Казачонок 1861. Том 5

Я смотрел, как Мишка Колесо схватил Настю за волосы и подтянул ближе к себе. Все это время он не отводил от меня глаз. А я, словно сельдь в бочке, никак не мог повлиять на свое перемещение в пространстве.

Толпа зажала меня со всех сторон и тащила в сторону. Расстояние до них все увеличивалось. Пока было видно, я успел разглядеть, как они двинули вдоль забора, обходя лавки и людскую толпу. Настю он просто тащил за собой, словно козу на пастбище, не обращая внимания ни на ее крики, ни на брыкания. Впереди Колеса двигались два бугая, раскидывая людей в разные стороны, освобождая дорогу.

Толпа несла меня, как щепку в бурном половодье. Я пытался развернуться, встать боком, упереться плечом в чужие спины — бесполезно. Слева кто-то орал, справа ругались; в лицо били запахи пота, прокисшей браги и пирожков, которые какая-то тетка прижимала к себе обеими руками.

— Пустите, твою дивизию! — крикнул я, но голос потонул в общем гомоне.

Мне в грудь уперлась чья-то корзина с яблоками. Я вцепился в нее, как в поручень, и на секунду удержался на месте. Яблоки поскакали во все стороны, покатились под ноги, люди матерились, кто-то поскользнулся.

Я воспользовался этим мигом. Поднырнул под руку, плечом протиснулся между двумя тетками и вывалился к самому забору, словно из жерновов.

Вдохнул воздух полной грудью и увидел: Колесо с Настей уже почти скрылись за лавками. Урод рывками тянул ее вперед, схватив за шиворот. Настя уже почти не кричала — она сипела, захлебывалась, хватала руками его запястье, но он не обращал внимания на ее попытки.

Два бугая впереди по-прежнему разбрасывали народ, будто солому.

— Настя! — рявкнул я сипло.

Она дернулась, попыталась обернуться, но Колесо резко рванул сильнее, и та споткнулась. На миг мне показалось, что он ей сейчас свернет шею. Она рухнула на колени, а Колесо быстро вздернул девушку на ноги и продолжил путь. В толпе кто-то засмеялся. Кто-то произнес: «Девка пьяная, ну и ладно». Кто-то просто отвел глаза.

Мне до дрожи захотелось влепить двоечку толстяку, из поганого рта которого я это услышал, но пробраться до него было непросто, да и терять время глупо. Поэтому просто запомнил эту гнусную рожу.

Я побежал вдоль забора, перепрыгивая через чужие ноги и разваленный товар, возле которого хозяева отогоняли охочих поживиться. Разок меня кто-то схватил за рукав, пытаясь удержать — мол, «куда прешь». Я вырвался, оставив кусок ткани черкески на память.

Слева мелькнул проход между лавками — узкая щель, куда ушел Колесо. Я нырнул туда.

Там было темнее. Пахло отсыревшими досками, рыбой и дегтем. Людей меньше, но стояли они плотно — быстро пробраться шансов не было, разве что летать научусь. Я уже потерял из виду и Настю, и Мишку Колесо.

Остановился, заставив себя продышаться.

«Не ори, заполошный. Башкой думай», — приказал я себе.

Огляделся и шагнул в угол между лавкой и забором, присев на корточки. Образами позвал Хана. Он примчался быстро — благодаря нашей странной связи мог считывать мое эмоциональное состояние. Стоило тревоге зашкалить, как он поднялся в небо и ждал, когда я позову.

Я попытался передать ему образами вид Мишки Колеса, Насти, которую тот тащит, и подельников варнака, которых успел «срисовать» и запечатлеть в памяти. Работа пошла.

Минут через пять накидывал на себя разгрузку. Оставил только револьвер Готлякова на поясе. На груди — открытая кобура, и шанс, что какой-нибудь бармалей в толпе попробует выхватить ствол, велик. На поясной же кобуре есть клапан, и так просто оттуда револьвер не вытащить — придется изловчиться.

Что сейчас происходит у Аслана с Аленой и Машкой, я не знал. Находился между двух огней. На спасение Насти я мог рвануть — нужно было лишь узнать верное направление. А вот протолкаться обратно к родным — шансов почти не было.

