Кицунэ

Люди избегали той тропы.
Старуха Сэйко шептала, что в его окне пляшет огонь без дыма, а сам он сидит, отвернувшись, и говорит на языке, которого не знает ни один монах.
А потом он постучал в дом к Рэй и Гендзи.
Их хижина стояла на окраине деревни - три сдвинутые стены, щели в полу, крыша, протекающая при дожде. Их дочь, маленькая Аканэ, была им в обузу. Девочка кричала по ночам, отказывалась есть, пугала кошек и мешалась под ногами.
Тем вечером Гендзи пил рисовое вино, а Рэй варила ячмень.
Когда в дверь постучали - не громко, но так, будто гость знал, что его услышат, - они оба вздрогнули.
— Кто там? — крикнул Гендзи.
Ответа не было. Лишь шелест ветра.
Мужчина открыл дверь.
И вошёл он.
В чёрном хаори, с широкими рукавами, за которыми не видно было ни лица, ни рук. На голове величественно виднелась шляпа дзукин, под которой была лишь тень. Голос его был сухой, будто старые листья шуршали на ветру:
— Я пришёл за девочкой.
Он положил на низкий стол мешочек.
— Тысяча мон.
Гендзи уставился на жену.
— Бери, — сказала Рэй устало. — Всё равно несчастье от неё.
Девочка сидела у стены, рисуя угольком на дощатой доске.
Он подошёл. Протянул к девочке руку.
Аканэ не заплакала. Не спросила, куда. Она просто молча встала, глядя снизу вверх на незнакомца..
И они ушли в ночь, не оставив никаких следов.
Шли молча. Девочка шлёпала босыми ногами по мокрой листве, прижимая к груди свой тряпичный узелок, единственное, что ей дали с собой. Колдун не оборачивался, шагал вперёд, как будто не сомневался, что она идёт за ним.
Лес становился всё тише. Тропинка исчезла. Деревья срастались над головами, скрипели, будто перешёптывались.
Вскоре среди мха вырос дом.
Он был похож на огроммную шкатулку, забытую в лесу: стены из тёмного дерева, крыша, покрытая мхом, и окошки, в которых не отражалось небо.
Колдун толкнул дверь.
— Заходи.
Девочка вошла.
Внутри пахло сушёными травами, каменной пылью и дымом. Всё было странно: посуда из кости и стекла, книги без названий, только незнакомые символы на полях.
— Здесь ты будешь жить.
Он разжёг очаг, но не трением, не огнём как это делали обычные люди, а словом.
— Прежнего имени у тебя больше не будет, — сказал он позже. — Та, что была тебе матерью, звалась Рэй. Она тебя забыла. А ты теперь моя.
Девочка не ответила.
— Я назову тебя… Кицунэ.
— Что это означает? — спросила она.
Он кивнул.
— На языке, что был до человеческого, так зовут тех, кто может быть не только человеком.
С того дня она больше не слышала слов "Аканэ", "дочь", "родители".
Колдун начал учить девочку.
Не так, как учат детей, а как куют клинок.
— Ты не должна бояться ни темноты, ни крови – говорил он.
Кицунэ варила отвары, растирала сушёные корни, выучила сто слов на мёртвом языке. Каждое утро он заставлял её смотреть в воду и запоминать, что отражается, а чего нет.
— Если отражение не совпадает, — говорил он, — значит, ты на верном пути.
Когда ей исполнилось шесть, он дал ей камень, чёрный, гладкий.
— Держи его на сердце, когда спишь. Если ты кицунэ, он покажет.
Ночью она впервые превратилась в лису. Боли не было. Просто она будто стала легче, меньше, острее.
Колдун даже не удивился.
— Значит, я не ошибся —только произнес он тихо.
Он не называл её "дочерью", не обнимал, но никому не позволял приблизиться к дому. Даже звери стороной обходили избушку в чаще.
Девочка росла, сдержанная, наблюдательная, как и сам лес, в котором она теперь жила.
И в десять лет она уже знала, что она не совсем человек.
Вскоре, она была уже не девочкой, но еще и не женщиной. Черты ее стали точными, движения лёгкими, как у теней. Взгляд, будто в нём пряталась древняя сказка, забытая и опасная.
Колдун больше не учил её вслух.
— Теперь всё, чему ты научишься, будет твоим выбором, — сказал он.
