Казачонок 1861. Том 8

Поездка на ярмарку вышла богатой на события. Казалось бы, дело простое: товар приготовили, съездили, продали, вернулись. Ан нет. И приключений хватило, и суеты, и волнений. А еще тот несущийся возок, после которого в ушах долго стоял грохот колес и крики людей. И до кучи еще выбивающие почву из-под ног новости про Остапа Ворона.

Выехал от Михалыча я еще на рассвете. Шум города давно остался позади, а перед глазами все еще стоял Наташин взгляд. Вот он как вцепился в память, так и не отпускал.

День выдался ясный. К полудню солнце поднялось высоко и начало жарить нещадно, так что даже мой кабардинец Сапсан фыркал, словно спрашивал, скоро ли доберемся до очередного водопоя.

А я снова вспомнил вчерашнее прощание с Наташей.

Так уж вышло, что на несколько минут мы остались одни у них во дворе. В воздухе пахло спелыми яблоками. Под тремя деревьями их лежало столько, что земля, казалось, была усыпана желтыми и красными пятнами.

В лучах заходящего солнца ее простое светлое платье без всякой вычурности смотрелось особенно хорошо. Волосы аккуратно убраны, только одна непослушная прядка выбивалась у виска. По лицу видно, хотела что-то сказать, да все не решалась.

А потом вдруг будто собралась и быстро подошла почти вплотную, щеки при этом у нее вспыхнули румянцем.

— Это вам, Григорий, — шепнула она едва слышно и сунула мне в ладонь сложенную вчетверо бумажку. — Только прошу, не при папеньке.

Я машинально убрал записку за пазуху.

Она вскинула на меня свои чистые серые глаза. И столько в них было смущения, решимости и страха разом, что я на миг сам растерялся, как мальчишка.

— Здесь мой адрес, — выдохнула она. — В Подмосковье. Ежели... ежели пожелаете написать, я буду ждать. И отвечу непременно.

Сказала и тут же шагнула назад, будто сама испугалась собственной смелости.

Я только кивнул и улыбнулся, потому что в этот момент на крыльце показались Алексей Владимирович с Дашей, они вышли меня проводить.

И вот теперь, когда Пятигорск остался уже далеко позади, я снова достал тот самый клочок бумаги и развернул в очередной раз.

На нем мелким ровным девичьим почерком было выведено:

«Московская губерния, Дмитровский уезд, поместье Загорульских».

А ниже, уже совсем мелко, будто наспех дописано:

«Наталье Алексеевне, ежели письмо будет для меня одной».

Я невольно улыбнулся смелости девушки. Видать, я действительно произвел на нее впечатление. И чего уж греха таить, она меня тоже не оставила равнодушным.

Бережно сложил записку и убрал в хранилище.

В этот миг над дорогой мелькнула знакомая тень.

Я поднял голову. Хан нарезал круги, заметил, как я ему махнул рукой, и спикировал вниз, привычно усевшись на луку седла. По виду я сразу понял, что на свете сейчас только одно его интересует.

— Ну конечно, — сказал я. — Тебя, братец, волнует самая важная вещь в мироздании.

Достал из хранилища кусочек свежего мяса и протянул ему. Хан прихватил угощение когтями, прижал к седлу и принялся не спеша расправляться.

— О великий и могучий, всезнающий Хан, — усмехнулся я, — может, ты мне, пернатый мудрец, подскажешь, писать Наташе или забыть?

Хан приподнял голову, с интересом склонил ее набок и требовательно щелкнул клювом.

— Понятно. Стало быть, без мяса ты советов другу не даешь. Взяточник.

Я протянул ему второй кусочек, и тот исчез куда быстрее первого.

— Очень дельный совет, Хан, — хмыкнул я. — Не забывать вовремя пожрать, а остальное уж как-нибудь само сладится.

Хан два раза мотнул головой вверх-вниз, и от этого я расхохотался уже в голос.

— Ну что ж, дружище, может, ты и прав. Время покажет. А пока не будем гнать лошадей.

После этих слов недовольно фыркнул уже Сапсан.

— А ты чего? Кровушку разогнать захотелось? Ну что ж...

Я слегка придавил кабардинцу бока.

— Но, пошел! — гаркнул я, переводя мерина в намет.

До Волынской я добирался без спешки. Заночевал, как обычно, на давно облюбованном месте. Голова понемногу очистилась от мыслей, и я просто наслаждался степью в последние дни лета. Сентябрь в этих краях тоже хорош, спору нет, но все же лето есть лето, и оно уже уходило.