В последний раз, когда я их видел, они залезали за какой-то прилавок: Аслан подсадил Алену, а она перетащила к себе Машу. Я только успел окликнуть джигита, жестами показав, что двинул выручать Настю. Он кивнул в ответ. Думаю, справится. За несколько месяцев тренировок физическая форма у него была что надо, и фору на кулачках или в борьбе он мог дать многим. Из оружия — разве что я сунул ему складной нож с лезвием примерно на ладонь. Очень надеюсь, что горцу он не понадобится.

Пришел сигнал от Хана, и я, оглядевшись и убедившись, что могу на пару секунд «отключиться», вошел в полет.

Картина, скажем честно, радостной не была. Когда сапсан отыскал Колесо с Настей, варнак как раз заталкивал ее в какую-то крытую повозку, вроде легкой пролетки.

Толпа снег в центре Пятигорска утоптала капитально, так что на возках с полозьями сюда уже никто не рисковал соваться — только на колесах.

Мишка юркнул следом, и пролетка какое-то время протискивалась сквозь толчею, постепенно выходя на свободную дорогу. Два его подельника продолжали расчищать ей путь, а когда их помощь уже перестала быть нужной, один отошел в сторону, второй запрыгнул на запятки. Возница стеганул пару лошадей — и пролетка, набрав скорость, начала увозить Настю все дальше и дальше от меня.

Выбор передо мной был такой, что врагу не пожелаешь. Отпущу Хана — могу потерять Настю. Не отпущу — не узнаю, что там с Аленой, Машкой и Асланом, и помчусь спасать малознакомую, хоть и понравившуюся мне девушку, оставив за спиной семью. В обоих случаях я выгляжу бессердечной сволочью.

Я на секунду зажмурился, перекрестился — и сделал то, что в тот момент казалось единственно верным.

Я понадеялся на джигита — и рванул за пролеткой.

Сначала — вдоль лавок, потом ушел вбок, где народу было меньше. Под ногами — каша из снега и грязи, запахи со всех сторон.

Я перепрыгнул через разваленный лоток, зацепил ногой чью-то корзину — яблоки посыпались, кто-то матом заорал вслед. Но мне было не до их расстройства.

Дальше пошел дворами. Через первый забор перелетел, сделая выход с силой и перекинув ноги. В следующем дворе на меня бросилась собака, благо на цепи — ей не хватило метра.

Третий забор оказался коварным: я зацепился штаниной то ли за сучок, то ли за гвоздь, рванул — ткань треснула. Ногу до кучи поцарапал.

— Черт… — выдохнул я, но не остановился.

Дыхание сбилось, в горле першило от забега и той дряни, которой я надышался вместе с остальными.

Хан короткими вспышками образов подсказывал направление. В одной подворотне я прижался к стене, скрывшись от лишних глаз, и вновь провалился в полет.

Сверху город выглядел иначе: тесные улицы, серые крыши, дым из труб, дворики-колодцы. И пролетка — темная точка — уже выскочившая на свободную улицу.

Вскоре она остановилась у глухого забора. К ней подошел человек в солидной одежде. Темное пальто с меховым воротником и шапка — явно не пролетарий. И что-то в нем показалось мне смутно знакомым.

Я напрягся. Надо было понять, к кому Колесо привез Настю. Хану пришлось снижаться. Он пошел в пикирование, переходя на бреющий полет метрах в двадцати от земли. Я тянул его к тому месту, где стоял этот человек, чтобы разглядеть лицо.

В тот момент, когда я узнал в нем члена Российского географического общества, историка Шнайдера, хлопнул выстрел.

Меня будто дубиной по затылку ударили. Успел лишь заметить облачко дыма возле одного из варнаков и то, как он опускает ружье — и все.

Связь с Ханом оборвалась. Совсем не так, как обычно, когда я сам выхожу из режима полета. Сейчас нашу связь словно топором обрубили.

Я открыл глаза и увидел стену, к которой привалился, и серую снежную кашу под ногами.

Потом пришла злость и беспокойство за боевого товарища, связь с которым я потерял впервые. Ощущение было такое, будто лишился части себя. Я до скрипа сжал зубы.

— Хан… — прошептал я, сам не узнав свой голос.

