Казачонок 1861. Том 4

Я поднял глаза к звездному небу. Ночная дорога до Горячеводской закончилась у ворот правления, казалось, можно было хоть на время выдохнуть. Но не тут-то было. Атаман Клюев словно вылил на меня ушат холодной воды, сказав о гибели штабс-капитана Афанасьева, на встречу с которым я, собственно, и ехал сюда из Волынской.

Да, 1861 год начался, как и предсказывал в сочельник мой дед Игнат Ерофеевич Прохоров, — совсем не просто. Сначала эти ряженые в солдатскую форму клоуны, оказавшиеся на поверку обычными варнаками, которых по «хлебным» местам расставлял пятигорский «авторитет» Студеный. А теперь вот и эта новость.

Не знаю почему, но только сейчас, когда замаячила реальная возможность больше никогда не увидеть Афанасьева, я понял свое настоящее отношение к нему. Это было не просто уважение к старшему по званию — скорее как к старшему брату или боевому товарищу.

Он и ко мне относился по-особенному. Да и сам факт: за все мое пребывание в теле Григория Прохорова именно этот человек из облеченных властью, если не считать Строева и Клюева, единственный действительно болел за защиту Отечества, а не за собственный карман.

Андрей Павлович был готов поставить на кон не только карьеру, но и жизнь, выполняя свой долг. Ни много ни мало, а приходилось ему наступать на пятки очень влиятельным особам. Тот же граф Жирновский, потом хозяин «заводов, газет, пароходов» Рубанский.

И вот — можно сказать, допрыгался. Начав в голове прогонять последовательность событий, я мог предположить, что Афанасьев накопал что-то серьезное, думаю, как раз на Рубанского. И зачем-то к делу хотел подключить меня, но его перехватили по дороге в Пятигорск.

По большому счету похожий ход уже делал Жирновский неподалеку от своей усадьбы под Георгиевском. Сам граф благодаря мне сейчас кормит червей в одном из горных ущелий в нескольких дневных переходах от Волынской. Но есть еще и множество других игроков, которые последовательно действуют в интересах врагов Отечества, хитро заметая следы и особо не считаясь с регулярными потерями в своем лагере.

Хотя почему «не считаясь»? Возможно, как раз с Афанасьевым они и связали свои последние неудачи, и результатом их выводов стала попытка ликвидации офицера секретной части штаба.

***

— Гриша, ты чего? — потрепал меня за плечо Клюев.

Я вздрогнул, выныривая из своих мыслей.

— А?.. Степан Игнатьевич, — глянул я на атамана. — О Андрее Павловиче задумался.

— Оно и видно, — вздохнул он. — Дело худо…

Мы стояли с атаманом в полутемном кабинете правления, освещенном одной лампой. За окном была зимняя ночь.

— Степан Игнатьевич, — я выпрямился. — Вы могли бы организовать мне встречу с тем сопровождающим штабс-капитана, который выжил? Не нравится мне больно то, что вы поведали. И признаться, не верю я, что штабс-капитан — вот так просто погиб.

Клюев почесал подбородок.

— Можно, чего ж нельзя, — кивнул он. — Только не сейчас, ночь на дворе. Парень этот и так раненый добрался, да и тебе сейчас отдохнуть с дороги надобно. Глаза красные, как у кролика. Завтра с утра все и организуем.

Он помолчал, посмотрел на меня чуть пристальнее.

Я хмыкнул.

— Отдохнуть бы не помешало, — честно признался я. — Только к Степану Михайловичу на постоялый двор нынче ночью ломиться не с руки. Он казак боевой, но и уважение иметь надо.

Клюев усмехнулся.

— Это верно, — сказал он. — Не переживай, устроим мы тебя.

Он повернулся к двери:

— Эй, Лукьян! — крикнул. — Загляни-ка!

В горницу вошел знакомый казак, высокий, чуть сутулый, с густыми усами.

— Звали, Степан Игнатьевич?

— Веди Прохорова в гостевую комнату, — махнул ему атаман. — Натоплено там?

