Киберхакер

Автобус вонял озоном и чужой тревогой.

Максим прижался лбом к холодному стеклу. За окном бесконечная лента сосен, сибирских, с иголками цвета старой меди. Красноярск остался где-то за поворотом вместе с матерью, которая не плакала только потому, что отец научил её не показывать слабость. Отец. Максим потер переносицу. Очки сползли на кончик носа. Пластик дужек нагрелся от кожи, пахло потом и дешёвым шампунем «Ромашка». Вчера он мыл голову в общаге, где жил последние полгода, готовясь к вступительным.

— Выходим, — бросил водитель, даже не обернувшись.

Автобус замер посреди ничего. Лес расступился. Нет, не расступился, его словно вырезали скальпелем. В проёме стояли бетонные плиты в три человеческих роста, покрытые мхом, который на ощупь был бы влажным и склизким, если бы Максим решил его потрогать. Он не решил.

Двери автобуса открылись с пневматическим шипением, похожим на выдох больного туберкулёзом. Максим шагнул наружу. Воздух ударил в лицо. Холодный, даже для середины августа, и пахнул так, как пахнет только старый бетон: пылью, железом и чем-то сладковато гнилым. Запах дренажной системы. Или крови.

— Соболев?

Голос был ровным, без интонации. Как у синтезатора речи.

Максим обернулся. Перед ним стоял мужчина лет сорока в чёрном тактическом костюме без опознавательных знаков. На шее серая нашивка размером со спичечный коробок. На ней светящаяся зелёная буква «К» и цифра «7». Кентавр-7.

— Я.

— Документы.

Максим протянул папку. Пальцы не дрожали. Он тренировал это лицо и эти пальцы три года. Мужчина взял папку, не глядя, открыл, просканировал взглядом, будто ксерокс, а не человек.

— За мной.

Шли по бетонной плите с ребристой поверхностью, которая врезалась в подошвы даже через подмётку. Под ногами хрустел песок, смешанный с мелким гравием. Максим слышал, как этот хруст отдаётся в позвоночнике. Слева и справа стены, покрытые чёрной плесенью. Она разрасталась пятнами, похожими на карту неизвестной страны. Максим подумал: если бы он был плесенью, он бы рос здесь быстрее, чем люди.

Они вышли к шлюзу. Две металлические двери с гидравликой. Сверху красная лампа. Она моргнула раз, другой, третий. Загудело. Внутри что-то щёлкнуло, словно огромное животное сглотнуло.

— Руку.

Мужчина взял запястье Максима, прижал к сканеру. Лазер полоснул по коже, тепло и неприятно, как если бы муравей пробежал и укусил. На экране высветилось: «Соболев М. Д. Группа риска: 0. Уровень доступа: Нулевой».

— Нулевой? — Максим не понял, что это значит.

— Самый высокий, — ответил мужчина. И улыбнулся. Улыбка была странной, в ней не было тепла, только оценка. Как у ветеринара, который смотрит на породистого щенка и прикидывает, сколько за него дадут.

Двери открылись внутрь, уйдя в стены с низким, протяжным скрежетом, от которого заныли зубы. Открылось пространство, огромное, как ангар. Вверху, метрах в двадцати, горели люминесцентные лампы, и их свет был болезненно белым, без оттенков, как в операционной. Воздух здесь был другим: сухим, кондиционированным, с привкусом озона и пластика.

В ангаре стояли люди. То есть не стояли: сидели, бродили, переговаривались. Около тридцати парней и девушек, примерно от шестнадцати до двадцати. Такие же, как Максим: одарённые. Спасённые из провинциальных школ, из детских домов, из семей, где их считали странными.

Максим сразу заметил парня у дальней стены.

Тот стоял с руками в карманах штанов цвета хаки. Обычный камуфляж, но сидел так, будто его шили в Лондоне на заказ. Лицо правильное, слишком правильное для восемнадцати лет. Тёмные волосы зачёсаны назад, ни единого завитка. Глаза серые, с прищуром, который Максим видел только у одного человека: у отца, когда тот проверял его решение задач на областной олимпиаде.

Парень раздавал указания. Не громко, не крикливо. Просто подходил к охране, что-то говорил вполголоса, и охранники кивали. К нему подбежал тощий парень в очках, тоже очки, но другие, толстые, в чёрной оправе, протянул планшет. Парень взял, просмотрел, вернул, даже не поблагодарив. Тощий чуть ли не поклонился.

— Кто это? — спросил Максим у своего провожатого.

— Ветров. Арсений Ветров.