Вскочил и рванул в известном мне направлении по памяти, на ходу пытаясь образами вновь вызвать Хана. Несколько попыток — все мимо. Перескочил через очередной забор и попробовал снова.

Наконец уловил слабую связь. Он передал мне размытую картинку. Я понял: падая, он умудрился приземлиться на крышу флигеля, за тем самым забором, к которому Колесо привез Настю.

Хан жив — это главное. Надо как можно скорее разобраться, куда попала пуля, и попытаться помочь. И какого черта варнак вообще стрелял? Да еще так шустро вскинул ружье — сапсан ведь пикировал стремительно! Но чтобы разглядеть Шнайдера, подлетать пришлось близко, и как раз на бреющем полете стрелок, взяв упреждение, и ранил моего друга.

Далековато же уехал Миша Колесо. Пришлось почти на другой край Пятигорска бежать, когда наконец смог разглядеть этот долбаный забор и крышу флигеля, на которой меня ждал Хан.

Я огляделся, без раздумий полез через ограду: подтянулся, перекинул ноги — оказался в узком проходе между глухой стеной флигеля и забором. Отлично: со стороны дома меня не видно, какое-то время останусь незамеченным.

Снова попытался связаться с Ханом, передавая, что я рядом: «Я тут, внизу. Держись».

Ответа не было, и я уже начинал нервничать, когда услышал, как что-то покатилось по крыше. Поднял голову — в этот момент мой сокол ухнул вниз. Еще чуть-чуть — и хлопнулся бы на ледяную корку. Я рванул вперед, вытянул руки и в последний момент поймал его.

— Тихо-тихо, дружище… — прошептал я, прижимая его к себе.

Он дернулся, попытался расправить крыло — и защебетал, жалуясь. Мои пальцы окрасились кровью. Я стал его осматривать. Перья на крыле слиплись. Быстро достал из сундука овечью шкуру, постелил на нее кусок льна и уложил сокола, пытаясь понять, как помочь.

Ткань тут же окрасилась красными пятнами. Я развернулся так, чтобы света на Хана падало побольше, расправил перья, пытаясь найти рану. Такому меня никто не учил. Анатомию птицы я представлял максимум по разделке курицы на кухне да по освежеванию дичи на охоте.

Тем не менее, ощупав крыло, рану нашел. Выдохнул: похоже, дробинка прилетела именно в крыло — и слава Богу, была небольшая. Будь это картечь, мы бы сейчас тут не встретились.

Я еще раз осторожно прощупал косточки, перебитых не нашел. Раздвинул перья и увидел маленькую дырочку, из которой сочилась кровь. Слава Богу, навылет. Если бы кость разнесло, о полетах пришлось бы забыть, а об этом даже думать не хотелось. Сокол дернулся и затрепыхался.

— Живой ты, и летать будешь, — пробормотал я. — Повезло тебе, дружище. А пока потерпеть надо.

У меня во фляжке был коньяк; смочив тряпицу, аккуратно обработал края ранки.

— И что с тобой делать… ощипывать ведь не будешь, — буркнул я себе под нос.

Подложил с двух сторон два сложенных в несколько раз кусочка чистой ткани, прижал их.

Потом прихватил эти прокладки парой мотков нарезанной и скрученной в рулон материи к крылу и стал обматывать, прижимая то к телу птицы. Делал все как можно аккуратней, но процедура, после которой Хан частично превращался я в мумию, ему, разумеется, не понравилась.

Впрочем, через рану в кровь, кажется, попала капля коньяка, и от этого его чутка повело: он перестал трепыхаться, лишь вяло дергал клювом.

Плохо одно: я даже не представлял, правильно ли все делаю. Рядом не было мастера по огнестрельным ранениям у сапсанов. Оставалось надеяться, что не накосячил и интуиция меня не подвела.

Для жесткости вдоль крыла подложил полоску ткани, сложенную в несколько раз, вроде простой шины, — главное, чтобы крыло не болталось.

— Потерпи, дружище, — сказал я. — Почти все.

Закончил перевязку, закрепил узел, чтобы не расползлось, и положил Хана в кокон.

В этот момент я впервые пожалел, что не могу отправить Хана в свое хранилище. Что-то внутри подсказывало: возможно, оно и приняло бы его, раз между нами такая связь. Но проверить это можно только экспериментом, а рисковать жизнью друга я не намерен.