— Угу, вполне тепло, да и подброшу чуток, не беспокойся, атаман, сделаем!

— Вот и добре. Пущай Гриша выспится хорошенько, — он повернул ко мне взгляд. — А ты спи сколько влезет, будить не станем. Как уже на ногах будешь — ко мне иди, вместе пойдем к Никите Егоровичу Истомину, который весть принес.

— Спаси Христос, Степан Игнатьевич, — поблагодарил я.

— Да чего там, — махнул он рукой. — Ступай, Гриша.

Комнатка оказалась небольшим закутком с широкой лавкой вдоль стены. Собственно, больше в ней почти ничего и не было, да мне не требовалось. В углу только печка, топка которой выходила в смежное помещение. Судя по доносящимся звукам, Лукьян как раз там возился, подтапливал.

— Устраивайся, — заглянул он через минуту. — Водицы в ушат налил, вот рукомойник.

— Благодарствую, — кивнул я. — Лукьян, там Звездочку мою бы обиходить…

— Не переживай, Гриша. Пока вы со Степаном Игнатьевичем гутарили, я все сделал. Отдыхает твоя кобыла, будь спокоен.

Когда за ним закрылась дверь, наступила тишина. Я снял разгрузку, ремень, черкеску, все это повесил на гвоздь, вбитый в стену. Оружие по привычке убрал в сундук-хранилище.

Никого по поводу перекуса беспокоить не стал — достал еще теплый кусок мясного круглика и навернул его, запивая узваром из фляги.

Хан наконец-то тоже ожил. Все-таки долгое время птица провела на улице — благо кокон спасал от холода, но все равно нужно придумать, как его лучше согревать в таких случаях, а то неровен час чего-нибудь себе отморозит бедолага.

— Ну что, Хан, — тихо сказал я, опускаясь на лавку. — Держи, подкрепись да отогревайся, покой нам только снится.

Сапсан приоткрыл один глаз, едва слышно щелкнул клювом, но мясо лапой схватил.

Я вытянулся на лавке, чувствуя, как глаза сами начинают закрываться.

— Спи, пернатый, — бросил я Хану. — Завтра будет новый день.

***

Утро 3 января 1861 года началось поздновато. Открыл глаза после сумасшедшей ночи я примерно в половине десятого. Вымотался знатно, да и приклонить голову вчера удалось ближе к четырем часам. Организму требовалось прилично времени, чтобы прийти в себя.

Умылся из рукомойника холодной водой — сразу окончательно проснулся. Хан, который провел ночь в тепле, услышал мои телодвижения и забегал по комнатушке.

— Что, дружище, согрелся наконец? — протянул я ему небольшой кусок мяса из хранилища.

Сам тоже решил подкрепиться перед поездкой, а не бегать в поисках еды. Тем более припасы были при мне: достал кусок круглика с мясом и, запивая остатками узвара, набил желудок.

Вскоре в дверь постучали.

— Здорово ночевали, Степан Игнатьевич! — поздоровался я, выходя в горницу.

— Слава Богу, Гриша! — отозвался Клюев. — Проснулся, гляжу. Сейчас я закончу с урядником — и навестим мы Никиту, вызнаешь, что хотел. Обожди чутка.

Ехать нам с атаманом пришлось в больницу, в Пятигорск. По его словам, ранение у Никиты хоть и не страшное, но был он уж очень слаб, когда доскакал, поэтому врач рекомендовал несколько дней покоя под присмотром.

Ехали мы верхом — Пятигорск, считай, граничил со станицей Горячеводской. А в будущем, если не ошибаюсь, станица и вовсе станет одним из его районов. Добрались быстро, минут за двадцать. Сразу нас провели в палату, где и находился наш болезный.

Истомин, один из сопровождавших Афанасьева, уже не спал. Лежал на узкой кушетке и читал какую-то газету, похоже, не первой свежести.

— День добрый, Никита Егорович, — обратился к нему Клюев.

— Добрый, добрый… — болезный удивленно уставился на нас.

