Казачонок 1861. Том 7

Незаметно пролетело пару недель. В кои-то веки никто нас не тревожил, не требовалось никого спасать или наказывать. Время прошло за работой над конюшней. Все-таки пришло время по уму разместить кобыл, подаренных Лоскутовым, вот и не стали тянуть. Погода стояла хорошая, теплая и сухая. Потому управилась наша бригада за две с половиной недели, а не за месяц, как полагали поначалу.

Главной морокой была, как и думал, конюшня. Сенной сарай будем рядом ставить, но с ним должно хлопот выйти куда меньше. А вот с местом для нашего копытного транспорта повозиться пришлось всерьез.

Наконец-то после свадьбы Аслана руки до этого дела дошли. Плотника Мирона я подтянул сразу. Для порядка он поворчал, но едва взялись за работу, сразу стало ясно, кто главный на этой стройке.

Сидор и Проня Бурсак были у него в помощниках. В прошлом году они уже отлично сработались, когда мы провернули не мало дел у нас во дворе.

Еще двух землекопов и пару подсобников нанял у калмыков. Те за серебро и харч согласились охотно, работали молча, без суеты, и дело у них спорилось так, что я был доволен.

Мирон только хмыкнул, когда я попытался хотя бы примерно начертить будущее строение.

— Чертежи ему подавай, — буркнул он. — Гриша, не дури. Испокон веку веревкой мерили. Конюшня не дворец, сладим.

И ведь прав оказался мастер. С утра место отбили. По длине вышло восемь с половиной саженей, по ширине — три с половиной. Вбивали колышки, натягивали бечевку, потом промеряли диагонали, чтоб углы вышли правильные. Посередке оставили проход в три аршина, а слева и справа встанут денники, по шесть на сторону. Каждый выходил примерно четыре c половиной на четыре c половиной аршина. Почитай, отдельная комната для лошади: и лечь сможет, и развернуться места хватит.

Потом пошла скучная, но нужная работа: рыли ямы под столбы. Калмыки споро орудовали лопатами. Брали землю на аршин, а где мягче, то и поглубже. Я сперва тоже хотел помахать лопатой, но Мирон меня одернул, велел лучше следить за разметкой и не давать никому увести линию.

Столбов ушло под три десятка. На главные углы пустили дуб, на прочее пошла сосна. Нижние концы заранее обожгли, чтоб дольше простояли и не сгнили через пару лет.

Потом столбы ставили в ямы, обкладывали камнем с глиной, а Сидор трамбовал все это колотушкой. Один столб чуть повело, и Мирон велел переделывать. Пришлось вытаскивать, разрывать и все заново.

Дальше пошел каркас. Между главными столбами вкопали колья помельче, чуть выше человеческого роста. Жерди закрепили, на это дело их ушло порядком. Дальше делали плетень, покрепче и почаще того, которым у нас баз был обнесен.

Для него опять использовали свежий ивняк и орешник, которого мы с казачатами натаскали прилично. Стены конюшни потихоньку поднимались на нужную высоту.

Когда плетень встал как надо, пришел черед глины. Ушло ее, надо сказать, немало. Как бы не под две сотни пудов. Возили мои башибузуки ее несколько дней. Старшим у глиновозов был Семен Дежнев, и дело шло споро. Соломы тоже извели порядком: снопов пятьдесят, а то и больше, только на стены ушло.

Мирон показал, сколько подмешивать в глину рубленой соломы, да и навозу для крепости.

Пронька таскал воду ведрами и наполнял поставленные тут же бочки. Сперва хорошенько промочили сам плетень, чтобы тот не высасывал влагу из самана. Потом пошел первый слой, самый жирный, в несколько вершков толщиной. Набрасывали его руками и лопатами, забивая каждую щель.

К вечеру все были в глине по уши, как черти, да еще и навозом пованивали, что уж тут скрывать. Зато стены на глазах преображались.

Когда первый слой подсох и схватился, пошли вторым. Тут уже саман делали мягче, пластичнее. Стену ровняли, затирали ладонью, приглаживали, чтобы не осталось ни провалов, ни комьев.

Вот тут-то в дело и влез Ванька.

С самого утра он крутился рядом, как репей. Все норовил помочь: то воды притащит, то соломы подаст. В конце концов я выделил ему личный участок стены в самом углу, невысоко, чтобы мог дотянулся.

Кто же знал, что малой отнесется к делу с такой серьезностью. Свой клочок стены он разглаживал ладонью раз за разом, отходил в сторону, щурился, щепкой подравнивал и снова гладил.