Прижал кокон к груди и осторожно выглянул из-за угла флигеля. Во дворе было пусто. Ни пролетки, ни возницы, ни Шнайдера, ни Мишки Колеса — будто их и не было. Только следы на грязном снегу — колея от колес и копыт — свидетельствовали, что совсем недавно здесь кипела деятельность.

Было так тихо, что я отчетливо слышал, как с сосулек на крыше дома и флигеля капает вода.

Вернулся в проход между стеной и забором, опустился на корточки, аккуратно развернул кокон, чтобы проверить. Хан лежал тихо, дышал учащенно. Глаза приоткрыты, мутные, но следили за всеми моими движениями.

Поставил кокон на овчинную шкуру, одним краем сверху его прикрыл.

— Лежи, — прошептал я. — Скоро вернусь.

Он едва слышно щелкнул клювом — будто согласился, но без особого энтузиазма.

Окна у флигеля на эту сторону не выходили, дверь была с торца. Я подошел и прислушался. Сначала — тихо, потом различил голоса. Два мужских, негромко переговаривающихся.

— …говорю тебе, Мишка сказал: сидеть тут, пока Косой не придет, и с ним уже вместе в Ставрополь двинем, — бубнил один. — После сегодняшней замятни из Пятигорска лучше валить.

— А свистнут когда? — отозвался второй. — Живот пустой, с утра не жравши…

Я попробовал приоткрыть дверь — на удивление, она поддалась без скрипа. Расслабились ухари, даже щеколду не накинули.

Надо было постараться не шуметь: в доме могли быть еще люди, да и соседи от выстрелов тревогу поднимут. Поэтому я держа в руках два метательных ножа, шагнул внутрь.

В полутемном помещении пахло дешевой забегаловкой. Двух здоровенных детин я узнал сразу. Сидящие за столом — те самые, что на ярмарке пробивали дорогу Мишке Колесу, раскидывая обывателей.

Я сделал шаг — и под ногой предательски скрипнула половица. В такой тишине звук прозвучал гадко. Бугаи разом обернулись — осторожничать далее было бессмысленно.

Правый, с рыжей шевелюрой, дернулся к ножу на поясе. Левый — к ружью, прислоненному к стене. Двигались они быстро, из расслабленного состояния в боевое вошли моментально.

Ждать я не стал. Первый нож ушел в плечо рыжему. Тот охнул и осел на лавку, выпустив клинок.

Второй почти успел схватить свой карамультук: развернулся ко мне спиной, наклоняясь, — и нож вошел ему в бедро. Он взвыл, рухнул на одно колено, ружье лязгнуло о дощатый пол.

В два шага я оказался рядом и ударил рукоятью Ремингтона по того затылку, вырубая варнака. Он поплыл и завалился на пол.

Сразу перевел ствол на рыжего.

— Руки, — сказал я спокойно. — Коли живота лишиться не хочешь — не балуй.

Рыжий моргнул, глядя на меня широко раскрытыми глазами, тяжело вздохнул.

— Ты откуда… малец? — прохрипел он, кривясь от боли.

— В гости пришел, — я на шаг отступил от стола, не опуская оружия. — Мордой в пол, руки за спину. И нож выдерни — да брось. Как руки тебе свяжу, плечо замотаю, коли кровью исходить тебе не любо.

Он сверлил меня взглядом, но шестизарядный аргумент в моей правой руке не оставлял маневра. Сначала ему, а затем и бессознательному подельнику связал руки за спиной, потом перетянул плечо и ногу, чтобы не истекли кровью, и напоследок связал их ноги между собой.

Достал фляжку с водой и жадно сделал несколько глотков.

— В доме сколько человек? — спросил я.

— Нет там никого, — буркнул рыжий. — Одне мы.

— Добре. Посиди пока со своим другом. Никуда не уходите, — сказал я и вышел во двор.

За углом забрал кокон, шкуру вернул в хранилище и возвратился во флигель. Надо было поскорее закончить допрос — это пока единственная зацепка в поисках Насти. Я очень надеялся, что узнаю хоть что-то путное.

***

Звездочка везла меня в сторону Ставрополя.