— Вот, знакомься, — продолжил атаман. — Это Григорий Прохоров, знакомец штабс-капитана Афанасьева. Если помнишь случай нападения на него под Георгиевском примерно полгода назад — он тогда там со штабс-капитаном был. Как выздоровление идет?

— Благодарю, Степан Игнатьевич, слава Богу, — кивнул Никита. — Только рука вскользь пострадала, да крови потерял немало. Но все это, по словам доктора Антона Викентьевича, скоро зарастет.

Он перевел взгляд на меня.

— Добрый день, — попытался приподняться.

Рука его дрогнула, и Никита, поморщившись, снова улегся. Лицо серое, губы пересохшие — видно, после потери крови организм еще не восстановился. Но и «полудохлым» его назвать было нельзя.

Я подошел ближе, опустился на табурет.

— Доброго здравия, Никита Егорович.

— Тут Никита Егорович, так сложилось, что разбираться с нападением было мне поручено. Произошло то все на казачьих землях. И Пятигорская военная администрация нашему отдельскому атаману Савелию Владимировичу Бортичу спустила, а он уже на ближайшую станицу перекинул. То бишь теперь разбираться мне предстоит. Поэтому и пришли мы поспрашивать, может чего упустили вначале. — Клюев перевел на меня взгляд.

Я кивнул и стал спрашивать.

— Не стану вас долго мучить, — начал я спокойно. — Мы последние полгода в нескольких делах, важных для нашего Отечества, вместе с Андреем Павловичем участвовали. Я хоть по годам еще не дорос, но так уж вышло, что не раз удавалось быть ему полезным.

— Да, я это уже понял, — кивнул Никита. — Говорил штабс-капитан, когда мы в Пятигорск направлялись, что встреча у него с одним интересным мальцом, который может помочь. Более он ничего не рассказывал, работа такая. Да и мы не лезли с расспросами. Но как ты заговорил, понял, что речь о тебе была.

— Нужно мне, Никита Егорович, понять, что именно там на тракте приключилось. Можете спокойно вспомнить, как все произошло? И чем подробнее, тем лучше.

— Да я уже все рассказал… Но, если нужно — повторить могу, — выдохнул он.

— Видели своими глазами, как он погиб?

— Как… — Никита смял одеяло еще сильнее. — Поглядеть толком не удалось. Но при таком… при таком обстреле…

Он осекся, поморщился и по-детски виновато посмотрел на меня.

Я выдохнул через нос.

— Давайте по порядку. Ехали вы вчетвером. Кто именно?

— Ну, как и положено, — оживился чуть Никита. — Андрей Павлович впереди, за ним мы: я, Николай Махонин и Александр Танищев. Нас к нему в помощь определили месяц тому назад.

— Место помните? — мягко перебил я.

— Как не помнить… — Никита прикрыл глаза. — От Пятигорска по тракту на Георгиевск если ехать, то верст двадцать будет. Там, где балка уходит вправо, в кустарник, а слева холм, или гряда тянется невысокая. Вот мы вдоль нее и двигались.

— Как поняли, что там засада?

— Поздно поняли, — хмуро признался Никита. — Ехали спокойно, основной путь уже проделан, до Пятигорска рукой подать — расслабились. По дороге поболтать позволили себе: в тот момент Саша Танищев как раз истории веселые рассказывал о своей учебе в Санкт-Петербурге.

Никита вздохнул, озираясь. Я кивнул на графин, и Клюев плеснул ему в кружку воды. Тот сделал пару глотков, перевел дух.

— Первым что-то почуял Андрей Павлович, — продолжил Никита. — Дальше все очень быстро. Сразу после его слов стрельба началась. Сначала на краю балки справа я дым увидел — после первых выстрелов. Потом слева начали палить. Впереди и сзади тоже, вроде, стреляли.

Андрей Павлович смекнул, что вырываться — единственный способ. Скомандовал — и мы рванули прямо, как и ехали.

«На прорыв, братцы!» — как сейчас помню.