Солнце клонилось к закату. Степь за день нагрелась, и от нее тянуло пылью и разнотравьем. Где‑то вдалеке носились пустельги, зависая на месте с трепещущими крыльями, и высматривая добычу. Стрекотало что-то в ковылях, а потом наконец пошли знакомые места.

Сперва поля и огороды. Потом крыши. Потом дым из труб.

У въезда в Волынскую я машинально коснулся хранилища, будто проверяя, на месте ли записка Натальи. Эх, сильно зацепила меня эта девчонка. А вот как с этим дальше быть, я пока и сам не знаю.

Тронул Сапсана дальше. До дома было уже рукой подать. Соседские собаки, почуяв чужого коня, зашлись лаем.

И тут слева, из соседней улицы, быстрым шагом вывернул Данила Дежнев. Меня он, похоже, увидеть не ожидал, вышло это случайно, но обрадовался сразу, растянулся в улыбке и припустил ко мне.

— Здорово был, Гриша! Как добрался?

— Слава Богу, Даня, — ответил я. — А ты чего такой взъерошенный?

— Да там мелочи, — махнул он рукой. — А вот то, что я тебя тут перехватил, это хорошо.

— Чего это? Стряслось что?

— Да не то чтобы. Мы поутру нынче на выселках у Турова были, шашками опять махали. Дык он меня потом в сторону отозвал и велел передать, чтобы ты, как объявишься, сразу к нему ехал, не тянул. Вот я и подумал, может, срочное чего. Коли Семен Феофанович так сказал.

Он кивнул на шашку у меня на боку.

— Сам не сказал, что за дело?

Данила пожал плечами.

— Не-а. Велел только на улице языком про то не трепать, а тебе тихонько передать.

Вот это мне уже совсем не понравилось.

Я поблагодарил его, молча развернул Сапсана и направился к выселкам. Видать, дома сегодня появлюсь уже затемно. Ну а что поделать.

До Турова я добрался быстро, но всю дорогу был напряжен. Даже гадать толком не получалось, что у Семена Феофановича стряслось.

Сам он в это время доставал воду из колодца. Вылил ведро в бочку, стоявшую рядом, заметил меня и пошел навстречу.

— Здорово дневали, Семен Феофанович.

— И тебе поздорову, Гриша, — ответил он. — Пойдем в дом. Разговор у меня к тебе имеется.

В горнице он быстро организовал горячий чай, словно и впрямь знал, что я вот-вот доберусь. На столе появились сушеные яблоки и сухари.

— Ну, говори уж, Семен Феофанович, не томи. А то Даня мне жути нагнал, не знаю уж, чего и думать.

— Весть мне намедни пришла. По-нашему с тобой знакомцу, по Остапу Ворону.

Я слегка выдохнул. После того, что случайно узнал от Загорульского, ожидал подспудно чего-то такого.

— Какая весть?

— Поганая, — ответил он. — Взяли его живым. И теперь сидит он в остроге под Ставрополем, суда дожидается.

Я не сразу ответил. Честно говоря, думал, что Рубанский держит его где-то у себя, по-тихому.

— Точно?

— Ну, это не базарная брехня, Гриша, — качнул головой Туров. — Был бы слух, я бы тебя дергать не стал. Ко мне с утра заезжал урядник из Барсуковской от Лободы. Он в Боровскую ездил по своим делам, а на обратном пути завернул коня напоить. Сказал, через их правление бумага проходила. Жандармы спрашивали, не было ли у Ворона в станице пособников, и кто из местных с ним знался. А меж делом обмолвились, что казак тот, Остап Ворон, нынче под караулом в ставропольском остроге сидит. И еще, по нему Солодов, кажись, продолжает работать.

Я медленно выдохнул.

— Опять Солодов отметился?

Туров безрадостно хмыкнул.

— А как же без него. Урядник прямо сказал: Губернский прокурор Солодов Павел Игнатьевич сам дело ведет. И больно уж старается. Видать, не успокоился после той погони. Добился своего, гад.

Я сжал зубы.

Перед глазами сразу встал тот вежливый мерзавец с цепкими глазами.

— Стало быть, все-таки законопатил, — пробормотал я.

— Угу, — кивнул Туров. — И, думаю, выкрутиться там будет не просто, скорей всего никак. На Остапе висит столько грехов, что только за их половину в петлю по закону полагается.

Меня прежде всего кольнуло другое. Расколют ли Остапа? Сольет ли он Солодову что-нибудь про нас, про Турова, про клинки? А если что хоть краем выведает, то Рубанскому весть уйдет быстро.

