Хорошо, оленёнок. Ты тоже поешь, тебе ещё двух белых людей по дороге убивать.