Проня не выдержал и заржал:

— Вань, ты чего? Сам, что ли, там жить собрался, раз так наглаживаешь?

Ванька сперва задумался, потом глянул на Кузьку, стоявшего у плетня, и совершенно серьезно ответил:

— Если с Кузькой, то согласен.

Тут уже сложились пополам все, даже калмыки, хоть по-нашему и понимали через слово. Дед Игнат, зашедший поглядеть на наши труды, усмехнулся в усы и сказал, что так и надо, мол, казак о коне своем первым делом заботиться должон. После этого Ванька только плечи расправил и принялся стараться еще усердней, то и дело поглядывая на Кузьку.

Когда стены встали и схватились, взялись за пол. В денниках выбрали верхний слой грунта, пролили землю, утрамбовали тяжелыми колотушками и пустили сверху слой глины. Делали не вровень, а с легким уклоном к задней стороне, чтобы все лишнее стекало и лужи не стояли. В проходе оставили просто утрамбованную землю.

Крышу Мирон посоветовал делать двускатную. Поставили стропила, сверху пустили обрешетку из жердей, а уж потом начали крыть соломой. Соломы, по итогу, ушло не меньше сотни снопов.

Сначала ее связывали в длинные, не слишком толстые пучки, потом укладывали в яму с жидкой жирной глиной. За день она пропитывалась как следует. После этого давали ей отлежаться в куче, чтобы стекла лишняя вода, но полностью при этом она высохнуть не успела. На одну только эту возню ушло почитай два дня.

Потом уже укладывали рядами на обрешетку, внахлест, прихлопывая лопатой. Само собой, снизу вверх. Когда крыша подсохла, Мирон притащил специальные грабли с тонкими зубцами, и Проня принялся расчесывать солому, чтобы та легла ровно и гладко.

Свес вышел примерно в пол аршина.

— Не будет свеса — весь труд насмарку, — сказал Мирон.

Когда с крышей покончили, занялись внутренними перегородками, чтобы поделить пространство на денники. Доски туда пустили потолще, дабы лошади копытами не разнесли. Вышло, пожалуй, даже крепче сами стены.

Ясли Мирон сработал заранее, так что поставили их сразу. Железные кольца вбили для привязи, а где таких не нашлось, то приладили веревочные петли. Я рассчитывал позже привезти из Пятигорска нормальные, когда руки до того дойдут.

Ворота сделали широкие, а сбоку малую дверь для людей. Под самым верхом стен прорезали небольшие оконца. Только не друг против друга, а в разнобой, как сказал Мирон, чтоб сквозняка не было.

Когда все наконец было готово, начали заводить наших карачаевских кобыл. Кузька первым шмыгнул внутрь и сразу выбрал денник себе и мамке.

Ванька с Машкой важно шагали следом. Я уж думал, сейчас малец еще и себе рядом денник выпросит.

Мои казачата мои тоже радовались такому преображению нашего хозяйства. Теперь в десяти денниках стояли все лошадки, подаренные купцом Лоскутовым. Еще два, как и было задумано, отвели под хранение сбруи и ежедневной дачи корма.

Работу мы провернули и впрямь большую. Вымотались изрядно, но дело было нужное. Правда, после этой стройки на нашем базу места для других построек почти не осталось, да и нужды особой в них пока не было.

За время стройки был и еще один день, который мне особенно запомнился. Выпал он на десятое июня. С утра мы возились с крышей, подготавливали солому, заканчивали обрешетку.

В какой-то момент Мирон спросил у деда, какое нынче число, чтобы прикинуть по срокам, и тот ответил:

— Десятое июня, кажись.

Я тогда даже замер на миг. Десятое июня было днем рождения в моей прошлой жизни. А следом поднялась и память Гришки: Григорий Прохоров тоже родился десятого июня, только в 1847. Еще в конце прошлого лета, когда я уточнил у деда дату рождения, это совпадение тогда отметил. Потом закрутился и как-то не вспоминал. А тут вот случайно можно сказать всплыло в памяти.

Выходило, что в этот день мне исполнилось четырнадцать. Про прошлую жизнь можно было и не вспоминать, а вот здесь и сейчас — это был мой первый день рождения в новой жизни. Оттого и нахлынуло.

Здесь к дню рождения относились проще. Именины почитали куда важней. День рождения не забывали, конечно, но и праздника из него не делали. И все же мне вдруг захотелось хоть как-то этот его отметить.

