Кэйли

Много лет назад в городе, зажатом меж серых скал и хмурого моря, родилась девочка. Её появление на свет было тихим, но цвет — огненным. Алые, будто капельки свежей крови, волосики. Алые губы. Даже крошечные ноготки отливали багрянцем. Она была живым воплощением легенд о могущественных существах из запретных «Книг Семи Небес». И никто тогда не ведал, какую беду наведет этот алый цветок на их спокойный, уютный мир.

Девочку назвали Кэйли. С возрастом её нрав становился всё неуправляемее. Капризная, упрямая, она не подчинялась никому. А хуже всего был её крик — пронзительный, звучащий будто на грани иного мира. От него звенело в ушах, трескались стекла, а однажды у стражников, попытавшихся её урезонить, лопнули перепонки. Город замер в страхе. И лишь один старый, видавший виды стражник, чьё сердце было холоднее гранита, нашёл решение. Он заточил Кэйли в глухую темницу, высеченную в скале под замком, где не было ни звука, ни света. Там о ней и забыли.

Шли годы. Кэйли стала легендой, страшилкой для непослушных детей. Говорили, её мать сошла с ума и сама задушила дитя. Шептались, что девочка, не вынеся одиночества, повесилась в камере на собственных алых волосах. Правда растворилась во тьме, как и сама узница.

Но в одну дождливую, беспросветную ночь, когда ветер выл в узких улочках, в самом захудалом городском баре «У Пьяного Барда» очень громко обсуждали как раз эту старую историю.

— ...и гвоздём в гроб, конечно, стало то, что её матушка сама наложила на себя руки! Ясное дело, совесть замучила, — с пеной у рта вещал коренастый кузнец, стуча кружкой по липкому дубовому столику.

— Болтун! Всё не так было! — перебил его тощий писец. — Дочь сама повесилась в темнице! У моего двоюродного дядьки, который при замке служил, жена прачкой работала, так она...

— И вы уверены, что было именно так?

Тихий, но на удивление чёткий голос разрезал дымный воздух. Все повернулись к незнакомке в дальнем углу. Она откинулась на спинку барного стула, её лицо скрывал глубокий капюшон. В длинных, тонких пальцах она лениво вращала почти пустой стакан, в котором оставалось лишь пятно тёмного, густого вина.

— Но... но идут слухи о том... — писец поперхнулся, внезапно почувствовав ледяной ком в животе.

Незнакомка медленно откинула капюшон. Под ним оказалось лицо молодой женщины с кожей бледного фарфора и губами того самого, пугающего алого цвета. Но больше всего поразили волосы — огненно-рыжие, будто раскалённые угли, собранные в небрежный пучок, и глаза — глубокие, цвета старого золота, в которых плескалась холодная, древняя мощь.

— Слухи о том, что я повесилась? Или что меня убила родная мать? — её губы растянулись в улыбке, лишённой тепла. — Как же это... нелепо.

И она засмеялась. Её смех не был громким, но он вибрировал в самом основании черепа, заставляя зубы стучать, а кости ныть. Стекла в свисающих с потолка лампах задрожали и с тонким, жалобным звоном лопнули один за другим. Стены, казалось, на миг поплыли и сгустились. В баре воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием перепуганных мужчин.

— О-она... жива? Это... она? — кто-то прошипел, и в глазах собравшихся вспыхнул первобытный, животный страх.

Кэйли медленно допила вино, поставила стакан на стойку с тихим, но гулким стуком и поднялась.

— Да-а, — протянула она, окидывая бар скучающим взглядом. — Как тут, однако, скучно.

Она накинула капюшон и вышла в ночь, не оглядываясь на остолбеневших посетителей. Тяжёлая дубовая дверь захлопнулась за ней, будто поставив точку в этой жуткой сцене.

Кэйли брела по скользким от дождя булыжным мостовым, мимо тёмных витрин и призрачных вывескок. Ветер трепал полы её длинного плаща. Годы в темнице не прошли даром — там, в кромешной тьме, её единственными друзьями были книги, которые стражники по недосмотру иногда оставляли с едой. Она проглотила трактаты по философии, магии, истории и анатомии. Теперь её ум был острее любой стали в этом городишке. И куда опаснее.