Хотя может Рубанский уже и так все знает. У такого человека нашлись бы люди, умеющие задавать вопросы. А там, если захотеть, то кого угодно разговорить можно.

— Что делать станем, Семен Феофанович? — вырвалось у меня. — Надо думать, как его вытаскивать.

Туров посмотрел спокойно.

— Ну, думай, — сказал он. — Ради того я тебя и позвал. Только головой, Гриша, а не сердцем.

Я на это снова вздохнул. И вот когда начал думать именно головой, картина выходила шибко поганая.

— Законными путями его нам не вытащить, — сказал я наконец. — А иным способом... На нем смертоубийство полицейского и жандарма. Да еще кто его знает, что там Солодов сверху навесит. И не факт, что сам Остап нам тогда в Барсуковской все до конца рассказал.

Я уперся ладонями в стол.

Ставрополь. Острог. Жандармы, которым своего убитого товарища забывать не с руки. Освободить Ворона, может, и можно было бы, но только большой кровью. Целую операцию придется проводить, и пострадает куча непричастных. А после такого и мы сами станем преступниками, назад дороги уже не будет.

А у меня отряд. Мои парни. Я за них поручился. Я им слово дал. Да и семья у меня, как ни крути.

Ворон-то, думаю, сам прекрасно понимал, куда катится. Просто жил одним днем, особо не глядя вперед. Вот и допрыгался...

— Да, Семен Феофанович, — вздохнул я. — Выходит, освободить его мы сможем только чудом. Да и то такой ценой, после которой про спокойную жизнь можно забыть. И мы сами тогда преступниками станем.

— Прав ты, Гриша, кругом прав, — тихо сказал Туров. — Простого решения тут нет.

Он помолчал, задержал взгляд на окне и продолжил:

— Меня еще судьба шашек с клеймом ворона гложет. Они силу неслабую дают. Сумел ли он их припрятать до того, как его повязали? Или теперь они уже у графа Рубанского?

Этот вопрос волновал меня не меньше. И еще то, где теперь Бажецук?

Но как мы с Семеном Феофановичем ни крутили эту поганую ситуацию, случившуюся с Вороном, простого выхода из нее не находили. С наскоку тут ничего не решить. А сиднем сидеть и, замерев, ждать удара я не хотел.

Потому уже на следующее утро с головой ушел в дела отряда. Вкладываться в развитие моих парней сейчас было делом наиболее важным. Они уже вполне могли потягаться с ребятами из учебной сотни, которые были на три-четыре года старше. Значит, шли мы в нужном направлении. Ошибки, само собой, тоже были, без этого никуда, но мы и с ними работаем, когда примечаем.

И оказалось, что вернулся я как раз вовремя.

Через пару дней ко мне заявился Яков Михалыч и сказал, что они со Строевым и наставниками учебной сотни все-таки утрясли состязание между двумя командами. Разговоры о нем шли давно, но я в последнее время закрутился и как-то упустил эту затею из головы.

Наставники учебной сотни сперва морщились. Их тоже можно понять. Победят, скажут: одолели сопляков. Проиграют, и вовсе выйдет срам, потому что проиграли опять же соплякам. Ни один из этих вариантов восторга у них не вызывал.

Но Строев уперся. И вот, гляди, сладилось.

С утра на нашей полосе препятствий стоял гомон, почитай, как на ярмарке в Пятигорске. Земля была сухая, вытоптанная. Еще недавно бывшие свежими жерди и бревна местами протерлись руками и одеждой до блеска. Ров тоже высох. Сверзишься в него, скорее в пыли изваляешься, чем в грязи, как было поначалу.

Никто из нас не ждал, что эта затея с полосой так по душе всем придется. Учебная сотня сперва глядела на нее прохладно, а потом втянулась. Теперь она редко пустовала. В свободное время здесь можно было встретить и пацанов от двенадцати до семнадцати лет, и взрослых казаков.

Строев уже поговаривал о второй такой полосе, да и эту хотел расширить. Из Боровской тоже приезжали посмотреть, что именно мы тут наворотили. Похоже, и соседи у себя задумали строить такую же.

Мои башибузуки уже толпились возле старта.

Семен с Данилой делали вид, будто им все нипочем, но по лицам видно было: волнуются. Васятка с любопытством вертел головой, разглядывая зрителей. Их собралось столько, что вдоль всей полосы стояли чуть ли не в несколько рядов. По ощущениям, здесь была добрая половина станицы.

Гришата сопел, поглядывая на стену. Это у него был самый нелюбимый снаряд. Ленька, напротив, стоял спокойно, будто сегодняшний день ничем не отличался от обычной тренировки.

А потом подошли и наши противники.