Я кивнул, не перебивая.

— Мы рванули, — Никита говорил все быстрее. — Едва в галоп перешли, как Махонина из седла вынесло. Коле сбоку прилетело. Почти сразу за ним Танищева сзади достали. Я обернулся и увидел только, как тот падает, а конь его, разгоряченный, дальше несется.

Я чуть левее от Афанасьева держался. Тут меня самого зацепило — в плечо пуля попала. Благо удержался и скорость не сбросил. Мы уже по инерции неслись и почти ушли. Но впереди два стрелка появилось. Один суматошно ружье перезаряжал, а вот как второй стреляет, я видел — и облако дыма после выстрела тоже.

Я повернул голову к командиру и разглядел, как ноги его коня подломились, а сам он полетел вперед. В итоге ушел я один — даже помочь товарищам ничем не смог, — Никита виновато склонил голову, закончив рассказ.

— Правильно ли понимаю, что вы не видели, как попадали именно в Андрея Павловича?

— Да, Григорий, не видел, — кивнул он. — Только как он через шею коня перелетел и по снегу покатился. Я же проскочил уже в тот момент, когда оба впереди стоявших перезаряжались.

— Значит, самой смерти штабс-капитана не видели?

Никита мотнул головой.

— Там все за какие-то секунды произошло, даже и понять ничего не успел, — глухо сказал он. — А уж когда меня зацепило, стало вовсе не до гляделок. За мной никто не погнался. Кони-то всяко у них были, разве что стояли поодаль где-то.

Он провел ладонью по лицу.

— В себя пришел, когда удалился версты на две. Да только что я один с такой оравой сделаю? Вот и поспешил в Пятигорск за помощью.

Я молчал. Клюев вздохнул и перекрестился.

Я сам налил себе в кружку воды и выпил залпом, почти не глядя. В голове крутил услышанное от Никиты.

По всему выходило, что Афанасьев вполне может быть жив. То, что тела его не нашли, частично это подтверждало. Ведь если бы он шею при падении свернул, или его добили уже на земле, то незачем было бы забирать с собой. Сопровождающих молодых офицеров из секретной части — Танищева и Махонина — нашли на месте нападения, а вот от штабс-капитана ни следа.

— Это да, — добавил Клюев. — Я сразу два десятка человек на место отправил, как весть получил. Казаки там потом снег весь перерыли. Говорят, крови, следов много… Двоих забрали, они сейчас в покойницкой. Ну и то, что Афанасьева не нашли, я ж, Гриша, тебе сказывал.

Он сжал губы.

— Никита Егорович, я понимаю, что не до разглядываний вам там было, — сказал я, — но все же, может, что-то удалось запомнить? Мелочи какие, о которых сразу и не подумал.

Никита ненадолго задумался, по выражению лица было видно, что пытается выудить из памяти хоть что-то еще.

— Знаешь, Григорий, особо-то и рассказать мне нечего, — наконец выдохнул он. — Но вот… Я же тоже не с улицы какой, а военному делу учился. И скажу, что засада та, да и то, как нас окружили, были спланированы очень уж толково. И стреляли слаженно — будто кто-то в военном деле умелый бандитами теми руководил.

А если бы это варнаки обычные были, что ради грабежа путников на дорогу выходят, так они бы точно так не организовались. Вот и думается мне, что среди них хотя бы один, да сведущий в деле таком присутствовал.

Я отметил, как его лоб намок, и по коже сбежала капелька пота. Непросто дались Никите воспоминания о гибели товарищей.

— Ладно, Никита Егорович, похоже, нового от вас узнать уже не удастся, — подвел я итог. — А коли что вспомните — вон атаману Горячеводской Клюеву Степану Игнатьевичу весточку передайте, до него мигом донесут. Если Андрей Палыч все-таки выжил после всего, что случилось, маленький, но шанс найти его у нас еще есть.

— Непременно поведаю, — тихо сказал Никита.

— Ну, добре, — подытожил я. — Давайте отдыхайте, сил набирайтесь. Долго уж точно отлеживаться вам не дадут.