— Он тоже поступающий?

— Он уже поступил. Месяц назад. Индивидуальный порядок.

Максим кивнул. Он знал, что такое индивидуальный порядок. Отец рассказывал: есть дети, которые не сдают экзамены. Они сами решают, кто их примет. Максим не был таким. Он был просто лучшим в обычной школе в обычном городе. Он сдал все экзамены на сто баллов, прошёл психологический отбор, написал эссе, от которого у комиссии свело зубы, не потому что плохое, а потому что слишком правдивое. И всё равно он был не Ветров.

— Соболев? — раздался голос слева.

Девушка. Невысокая, хрупкая, но с таким лицом, которое трудно забыть, не потому что красивое, хотя да, красивое. А потому что спокойное. Как поверхность воды в бетонном бассейне. Тёмные волосы стянуты в тугой пучок на затылке, ни одной пряди наружу. Обычная футболка, джинсы, кроссовки. На шее такая же нашивка «Кентавр», но без цифры.

— Я Максим.

— Лика. Или Лика Громова. Не важно, как зовут, важно, зачем ты здесь.

— Учиться.

Она усмехнулась. Усмешка не коснулась глаз, они остались такими же спокойными, холодными. Как оптика снайперского прицела.

— Учиться, — повторила она. — Мило. А я здесь, чтобы выжить.

Она развернулась и ушла к группе девушек. Максим смотрел ей вслед, пока его не позвали к капсулам.

Капсулы стояли в ряд, пять штук. Белый пластик, внутри гель-матрас, на который нужно лечь. Сверху дуга с датчиками. Рядом монитор, на котором сейчас пульсировала зелёная надпись: «СКАНИРОВАНИЕ ПСИХИКИ. НЕ ДВИГАТЬСЯ. НЕ МОРГАТЬ».

— Ложись, — сказала женщина в белом халате. Ей было за пятьдесят, лицо в морщинах, как скомканная бумага. — Сними очки.

Максим снял. Мир тут же стал расплывчатым, но не до полной слепоты, он видел цветовые пятна, силуэты. Женщина взяла его за плечо, помогла лечь в капсулу. Гель-матрас был холодным и липким, как мокрая резина. Запах: спирт, пластик и что-то сладкое, похожее на детскую присыпку.

— Закрой глаза.

Он закрыл. Услышал, как дуга опустилась, коснулась лба. Датчики были холодными, как монеты, которые зимой забыли в кармане.

— Думай о чём угодно. Главное, не напрягайся. Мы читаем твою базу.

— Какую базу?

— Твою личность. Каждую тень, каждый страх, каждую ложь, которую ты рассказал себе, чтобы выжить.

Максим хотел спросить, зачем им это, но не успел. В голове что-то щёлкнуло. Нет, не щёлкнуло, взорвалось. Тысяча цветов. Тысяча звуков. Он услышал голос матери: «Не плачь, сын, папа вернётся». Увидел отца в последний раз на вокзале, в форме, с чемоданом. Почувствовал запах ожогов от паяльника, когда в двенадцать лет спалил подушку, пытаясь починить наушники. Вкус крови на губе, его ударил старшеклассник в коридоре. Ощущение, когда очки разбиваются и ты не видишь, кто бьёт.

— Достаточно, — сказала женщина.

Дуга поднялась. Максим открыл глаза. Голова гудела, будто внутри поселился рой ос. Он моргнул. Мир всё ещё был расплывчатым, но женщина протянула ему очки. Он надел. Всё стало чётким. Слишком чётким.

— Поздравляю, — сказала женщина. — У тебя чистая база. Ни одной блокировки, ни одного подавленного воспоминания. Ты или очень здоров, или очень хорошо умеешь врать. Но детектор говорит, первое.

— Что это значит?

— Что ты прошёл. Выходи.

Он выбрался из капсулы, ноги дрожали. Гель прилип к одежде, оставил мокрые пятна на спине и на ягодицах. Холодно. И стыдно. Почему стыдно, он не понял.

Максим отошёл к стене, прислонился затылком к бетону. Шершавая поверхность царапала кожу. Он думал о том, что только что произошло. Они прочитали его страхи. Все. Даже те, о которых он сам не говорил вслух. Например, страх темноты. Не панический, но липкий, как тот гель на спине. Или страх быть смешным. Отец всегда говорил: «Умным не бывает смешно, Макс. Смешно бывает только глупым». Но сейчас Максим чувствовал себя голым. Не физически, а по-другому. Как будто из него вынули стержень, на который нанизаны все секреты, и показывают их при свете.