Шестеро парней из учебной сотни. Все постарше нас. Широкоплечие, крепкие, считай уже казаки. У двоих даже какие-никакие, а усы уже имелись.

Какой состав выйдет против нас, я заранее не узнавал. Да и не пытался. Все-таки не война, а дружеское состязание. Мне так было даже интереснее.

Когда с противником сходишься в деле, тоже ведь не знаешь наперед, на что он способен. Главное, самому выложиться как следует.

Но самое забавное было то, что командиром их поставили Проню Бурсака. Видать, на полосе он у них нынче лучший, иначе кто бы ему такую роль доверил. Он же самый молодой из этой шестерки.

— Ну что, Гриша, не передумал? Пока еще не поздно, — расплылся он в ухмылке.

— Не дождешься, Проня, — ответил я. — Поглядим, насколько ты сегодня будешь хорош.

Яков Михалыч как раз вышел вперед с часами в руке, с теми самыми брегетами с секундной стрелкой. Рядом с ним стоял Туров, тоже решивший не пропускать такое зрелище. Чуть поодаль — Гаврила Трофимович с Дмитрием Гудкой. Писарь наш, похоже, сегодня отвечал за подсчет баллов.

— Так, хлопцы, — гаркнул Яков. — Слушать сюда, а потом не говорить, что не так поняли. Сперва идете на полосу, потом на стрельбу. Считаем по баллам, чтобы без обид. На полосе за каждого, кто пройдет чисто, команде идет один балл. Чисто — это без падения, без повторной попытки и без смазанной рубки. Еще два сверху тем, у кого будет лучшее общее время. На револьверах и винтовках иначе: попадание в цель дает один балл, ежели поразите середку, то два. Всем ясно?

— Ясно! — донеслось дружно с двух сторон.

Такой вариант подсчета я как раз и предложил Березину, чтобы вышло интереснее.

— Добре! — рявкнул Яков. — Учебная сотня идет первой.

Проня размял шею, хлопнул двоих своих товарищей по плечам.

— Ну, братцы, не посрамим подготовительный разряд. А то потом казачата скажут, будто я вас пожалел.

Старшаки загоготали. Наши тоже ухмыльнулись, но уже настороженно.

Яков поднял руку.

— Начали!

Первый из старших рванул со старта так, будто хотел доказать всем собравшимся станичникам, что настроен решительно. Стену он перемахнул влет. Через ров перелетел тоже чисто. А вот на бревне поспешил, оступился и рухнул вниз. Пришлось возвращаться и проходить заново. Зато рубку отработал отлично.

После него пошла еще четверка старшаков. Тут уже стало видно, что они к полосе приноровились: трое прошли чисто, и только один все же сверзился с бревна и пошел заново. Стену высокие парни брали с первого захода. Сила и ловкость в них, что и говорить, чувствовалась.

Проня вышел последним.

И сразу стало ясно, почему командиром поставили именно его.

Шел он легко, будто не бежал, а летел. Стену взял с ходу, ров перелетел чисто, под жердями проскользнул змейкой, даже пыли толком не поднял. А на рубке и вовсе разошелся так, что Туров довольно крякнул. Последний узел на канате Проня срезал одним ударом, подхватил конец и примчался к Якову Михалычу.

— Ну что, Гриша? — крикнул он, тяжело дыша. — Не передумал еще?

— Это ты не спеши радоваться, — ответил я. — Сейчас поглядим.

Пришел наш черед. Я собрал своих в кружок.

— Слушать сюда. Не лихачить, но и не тормозить. Чисто пройти нам сейчас важнее всего. Даня, не рви, держи один темп. Васятка, на бревне не дуркуй, лучше осторожнее. Гришата, со стеной в последние разы у тебя уже чаще выходит, вот и нынче соберись. Сема, Леня, делайте все как обычно. Давай, братцы, с Богом!

— Добре, командир, — ответил за всех Семен.

Я пошел первым, чтобы задать темп. Стену взял чисто, дальше тоже прошел без ошибок. За мной Семен отработал на совесть.

Данила начал здорово, но на рубке чуть смазал первый удар по глиняному болвану, пришлось бить повторно.

Васятка стену с первого подхода взял, чем удивил и наших, и зрителей. Зато потом на бревне оступился и с криком сверзился вниз, подняв пыль и вызвав в первых рядах хохот. Вылез быстро и со второй попытки прошел как надо.

Гришата со стеной все-таки справился, но только с третьего захода. В толпе уже начали было гудеть, но тут Семен рявкнул:

— Выше руку! Цепляйся! У тебя получится!