Последний раз я ездил в этот город примерно полгода назад и дорогу помнил неплохо. Тогда мы были не одни, а с Яковом и Трофимом Колотовым. Эх, добрый был казак. То, как он принял на себя удар вместо меня, до сих пор иногда снится. Он ушел как воин, оставив Пелагею с детьми одну.

«Подумаю еще, что можно сделать…, но семью твою я не оставлю, Трофим», — прошептал я, покачиваясь в седле.

Начинало смеркаться, похоже, придется останавливаться на ночлег в поле — до ближайшей станицы не успею. Ночь была ясная, и я, глядя на звезды, вспомнил, что произошло тогда во флигеле.

***

Рыжий сидел на полу, глядя исподлобья, будто готов был меня сожрать.

— Ну, давай, покайся да побыстрее. Некогда мне с тобой вошкаться, — сказал я, вынимая кинжал из ножен.

Он сглотнул и заговорил:

— А че рассказывать… — буркнул. — Замятню на ярмарке устроили, чтоб тебя взять. Так Мишка Колесо велел. Ему дворянчик этот, в очках, че-то, видать, пообещал.

Я понял, что речь о Шнайдере.

— Что пообещал?

Рыжий оскалился:

— Деньгу, видать, большую. Че ж еще. Этого я не ведаю, — пожал плечом.

— Значит, вся эта кутерьма, драка — ради меня?

— Ага, — кивнул он. — Колесо и так рвать когти собирался из города. А тут решил напоследок срубить деньжат. Чтобы уйти с прибытком. Казаки-то ваши… — он поморщился, — вчера ночью малину Мишину накрыли, людей уважаемых похватали. Вот Миша и решил: ватагой нашей шуму навести напоследок — и вон из города.

— Взять меня как собирались? — уточнил я.

— Как велено было, — рыжий дернул плечом и зашипел от боли. — Целого притащить надобно к тому дворянчику. Вот в толпе тебя Сиплый с Мотыгой и должны были захомутать.

— А Настю тогда зачем? — спросил я.

Рыжий хмыкнул:

— Косой приметил, как ты на девку эту пялишься. Он за вами следил всю дорогу. Вот и сказал очкастому да Колесу. И когда стало ясно, что тебя взять не выходит, очкастый тот Мише скомандовал девку брать. Знали ведь, что ты сам прибежишь, — осклабился он.

— И куда ее увезли?

Рыжий расплылся в ухмылке, обнажив желтые зубы:

— Дык, вестимо, в Ставрополь они поехали.

— Кто поехал? — спросил я.

— Тот дворянин в очках, — буркнул он. — Миша Колесо. Да с ними еще трое наших. Федька Кривой, Гнат Оглобля и Сизарь…

— Сизарь?

— Угу. Нос у него, будто клюв, и шрам старый от ножа — от уха до подбородка почти.

— На пролетке, этот ваш зоопарк, двинул? — уточнил я.

— Чаго? — не понял он.

— На пролетке, говорю, уехали?

Рыжий фыркнул:

— Да не… пролетка та только по городу, али летом. А по снегу в такую даль — намаешься. Возок неподалеку был, крытый, на полозьях добрых. На него пересели. По снегу сподручнее, чем колеса на каждой станции менять да тракт месить.

— Где их в Ставрополе искать? — спросил я.

Тут рыжий замялся:

— Про то не ведаю, хоть убей. Мы ж здесь уже несколько лет промышляем. Сначала под Студеным, а теперь под Колесом. Миша сказывал, что это ты Студеного на каторгу спровадил. А они с ним как братья были. Вот он на тебя и взъелся.

Понял: ничего нового он больше не скажет. Так что я отправил варнака на тот свет — как и подельника, который так и не пришел в сознание.

«Как-то же эти уроды должны мне были весть передать или еще что… — думал я, выходя во двор. — Неужели оставили этих тут, зная, что я приду?» Сначала картинка не складывалась.

Я вскрыл дом, поковырявшись стилетом в замочной скважине, и прошел внутрь. Небольшой одноэтажный, комнат пять. Почти сразу попал в гостиную. На столе лежала записка.

Развернул.