Он посмотрел на свои руки. Пальцы дрожали мелкой дрожью, словно после долгого холода. Он сжал их в кулаки. Спрятал в карманы джинсов.

Вернулся в ангар. Остальные уже собрались в круг, человек тридцать. В центре стоял мужчина в сером костюме, лысый, с родимым пятном на правой щеке, похожим на карту Африки.

— Добро пожаловать в Институт Кентавр, — сказал он голосом, который не требовал микрофона. — Меня зовут Андрей Викторович Горелов, я ваш куратор. Вы первый набор. Экспериментальный. Вы будете жить здесь, учиться здесь, спать здесь. Выход за периметр только с разрешения директора. Связь с внешним миром только через наш сервер. Вы будущее. Вы кибершпионы, хакеры, щит и меч государства. Если вы не сломаетесь.

Он обвёл взглядом. На Максиме взгляд задержался на секунду дольше, чем на других.

— А теперь испытание. Каждый из вас получит задание. Взломать учебный сервер. Время десять минут. Кто не справится, отчислен. Кто справится быстрее всех, получит право выбора наставника.

Ангар загудел. Максим не слушал гул. Он смотрел на серверную стойку в углу, обычную железку, но на экране монитора приглашение: «ВВЕДИТЕ КЛЮЧ ДОСТУПА». Всё. Остальное дело техники.

Раздали ноутбуки. Старые, леновские, с потёртыми клавишами. Максим открыл свой. Запах клавиатуры: пыль, пластик и чужая кожа. Он коснулся клавиш. Пальцы сами легли на домашний ряд, как всегда.

— Время пошло, — сказал Горелов.

Максим закрыл глаза на секунду. Представил сервер не как компьютер, а как комнату. У сервера есть двери, окна, вентиляция. Обычно слабое место не код, а люди, которые его писали. Стандартный бэкдор через порт 443, стандартный пароль для админа: либо «admin», либо «password», либо «qwerty». Но здесь не может быть так просто.

Он открыл терминал. Пальцы побежали. nmap -sV 10.0.0.1. Открытые порты: 22, 80, 443, 8080, 31337. Последний странный, нестандартный. Проверить. telnet 10.0.0.1 31337. Сервер ответил: «HELLO, STRANGER».

Ловушка, прошептал Максим. Потому что ни один учебный сервер не приветствует незнакомцев на нестандартном порту. Это отвлекающий манёвр. Настоящий вход через 8080, но не напрямую, а через скрытый прокси. Он вбил curl -x http://10.0.0.1:8080 http://127.0.0.1/secret. Ответ пришёл через три секунды: ACCESS GRANTED.

Четыре минуты двенадцать секунд.

Максим поднял голову. Вокруг все ещё стучали по клавишам. Кто-то ругался. Кто-то позвал куратора. А Арсений Ветров стоял в стороне, даже не притронувшись к ноутбуку. Он смотрел на Максима. И улыбался.

— Готово, — сказал Максим.

Горелов подошёл, взглянул на экран. Брови поползли вверх. Он нажал пару клавиш, проверяя. Кивнул.

— Четыре минуты двенадцать секунд. Рекорд.

Ангар замер. А потом кто-то захлопал. Один. Другой. Максим не смотрел на хлопающих. Он смотрел на Арсения.

Ветров аплодировал тоже. Медленно, размеренно, как на концерте, где музыка уже кончилась. Его глаза, серые, с прищуром, не выражали ничего. Но Максим вдруг понял. В этом взгляде было то, что отец называл «холодная оценка». Не зависть. Не злость. Просто расчёт. Как быстро я смогу его сломать?

— Молодец, Соболев, — сказал Горелов. — Ты выбрал наставника?

— А у меня есть выбор?

— Формально да. Но я рекомендую взять меня.

— Беру.

Горелов кивнул. Развернулся к остальным: — Продолжайте. У вас осталось шесть минут.

Лика прошла мимо Максима, даже не взглянув. Она уже сдала свой ноутбук. Максим заметил, что её экран погас, значит, она тоже справилась. Но за сколько? Он не видел.

— Не пялься, — сказала она, не оборачиваясь. — Я прошла за три сорок.

И исчезла в толпе.

Максим остался стоять. Очки запотели от дыхания. Он снял их, протёр о край футболки. Ткань пахла потом, его собственным, едким, как у испуганного животного.