Потому я еще до полудня сказал нашим девчатам, чтобы вечером приготовили на всех побольше да повкуснее. Людей после работы все равно кормить надо, а уж по какой причине стол выйдет богаче обычного, это я пока оставил при себе.

Тот день, как назло, выдался еще и шибко тяжелый. К вечеру я так наползался по крыше, что едва с ног не валился. Молодое тело, правда, выручало. Не пришло еще мое время на радикулит жаловаться.

К вечеру все мы были пыльные, потные, измазанные в глине. Обмывались прямо из бочки, поплескались вдоволь.

Потом уселись за стол под навес возле нашей стряпки. На нем появился большой чугун саломахи (каши) с мясом, хлеб, лук, огурцы, домашний сыр, кувшины с прохладным узваром. Еще Сидор, по моей просьбе принес большой кувшин охлажденного на леднике легкого домашнего вина.

Ели молча, с аппетитом. После такой работы проголодались все изрядно. Видно было, что и харч людям по душе. Тут же были и мои казачата, помогавшие нам во второй половине дня после занятий с Березиным.

Проня, уминая кашу, хмыкнул:

— Это ты, Гриша, сегодня шибко расщедрился.

— Можно иногда и тебя побаловать, Проня. А то ежели работник голодный, так у меня и конюшня долго не простоит, — усмехнулся я.

Ванька наелся до отвала и несколько раз бегал проверять Кузьку. Машка ходила за ним хвостиком. На пару они стали таскать жеребенку остатки со стола.

— Ванька! — Сердито окрикнул его дед, — лошадь тебе не свинья, чтобы остатки подъедать. Коли угостить хочешь, то сухарик возьми, морковку или яблоко, в вот это мне брось, а не то выпорю! — Погрозил он мальцу кулаком.

Когда работники поели, я посидел немного, попил узвару, а потом как бы между делом сказал:

— Я, к слову, нынче на год старше стал.

Мирон посмотрел на меня.

— Это какой же?

— Четырнадцатый.

Проня аж ложку опустил.

— Вона оно что. А молчал-то чего, хитрец?

Я пожал плечами.

— А чего тут говорить? У нас, чай, именины празднуют, просто вспомнилось.

— Это верно, — кивнул дед. — Именины важнее. Но и за здоровье внука можно кружку вина поднять. Сидор, плесни чутка.

— За Гришку, стало быть, — сказал Мирон, потянувшись к кувшину. — Чтоб не дурил и голову свою берег. Светлая она у него, да только дурная порой.

— И чтобы кормил так почаще. Я согласный хоть каждый день, — тут же влез Проня.

— Тогда, Проша, ты и на коня через седмицу не залезешь, — хохотнул я.

Казаки выпили немного вина, мы с парнями узвару. Мои пацаны переглядывались и ухмылялись, видать, прикидывали, кто кого старше и на сколько, тихо перешептываясь между собой.

А мне вспомнился совсем другой стол, тоже 10 июня, из моей прошлой жизни. Мать помню в этот день с самого утра хлопотала на кухне, а потом накрывала в беседке.

Собирались мои друзья, дарили незатейливые подарки. Стол никогда не отличался чем-то особенным, все было по-простому, по-деревенски. Но вот торт мама всегда в этот день старалась приготовить.

Это был мой любимый мамин торт с заварным кремом. Я и сейчас словно увидел его перед собой. Чуть неровный, коржи для него она делала сама в духовке, потом их пропитывала кремом, а иногда терла сверху шоколад. Помню, что я тогда всякий раз ждал именно его и пытался залезть пальцем в кастрюлю с кремом, чтобы пробу снять, за что бывало и ложкой по лбу отхватывал.

Все бы сейчас, наверное, отдал за один кусок маминого торта.

Странно устроена память человека. Из целой жизни порой запениваются вот именно такие моменты, не война, не звания, не ранение, а вкус маминого торта с заварным кремом.

Лет до двадцати день рождения был для меня чем-то особенным. Потом стал просто отметкой. Еще год, еще одна зарубка. Когда в отставку ушел вовсе перестал праздновать этот день, так уж вышло.

Теперь же я сидел за столом в теле четырнадцатилетнего пацана. С руками, с ногами, с силой, которой еще хватит на многое.

Оставалось только поблагодарить Господа за этот второй шанс.

***

Новая конюшня заняла во дворе почетное место. Оставались работы по сенному сараю, в котором и для кормов лари будут стоять. Решили поставить его примерно три на три сажени. Мирон меня отправил заниматься своими делами, сказав, что с Сидором управятся. Этому признаться я был рад.