В её жилах текла не просто кровь. Текла сила — древний дар алой крови, позволявший ей чувствовать энергии, видеть ауры живых существ и ломать волю одним лишь усилием мысли.

Ей не нужен был меч, чтобы устранить преграду.
— Одна тут бродишь? — спокойный, бархатистый голос раздался позади, когда она задумалась у витрины с засохшими травами.
Кэйли не повернулась. Она почувствовала его. Энергия этого человека была не похожа на грязный, перепуганный вихрь эмоций в баре. Она была ровной, глубокой и... тёплой. От него пахло свежей стружкой, смолой и чем-то ещё — просто добротой, что ли.
— Ты работаешь на лесопилке? — спросила Кэйли, всё же поворачиваясь к незнакомцу.
Перед ней стоял высокий мужчина лет тридцати, в простой, но добротной одежде. На его лице играла лёгкая, открытая ухмылка, а глаза... глаза были поразительного цвета — ярко-зелёные, как молодая трава на лесной поляне после дождя.
— Ты экстрасенс? — поинтересовался он, и в его взгляде не было ни страха, ни подобострастия, лишь искреннее любопытство.
— От тебя древесиной пахнет за три шага. Не надо быть экстрасенсом, — пожала плечами Кэйли, но в углах её губ дрогнул почти незаметный намёк на улыбку.
— Попался, — он легко рассмеялся. — Меня зовут Тод. Рад знакомству.
Он протянул ей руку — крупную, ладонь в мозолях и маленьких царапинах. Кэйли на секунду заколебалась, затем ответила на рукопожатие. Его пальцы были удивительно тёплыми и сильными.
— Кэйли. Меня зовут Кэйли.
— У тебя... очень горячая рука, — Тод задумчиво посмотрел на их соединённые ладони, потом поднял взгляд на её лицо, скрытое в тени капюшона. — Даже боюсь представить, кто ты по профессии.
— Я думаю, не так уж важно знать, кто я по профессии, — мягко, но твёрдо ответила она, отводя руку и переводя взгляд на маленький палисадник у стены дома. Там, в каменной вазе, алели несколько поздних роз, их лепестки отливали бархатом в свете одинокого фонаря.
Она не могла устоять и сделала шаг к ним. Алый цвет манил её, как родная стихия.
— Правда, они красивы? — спросил Тод, убрав руки в карманы и наблюдая за ней с непонятной нежностью.
— Да, — прошептала Кэйли, касаясь пальцем прохладного, влажного лепестка. — Очень красивы. Как те, что цвели у меня в темнице... в щели между камнями. Единственное, что там росло.
Она наклонилась ближе к цветку, и порыв ветра сдёрнул капюшон, отбросив прядь алых волос и оголив шею. На бледной коже у ключицы четко выделялся татуированный символ — сложное переплетение линий, напоминающее одновременно и пламя, и корни, и древнюю печать. Символ её силы, её проклятия и её сущности.
Тод увидел это. Его зелёные глаза внимательно скользнули по знаку, но ни один мускул не дрогнул на его спокойном лице. Он сделал вид, что не заметил, просто поднял взгляд на начавшую накрапывать изморось.
— Дождь усиливается, Кэйли, — сказал он просто. — Недалеко отсюда есть неплохая таверна, где подают отличный имбирный эль и жареные каштаны. Там тихо. И... там не обсуждают глупые городские легенды.
Он посмотрел на неё, и в его предложении не было ни жалости, ни страха. Было лишь понимание и тихое, тёплое приглашение. Первое за долгие-долгие годы.
Кэйли задержала на нём взгляд своих золотых глаз, пытаясь найти подвох, насмешку, ужас. Не нашла. Лишь спокойствие леса после бури.
— Каштаны, говоришь? — на её губах, впервые за вечер, расцвела настоящая, крошечная, но живая улыбка. — Что ж. Покажи дорогу, лесник.
И они пошли вместе по темной улице, двое одиноких странников в ночи — алый призрак из прошлого и человек, пахнущий деревом и добротой. Их тени слились в одну, а впереди, в туманной дымке, теплился мягкий свет из окон маленькой, неприметной таверны. Ночь только начиналась.