После испытания их повели в столовую. Большое помещение с низким потолком, где пахло варёной капустой и перегретым маслом. Металлические столы, пластиковые тарелки, алюминиевые ложки. Максим сел в углу, взял поднос с серой гречкой и куском рыбы, от которой шёл запах, напоминающий лекарства. Он не был голоден, но заставил себя проглотить три ложки. Рядом сел тот самый рыжий парень, который потом окажется его соседом, но пока Максим не знал его имени.

Через два стола от него расположился Арсений. С ним были трое: тощий в очках, здоровый парень с бритой головой и ещё один, незапоминающийся, с жидкими усами. Они ели молча, но Арсений то и дело поглядывал на Максима. Не прямо, краем глаза. И каждый раз, когда их взгляды встречались, Арсений улыбался. Не зло, даже доброжелательно. Это было страшнее, чем открытая угроза.

Лика сидела за соседним столом, одна. Она не ела. Просто ковыряла ложкой гречку, смотрела в одну точку. Максим поймал себя на том, что смотрит на её руки. Пальцы длинные, с аккуратными ногтями, без лака. На левом запястье тонкий шрам, похожий на молнию. Она заметила его взгляд, подняла голову. Сказала одними губами: «Отвернись». Он отвернулся.

Вечером их расселили по комнатам. Двойки. Стекло, бетон, койки с серым бельём. Максим достал из рюкзака потрёпанного плюшевого слона, подарок отца на седьмой день рождения. Отец сказал: «Это для храбрости, сын. Когда страшно, обнимай слона». Максим не обнимал слона уже года четыре. Но сейчас положил его на подушку. Просто так.

Соседом оказался тот рыжий парень из столовой. Его звали Женя, но все называли Ржавым из-за волос и веснушек. Он был со второго набора, но отчислен с прошлого курса за неуспеваемость и переведён в первый, на пересдачу.

— Ты тот самый, который за четыре минуты? — спросил Женя, вешая на спинку стула мокрое полотенце.

— Да.

— Зря. Теперь тебя Ветров запомнил.

— А кто такой Ветров?

Женя засмеялся. Смех был коротким, каркающим, как у вороны.

— Ты серьёзно? Арсений Ветров. Его отец строил это место. Арсений здесь уже месяц. Он установил правила. Первое: не будь лучшим. Второе: не будь худшим. Третье: не доверяй никому. Ты нарушил первое.

— И что будет?

— Посвящение.

— Какое посвящение?

Женя не ответил. Он выключил свет, лёг на койку и отвернулся к стене. Через минуту Максим услышал его дыхание, ровное, но не спокойное. Слишком ровное, как у человека, который притворяется спящим.

Максим долго лежал, глядя в потолок. Света не было, но откуда-то из вентиляции пробивалась тусклая красная лампа. Она пульсировала в ритме, похожем на сердцебиение. Максим считал удары. Сто. Двести. Триста.

Он думал об отце. О том, почему отец не вернулся. О том, что мать говорила: «Секретная командировка». Но Максим уже давно не верил в секретные командировки, которые длятся три года. Он проверил. В открытых базах данных его отец числился пропавшим без вести. Но здесь, в этом институте, может быть, можно найти больше. Может быть, именно поэтому он сдал все экзамены так легко. Не потому, что хотел стать кибершпионом. А потому, что хотел найти отца.

Он закрыл глаза. Представил лицо отца. Улыбка, ямочка на подбородке, седые виски в тридцать пять. Запах табака и одеколона «Спутник». Отец пах так всегда, даже когда приходил с работы в три часа ночи.

И когда Максим уже почти заснул, он услышал шёпот.

Тихий, с придыханием, из-за двери. Голос принадлежал мужчине. Или женщине. Или синтезатору. Максим не понял.

— Ты пересёк черту, малыш. Посвящение завтра.

Он сел на койке. Сердце забилось чаще, чем красная лампа. Он прислушался.

Тишина. Только вентиляция гудит, и где-то далеко капает вода.

Максим подошёл к двери, прижался ухом к холодному металлу. Ничего. Открыл. Коридор был пуст. Лампы дневного света мигали через одну, создавая эффект стробоскопа. В конце коридора тень. Но тень быстро исчезла, растворилась в темноте, как растворяется соль в воде.

Он закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Сполз на пол. Бетонный пол был ледяным даже сквозь штаны. Пахло хлоркой и страхом. У страха есть запах, Максим знал это с детства. Запах пота, который не успел высохнуть, и адреналина, который делает воздух горьким, как полынь.

Он взял с подушки слона. Сжал в кулаке.

— Что за хрень? — прошептал в пустоту.

Слон молчал.

Но где-то за стеной, в соседней комнате, кто-то тихо засмеялся.