Почерк аккуратный, совсем не «разбойничий»:

«Ставрополь. Улица Тараевская. Дом 4. Приходи один — девка твоя будет там. Шашку принесешь — отпустим обоих».

«Просчитали меня, суки», — прошипел я и отправился к выходу.

…На постоялый двор я ввалился уже под вечер. Уставший, грязный, с порванными штанами и раненым Ханом в руках.

— Гриша! — первой ко мне кинулась Алена, обняла меня. По щекам у нее катились слезы. К ноге прижалась егоза Машенька. Аслан поднялся с лавки и кивнул. Скула у него была рассечена, и здоровый синяк только начинал наливаться — досталось и ему.

— Слава Богу… — перекрестился я. — Живы.

Машка уже развязывала кокон с Ханом, который я сразу поставил на пол. Увидев перевязанное крыло, она ахнула:

— Ой… Гриша… ему больно?

— Больно, — честно ответил я. — Но жить будет. Выздоровеет.

Я присел рядом и поправил повязку.

— Ему сейчас покой нужен и забота. И кормить, похоже, придется с рук, маленькими кусочками мяса.

— А можно я буду о нем заботиться? — спросила она.

— Можно, — кивнул я. — Только сильно не докучай. Ему и так худо.

Алена вытерла глаза и взяла Машку за плечи:

— Где Настя?

— Забрали Настю, — тихо сказал я. — Из-за меня забрали. Ехать мне теперь надо в Ставрополь. Поутру выеду.

— Ой… — Алена прикрыла рот рукой.

— Вы о Хане позаботьтесь, — перевел я взгляд на горца. — Аслан, собирайтесь домой. Только попутчиков дождитесь, одни не езжайте. Я скоро вернусь. Не впервой.

Я поднял руку, опережая возражения:

— Алена, не начинай причитать. Я так решил. И языком там не болтайте: уехал по делам — и все. Куда именно — сами не ведаете. Поняла?

— Поняла, Гриша, — опустила она глаза.

— Добре. Я собираться.

— Может, мне с тобой? — спросил Аслан, когда мы зашли в комнату.

— Нет, — отрезал я.

Он дернулся, но я поднял ладонь:

— Ты сейчас нужнее здесь. С Аленой, Машкой и Ханом. В станицу их отвези.

Он хотел спорить, но сдержался:

— Добре, — сказал наконец. — Но ты скажи, что делать.

— Вот что, — кивнул я. — Сейчас собираемся. На рассвете я уезжаю. А вы — домой, как Михалыч попутчиков до Волынской сыщет. Держи, — я протянул ему тридцать рублей серебром. — Сходите с Аленой на базар, когда все успокоится. Купите, что захотите. Да на дорогу малость оставь.

— Сделаю, Гриша.

Потом я показал Аслану в угол, где лежала куча вещей:

— Вот это, Аслан, домой свези. Утварь всякая — трофеи. У плохих людей забрал, что меня живота лишить собирались. Она неприметная, но ты лучше в узлы свяжи да распихай по возку. Переберете уж в Волынской, до поры Аленке не показывай. Там посуды много: как свой дом обретешь с молодой женой, пригодится.

— Благодарствую, Гриша.

— А вот это — книжка со сказками, — подал я толстую книгу. — Машке подаришь — обрадуется.

Перед рассветом я еще раз навестил Хана. Поднес маленький кусочек мяса к клюву. Он, почуяв, шевельнул головой, ухитрился повернуться и клюнул.

— Давай, выздоравливай, дружище. А мне пора, — прошептал я. — Не могу я тебя сейчас с собой взять. Придется нам разными дорогами…, но я вернусь. А ты давай уже скорее на лапы вставай.

***

Я вынырнул из этих мыслей, когда Звездочка сама сбавила ход и тревожно фыркнула. Впереди, поперек дороги, подозрительно темнел крытый возок.

Рядом — три или четыре фигуры. Один высоко поднял тусклый фонарь, пытаясь осветить меня.

— Вечер добрый! — крикнули мне. — Куда путь держишь?

Голос был удивительно спокойным. Я натянул поводья, останавливая Звездочку, и рассмотрел лицо стоящего слева от поднятого фонаря человека. Шапка надвинута на глаза, шрам от правого уха до рта и клювообразный нос.

Сизарь…