У моих казачат появился график, по которому они обихаживали лошадей. Тренировки шли своим чередом, мы с Яковом постепенно наращивали нагрузки, и, по его словам, шло это мальчишкам на пользу. Сам я на этом педагогическом поприще тоже выматывался не слабо.

Погода стояла как раз такая, что пора было гнать лошадей на выпас. Возле станицы трава хороша только поначалу. Потом ее быстро вытаптывают, объедают, ведь скотины кругом хватает.

Так что летом табуны отводят подальше, к воде, где и корма вдоволь, и простора больше.

Я решил, что и нам пора. Заодно и себе устрою небольшой роздых от всей этой суеты. Карачаевки наши к конюшне уже привыкли, денники обжили, но на воле животине тоже бывать надо. Да и мне хотелось поглядеть, как они станут держаться на свободном выпасе.

С собой взял Васятку. Остальные оставались заниматься с Яковом по обычному распорядку. У того нынче по плану была рукопашка и скрытное передвижение. Васятка же за последнюю седмицу вымотался заметно. Я это видел, потому и решил, что такой роздых ему только на пользу.

Ванюшка, как узнал, что я погоню табун, тут же ко мне прилип, вместе с Машкой, само собой.

— Гриш, а я с вами! — выпалил он, едва я вышел во двор. — Ну пожалуйста! Кузька же пойдет.

— Нет.

— Почему это нет? — надулся он. — Я мешаться не буду. Помощником стану.

— Потому, Ваня, что это тебе не прогулка. Ночевать в степи придется, а глядеть за тобой у меня времени не будет. Подрастешь чутка, вот тогда и возьму.

— Так я ж не маленький, — насупился тот.

Но тут я уперся. По правде, мне просто хотелось отдохнуть, а не нянчиться в степи с этим прохвостом.

— Вернемся, про все расскажу, как там было, — сказал я уже мягче. — И Кузьку твоего привезу целого, не боись. А там, глядишь, в следующий раз и тебя возьмем.

Ванюшка повздыхал, пошмыгал носом, но дальше спорить не стал.

Мы с Васяткой оседлали любимых лошадок — я Звездочку, а он Муху, из новых, но чуть постарше прочих трехлеток и посообразительнее. Верхом поехали на них, а остальной табунок погнали перед собой. Взяли с собой все нужное в дорогу, да и теплые вещи прихватили: к ночи в предгорьях зябко бывает.

Солнце грело. Поначалу двигались знакомой, наезженной дорогой, а через несколько часов выбрались к пойме небольшой речушки, что где-то ниже впадала в Терек.

Место мне понравилось сразу. Луг широкий, трава высокая, вода рядом, а по краям ивняк.

Лошади, почуяв волю, сперва повели себя как дети, которых выпустили из тесной горницы на улицу. Одна сразу рванула к воде, две другие помчались за ней. Рыжая молодка шарахнулась от вспорхнувшей из камыша птицы так, будто по ней из ружья пальнули.

— Вот тебе и боевая кобыла, — пробормотал я. — Учить вас еще да учить...

До вечера, впрочем, все было спокойно. Табун растянулся по лугу, мы не зевали и возвращали поближе самых упрямых, что норовили уйти к ивняку. Кузька сперва держался возле матери, потом осмелел и начал нарезать круги.

Хан почти не показывался. Кружил где-то над нами, временами вовсе пропадая из виду. Даже положенной пайки мяса сегодня не просил. Видать, уже кого-то схарчил и теперь просто наслаждался погодой, заодно патрулируя окрестности.

К вечеру я свел лошадей поближе, туда, где трава еще не была вытоптана, и чтобы со стоянки их хорошо видно было.

— Значит, так и будем глядеть? — спросил Васятка. — Стреноживать на ночь не станем?

— Нет. Пущай пасутся. Смотреть будем по очереди: один спит, другой следит.

— Это как часовой выходит?

— Примерно так.

С костром возились недолго, насобирав у ивняка сухого хвороста. Саломаху мокрую с пшеном я любил за простоту: сперва в котелок мелко нарезанного сала, чтоб дало жирку, потом лук, который сразу зашкворчал, за ним мясо кубиками. Как все это обжарилось, всыпал пшено и залил водой. Про соль и перец, само собой, тоже не забыл.

Я помешивал ложкой, а от котелка шел аромат, аж слюнки текли. Дым щипал глаза, в траве без умолку стрекотали цикады, а комаров у костра, слава Богу, было немного. Хотя порой садился какой-нибудь залетный.