Гришата зыркнул на стену, прыгнул, ухватился, сделал выход с силой и перевалился на другую сторону. Народ одобрительно загомонил. Даже я не сдержал улыбки.

Ленька шел последним. Работал спокойно, будто и правда на обычной тренировке. Время показал не самое лучшее, зато прошел чисто.

Дмитрий Антонович долго сверял свои записи. Яков с наставником старшаков сопели рядом, то и дело косились на часы.

— По чистоте прохождения, — наконец объявил писарь, — у учебной сотни четыре, у казачат три. Но по общему времени верх взяли малолетки. Значит, на полосе у команды Прохорова пять баллов, у команды Бурсака четыре.

Толпа сразу ожила. Кто засвистел, кто заржал, кто принялся хлопать.

Парни из учебной сотни посмотрели на нас уже без прежней усмешки. А Проня только сплюнул в сторону и ухмыльнулся:

— Шустрые чертенята.

На револьверах все вышло иначе.

Тут уже твердость руки и спокойствие значили поболе. Старшие работали увереннее. Один усатый из их команды дважды положил в середку, Проня тоже не сплоховал. У наших лучше всех отстрелялись мы с Семеном, остальные же видимо просто недостаточно тренировались, хотя пороху с ними пожгли не мало. Особенно Даня сердился сам на себя, когда пуля ушла ниже нужного.

В итоге учебная сотня взяла револьверы одиннадцатью баллами против наших восьми.

— Ничего, — сказал я своим. — Значит, будем пуще тренироваться.

А вот винтовка осталась за нами. Чтобы было честно, все стреляли из Шарпсов. Мы даже по просьбе их наставника на несколько дней давали парням два таких ствола для тренировки.

И как только в руках моих парней оказалось знакомое оружие, они будто ожили.

Ленька положил мишень сразу по команде Березина. Данила первую пулю всадил по краю, а вторую уже в яблочко. Я, Семен и Васятка тоже отработали на все сто. Правда, Гришата одним выстрелом сплоховал.

Учебная сотня стреляла неплохо, тут никто не спорил. Но у нас сказалась настрелянность и привычка к работе именно на дистанции. Точной стрельбе я уделял много времени, и сейчас это сыграло на руку.

Когда подсчитали последние результаты, Гудка даже переспросил у Якова:

— Верно ли?

— Верно, верно, — буркнул тот. — Чего уж там. Пиши, как есть.

— По винтовкам у команды Прохорова двенадцать баллов. У учебной сотни десять, — громко объявил писарь. Потом поднял голову и с широкой улыбкой добавил: — Общий итог состязания... по двадцать пять баллов у каждой команды. Ничья, братцы!

Вот тут и началось.

Народ заорал, засвистел, захлопал. Кто смеялся, кто кричал. А все участники улыбались. И правда, вышло здорово.

Взъерошенный Проня подошел ко мне.

— Ну что, Гриша, выходит, ничья.

— Выходит так, Проша, — ответил я и пожал другу руку. — Будем тренироваться. Глядишь, получиться еще не раз силами помериться.

Потом, когда шум слегка улегся, всех участников позвали к длинному столу под навесом. Там уже стояло нехитрое угощение: несколько кувшинов прохладного узвара да четыре больших круглика с мясом. Самое то после такого дела.

И вот там уже все перемешались. Старшие пацаны не чинились, возрастом не давили и сами признавали, что тренироваться надо больше. Кто-то спорил о рубке, кто-то о стрельбе, кто-то доказывал, как правильнее брать стену.

И я вдруг поймал себя на мысли, что такие состязания надо делать регулярными, хоть раз в месяц. И командный дух они укрепляют, и сойтись поближе с другими казаками тоже полезно. Кто его знает, может, через несколько лет нам с ними в бой идти.

А потом кто-то из толпы заорал:

— Любо, казачата, любо!

И тут же другой поддержал:

— Раз ничья, стало быть, обоих командиров качать!

Я только успел оглянуться на своих, как Проня уже взмыл в воздух. Его подхватили старшаки так дружно, что он только успел выругаться и заржать.

Еще миг — и полетел уже я.

Поймали. Тут же подбросили снова.

— Кто выше? — заорали станичники.

— Нечестно! — донесся снизу голос Прони. — Гриша легче!

— Вот, Проня, взял тебя Прохоров не мытьем, так катаньем! — заржали в толпе.

Я уже сбился со счета, когда меня подбросили особенно высоко. И в этот миг я успел заметить Хана. Тот парил в небе саженях в пятидесяти над землей. Кажется, сокол всерьез решил, что я сбрендил и пытаюсь научиться летать.