Она читала без книг. Воду - как текст, небо - как предсказание, боль - как напоминание, что тело ещё принадлежит этому миру.
По ночам Кицунэ бегала по лесу в своей новой истинной форме. Рыжая, гибкая, быстрая. Воздух ласкал шерсть, лапы почти не касались земли.
Только тогда она чувствовала, что жива.
В человеческом обличье она была тенью, но в обличье лисицы становилась ветром с клыками.
Она улавливала запах варёного риса, жареной рыбы, куриного пера и с лёгкостью пробиралась в деревню Камисака. Там, где люди запирали двери и молились духам, она мягко ступала по крышам, царапала лапой сетку, хватала добычу и исчезала в тумане.
Никто не видел её. Но все говорили о ней.
— Это не просто зверь, — шептали бабы у колодца. — У той лисы хвост длиннее, чем у обычных. И глаза, как у девки...
— Она приходит за детьми. Или за душами.
— Она смеётся, когда убегает! Я слышала!
Днём Кицунэ возвращалась в свой дом среди леса, ела ягоды, умывалась лапой у ручья, будто и не было в ней ничего человеческого.
Колдун не спрашивал. Он знал. И молчал.
Но деревня не молчала.
Однажды староста привёл охотника. Молодого, сильного. Говорили, из другой деревни. Звали его Такаюки. Он умел стрелять на слух, знал, как выслеживать кабана, и не боялся идти в лес ночью.
— Лиса эта непростая, — сказал староста. — Но за неё мы хорошо заплатим. Слишком многое она у нас забрала.
Такаюки кивнул. Он не любил лишних слов.
В тот же вечер он вышел на охоту с луком за спиной, с фонарём в ладони. Лес казался бесконечным.
Такаюки ходил по тропам до рассвета, спал у костра, терял следы и снова находил. Он знал, что лисица не обычная. Она не боится запаха человека, не берёт приманку, не оставляет следов.
Несколько раз он слышал смех, не звериный, но и не совсем человеческий. Пронзительный и лёгкий, как шелест бамбука.
Он начал сомневаться: не за духом ли он идёт?
На третий день, ближе к полудню, он вышел к лесной поляне.
Там, в высоких травах, стояла девушка.
Спиной к нему, она бережно что-то собирала, и в этом лесу она казалась сном, иллюзией.
Парень остановился.
— Эй –крикнул он.
Девушка обернулась.
Незнакомое, но милое лицо. И глаза…
Глубокие, внимательные, тёплые, но настороженные.
Такаюки ощутил, как ветер стих.
— Ты кто? — спросил он.
— Живу здесь, — просто ответила она. — В лесу.
— Одна?
— А ты? — не ответила она, а спросила в ответ.
Он опустил лук, не зная почему.
— Я охотник, ищу одного… зверя.
Она чуть улыбнулась.
— И ты хочешь убить его? А если ты ошибаешься, и этот зверь тебе не враг?
— Тогда зачем он крадёт?
Она посмотрела в сторону - туда, где деревья казались чернее.
— Ну, например, чтобы выжить.
Несколько секунд они молчали.
Потом она выпрямилась, сложила травы в сумку.
— Ты часто здесь ходишь? — спросила она.
— Последние дни - да.
— Тогда, может, встретимся снова.
— А ты кто? Как тебя зовут?
Она посмотрела прямо в его глаза.
— Кицунэ.
Он не сразу понял, что это имя. Подумал, что это шутка.
— Кицунэ? Лисица?
— Может быть. — девушка чуть кивнула, ее глаза блеснули. — А может, просто — странная девушка из леса.
Она ушла, легко ступая по траве.
Он смотрел ей вслед долго.
И впервые за всё время ему перехотелось охотиться.
С тех пор они встречались часто.
Не договариваясь, не по зову, просто лес, будто знал, где свести их тропы.
Такаюки приходил под предлогом охоты, хотя всё чаще возвращался без добычи. Он нёс с собой сушёные грибы, сушёное мясо, иногда лук, иногда - новые стрелы. Он говорил, что просто бродит, ищет, наблюдает.
Кицунэ появлялась внезапно. То из-за камня, то будто выросла из травы. Всегда без страха. Всегда, будто знала, где он будет.

Он рассказывал ей, откуда пришёл: из деревни Хигана, где охотников учили с детства. О матери, которая умерла от лихорадки. О том, как однажды он выслеживал волка трое суток, но так и не смог выстрелить.