— Благодарю вас за помощь, Никита Егорович, — поднялся я. — Пойдем мы со Степаном Игнатьевичем. Выздоравливайте.

***

— Ну что, Григорий, — спросил меня Клюев, когда мы вышли на улицу. — Услышал, что хотел?

— Думать надо, атаман, — ответил я. — Дело больно непростое. Если жив штабс-капитан, то, где он сейчас — одному Богу известно. Странно вообще-то с какой радости нападение на вас повесили.

— Да там все запутано и непонятно. То ли Афанасьев много кому успел хвост оттоптать, то ли просто работать лень. Ну и вроде как крайнего нашли.

Мы подошли к коновязи. Звездочка приветственно фыркнула, потянулась ко мне мордой.

— Слушай сюда, Гриша, — голос у атамана стал тверже. — Не вздумай сам в эту кашу лезть, — он ткнул мне пальцем в грудь. — Коли чего известно тебе станет — сразу сказывай! Разберемся без тебя.

Я хмыкнул.

— План война покажет, Степан Игнатьевич. Но головой думать стану — о том не переживайте, — улыбнулся я.

Атаман нахмурился еще сильнее.

— Шутишь?

— Да тут не до шуток, Степан Игнатьич. Правда говорю: думать надо.

— Ладно, — наконец выдохнул он. — Пора мне уже.

— Ты куда направишься?

— А я к Степану Михайловичу, — ответил я. — На постоялый двор.

— Опять у него остановиться собрался? — хмыкнул атаман.

— У него тихо, и хозяин он хороший. От добра не ищут.

— Гляди в оба, Гриша, — только и сказал он.

Мы оседлали коней, вывели их на улицу. Когда до станицы добрались, разъехались каждый своей дорогой.

Я по пути собирал в голове услышанное от Никиты и пытался выстроить картину. По большому счету приходилось гадать на кофейной гуще. Но были ниточки, подергав за которые, можно было хоть что-то нужное вытащить.

Если предположить, что Афанасьев перешел дорогу, допустим, Рубанскому — по тому делу, когда Лагутин лишнего у графа в доме узнал, — то картина получалась неприятная. Эта особа сиятельная, по нашим предположениям, здесь как раз и занималась, кроме обычной своей деятельности, еще и темными делишками. А следующие вниз звенья — это Волк, ныне покойный Жирновский. И до всех их мне пока не добраться.

Но вот, например, Студеный, по словам Руднева, тоже работал на Волка — и шанс, что через него можно узнать имеет ли он отношение к делу, имелся.

— Ох, — вздохнул я, — выходит, задачка очень непростая, с кучей переменных.

***

На постоялый двор въехал уже, обдумав все это по второму кругу, и сразу увидел бородатую физиономию Степана Михайловича.

— Здорово дневали, хозяин! — окликнул я.

Глаза у него сначала прищурились, потом распахнулись шире.

— О-хо-хо! — протянул он. — Кто к нам пожаловал! Слава Богу, Гриша!

Он разогнул спину, потер больную ногу.

— Ну, иди-ка сюда, казачонок, — сказал уже теплее. — С Рождеством тебя Христовым! С прошедшим, правда, но лучше поздно, чем никогда.

— И тебя с праздником, Степан Михалыч, — ответил я.

— Что мы стоим на холоде? — продолжил он. — Давай, проходь. У меня сегодня, почитай, пусто. Купцы какие-то остановились, да с утра по Пятигорску мотаться уехали, еще не вернулись. Слово молвить не с кем.

— Во, повезло мне, — усмехнулся я, — а и ты, гляжу, гостям рад!

— Рад-рад, куда денусь, — буркнул он, но глаза улыбались. — Коня в конюшню поставим, Прошка присмотрит.

Из-за угла вынырнул знакомый парнишка — вытянулся, окреп чутка с осени. Схватил повод Звездочки, кивнул мне и повел ее к конюшне.