— Вот же сволочь мелкая, — проворчал я, хлопнув себя по щеке.

Васятка засмеялся.

— Меня тоже одолели.

— Да здесь их почти нет, Васятка, — махнул я рукой, вспомнив свои походы в лес в прошлой жизни, когда в низинах от этой дряни спасу не было.

Кулеш вышел на славу, и мы с удовольствием поработали ложками и, наевшись, развалились на бурках. После дневной беготни говорить особенно не хотелось.

Но Васятка не выдержал:

— Гриш, а они, карачаи эти, уже у делу пригодные? В боевой поход такие уже могли бы пойти?

Я покосился на пасущийся табун.

— Для верховой езды годные. Спины уже крепкие, под седлом ходить приучены. Но до боевых им еще расти и расти.

— Это почему?

— Потому что боевой конь — это не только спина да выносливость. У него и голова должна быть правильная. Чтобы выстрела не боялся, от крика не шарахался, чтобы, когда рядом пули засвистят, не рванул сдуру. И чтобы от запаха крови рассудок не терял.

— Их этому учат?

— А то, как же. Сперва к хлопкам приучают, потом стрельбой. Там тонкостей хватает, и чтобы толк был, сил много положить нужно.

Он подумал и кивнул.

— А то рыжуха сегодня и птицы испугалась. Я и подумал...

— Вот именно. Сегодня птицы, завтра выстрела. А в бою такая дурь часто боком выходит.

Первую половину ночи сторожил я. Васятку отправил спать, и тот, едва прилег на бурку, сразу засопел.

Ночь вышла тихая. Разок табун всей массой шатнулся в сторону, будто кто-то невидимый одновременно хлопнул всех по холкам, но потом снова успокоился. Еще пару раз Кузька подал голос, видно, испугался чего-то в темноте да на новом непривычном месте.

Когда пришла пора менять караул, я потряс Васятку за плечо.

— Моя очередь? — сразу вскочил он.

— Твоя. Только не зевай и ухо востро держи. Если табун резко дернется или услышишь что дурное, то буди меня сразу.

— Добре.

Я лег на расстеленную бурку и быстро провалился в сон.

Проснулся уже на рассвете. Было зябко, тянуло сыростью от травы, покрывшейся росой. Все вокруг затянуло туманом так, что дальше полудюжины шагов уже почти ничего не разглядеть.

Васятка сидел на корточках и таращился в белесую муть.

— Ну что? — спросил я, поднимаясь.

— Тихо было, — отозвался он. — Ничего такого.

Я кивнул и пошел считать лошадей. На втором круге почуял неладное. Остановился, пересчитал еще раз. Потом в третий. Одной карачаевки недоставало.

— Да чтоб тебя, — выругался я.

— Что? — Васятка тут же вскочил.

— Одна ушла.

Он тоже начал крутить головой, будто лошадь могла прямо сейчас выйти к нам из тумана, но чуда не случилось.

Я быстро понял: при такой видимости Хан в поисках не помощник, придется самому.

— Слушай сюда, — быстро сказал я Васятке. — Остаешься с табуном и ни шагу отсюда. Своди их ближе к воде и смотри, чтоб еще кто не ушел.

— Добре, — встревоженно ответил тот.

Я обошел место, где табун держался ночью, все шире забирая по кругу, и довольно скоро нашел след. А там и понял, в какую сторону ушла животина. Слава Богу, рядом не было человеческих следов, которые говорили бы, что ее увели.

— Сама ушла, дура, — пробормотал я.

След тянулся туда, где трава была погуще. Шел я медленно: в тумане видимость была не к черту. След в траве то проступал ясно, то пропадал вовсе, и приходилось кружить, искать заново.

Понемногу туман начал редеть. След уже виднелся увереннее, но радости мне это не прибавило. Ушла кобыла, похоже, далеко и, судя по всему, останавливаться не собиралась. То ли чего-то испугалась, то ли просто пошла за свежей травой и увлеклась.

Когда туман рассеялся, я остановился и позвал Хана. Образами поставил ему задачу, искать пропажу.

Минут через пять он отозвался, и я тут же вошел в режим полета. Глазами Хана я видел, как темной лентой вьется речушка, как тянется вдоль нее пойма.

И вскоре обнаружил нашу беглянку.

Только стояла она не одна.

Наша дура успела прибиться к большому чужому табуну. Там были вьючные лошади, запасные кони, по краям несколько жеребцов. Вокруг них держались всадники.

И это были не соседи-станичники. А горцы, перегоняющие свой табун.