— Ну что, Григорий, — спросил Михалыч, когда мы двинулись к сеням. — С дороги небось оголодал?

— Есть такое, — признался я. — У тебя, чай, банька, случаем, не топлена?

Михалыч хитро прищурился.

— Во-во, — довольно протянул он. — Вчера ближе к ночи топили. Нынче быстро нагреется. Я сейчас прикажу — как раз поснедать успеешь.

— Добре, — улыбнулся я.

— Садись, — кивнул Михалыч на ближайшую лавку. — Сейчас борща наложу.

Я повесил бурку ближе к печи просушиться, поправил черкеску, а когда обернулся, на столе уже стояла большая миска борща, щедро сдобренного сметаной.

— Ну, Гриня, давай, лопай, — хмыкнул Михалыч, опускаясь напротив с кружкой чаю.

Первые пару ложек ушли почти на автомате. А в голове я продолжал крутить общую картину происходящего.

Получалось, если штабс-капитана живым взяли и увезли куда-то, то только с одной целью: допрашивать да вытянуть из него все, что знает, а потом избавиться от тела. А то, что разговорить при желании можно любого — я по своему прошлому времени насмотрелся. К тому же Андрей Палыч только недавно от ранения под Георгиевском оправился, и не факт, что до конца.

Получалось, медлить нельзя. И единственная для меня сейчас зацепка — это Студеный. Пятигорский «авторитет», как сказал бы я в своем прошлом мире. Волк вполне мог по команде сверху поручить ему или кому-то из его людей это нападение.

Я отодвинул пустую миску, вздохнул.

— Чего ты, Гриш, борщом недоволен? — буркнул Михалыч, приглядываясь.

— Да борщ у тебя как всегда замечательный, — усмехнулся я. — С товарищем боевым беда, вот и думаю, как помочь можно.

— Может, я чем смогу? — протянул он.

Я наклонился через стол, понизив голос:

— Степан Михалыч…

— Ась?

— Скажи, не знаешь ли ты, чай, такого «делового»… Студеного?

— Ох ты ж.… — выдохнул он. — С чего это ты про такое отребье спрашиваешь?

Я пожал плечами, стараясь выглядеть спокойно.

— Да вот выходит, что придется мне погуторить с этим варнаком, — спокойно ответил я. — Подумал: может, ты чего слыхал чего.

Он поставил кружку на стол, втянул воздух.

— Знать-то… — протянул он. — Как его не знать. Слухами земля полнится. У нас в Горячеводскую эти, как ты их назвал, «деловые», не суются — им тут по шапке сразу прилетит. А вот в Пятигорске… там, бывает, шалят.

Он нахмурился.

— Слыхал, что и купцы к нему захаживают. Может, товар краденый покупают, может, еще какие дела.

Он пристально уставился на меня.

— В ум не возьму, а тебе этот варнак на кой-сдался, Гриша?

Я выдержал его взгляд.

Врать смысла не было. Да и в прошлый раз, в деле с Лагутиным, он сильно выручил.

— Пропал Андрей Павлович, понимаешь, — тихо сказал я. — Я к нему на встречу приехал сюда. Через два дня она должна была случиться. И вот он со Ставрополя ехал и верстах в двадцати от Пятигорска напали на него с сопровождающими. Двоих положили, один вырвался в Пятигорск, а штабс-капитана так и не нашли. Ни живого, ни мертвого.

И чем дальше я это прокручивал, тем сильнее сходилось на Студеном. Мог он быть в том нападении замешан. А если так — должен знать, куда дели Афанасьева. Может, и подскажет, где его держат.

— Да ну тебя… — Михалыч перекрестился. — С ума сошел, что ли, Григорий? Ты один к этим варнакам идти собрался?

— Вот и спрашиваю, — спокойно ответил я. — С умом все надо сделать.

— А потом что?

Я поймал себя на том, что улыбаюсь недоброй, хищной улыбкой.

— А потом, Степан Михалыч, — произнес медленно, — потом у меня для него найдется несколько вопросов, — окончательно решил я для себя.