— Почему? — спросила она.
— Потому что волк был стар. И смотрел, как человек.
— Ты умеешь не убивать. Это редкое умение для охотника.
Он замолчал.
— А ты? Кто тебя воспитывал?
Она посмотрела на небо, словно хотела спросить - можно ли говорить.
— Старик. Он живёт на окраине леса. Он... странный.
— Колдун?
Она не ответила.
— Учит тебя?
— Не совсем. Он ждёт, когда я научусь сама.
И это было правдой. Больше парень ничего не спрашивал.Когда он уходил, Кицунэ превращалась в лису и шла следом. Смотрела, как он идёт по тропам, как распугивает птиц, как улыбается сам себе, когда слышит голос кукушки.
Иногда он останавливался, оглядывался. И ей казалось, что он почти увидел её.
Но нет.
Пока - нет.
Весна в этом году пришла рано. Лес пах мокрой землёй, свежими побегами, и ещё чем-то тёплым, но тревожным.
Кицунэ теперь каждый день ждала.
Не охоты. Не занятий. Не колдуна. Его.
Такаюки всё чаще приходил без лука. Иногда, просто с флягой воды и яблоками в руке. Говорил, что заблудился. Но они оба знали, что он шёл туда, где мог её встретить.
Они собирали травы молча, перебирали листья, говорили о птицах, об облаках, о глупостях, и не говорили о главном.
По вечерам Кицунэ сидела у реки и смотрела на отражение — человеческое лицо, которое прячет лисицу.
Если я расскажу… он подумает, что я чудовище? Он захочет убить меня?
Тем временем Такаюки всё реже вспоминал о лисице. Он ещё слышал рассказы, мол, снова унесли курицу, снова кто-то видел хвост в дыму. Но он уже не поднимал лук.
— Может быть, она ушла, — сказал он как-то.
— Кто? — спросила она.
— Та, кого я когда-то пытался поймать.
— А если она ждёт, чтобы ты всё же догнал её?
— Может быть. Но теперь я не уверен, что хочу этого.

Однажды ночью Такаюки никак не мог уснуть. Он вышел на улицу. Ночь была прозрачной, как вода в горном озере. Тёплый ветер шевелил ветви, и где-то высоко над лесом шли редкие, спокойные звёзды.Он шел без цели, не думая. Просто шёл.
Лук висел на плече по привычке. Он не собирался стрелять. Он просто хотел быть ближе к лесу.
Долго шёл по тропе, потом свернул, наугад. Там, где он однажды увидел её - ту, с травами в руках и искрой в глазах.
Лес был почти безмолвным. Только где-то далеко стрекотала одинокая цикада.
И вдруг, он увидел её.
Не девушку.
Лисицу.
Она стояла у ручья, освещённая бледным лунным светом. Рыжая, с белой грудью, длинной шеей и хвостом, чуть подрагивающим от ветра.
Она не замечала его.
Парень замер.
Почему-то сердце сжалось, будто что-то в этом мгновении было неправильным.
Но руки уже сами сняли лук. Привычное движение, рефлекс - тихо, почти как дыхание.
Он не хотел убивать. Стрела сама сорвалась с тетивы.
Лиса вздрогнула.
И упала.
Он подбежал. Дыхание сбилось, в висках стучало. Среди травы глазами он искал лисицу, но увидел ее - Кицунэ.
Лунный свет делал её лицо бледным и нечеловечески прекрасным. Губы приоткрыты, глаза полны света и ужаса.
Стрела торчала в её плече.
— …Нет, — прошептал он. — Нет…
Он опустился рядом, протянул руки, но не дотронулся.
Кицунэ посмотрела прямо в его глаза. Без упрека и без злостиТолько тишина между ними, которая теперь стала слишком громкой.
Её губы дрогнули, будто она собиралась что-то сказать. Но он не услышал ни слова.
Мгновение, и она просто исчезла.
Не стало ни её тела, ни тепла. Только примятая трава и та самая стрела.
Такаюки остался один, и впервые он понял, что любил ее, но потерял.
И теперь уже слишком поздно.

После той ночи Такаюки исчез из деревни.
Он не взял ничего, кроме лука, фляги и старого платка - того самого, в котором однажды Кицунэ несла травы.
Говорят, он ушёл вглубь леса. Искал ее следы, мягкие, почти невидимые. Прислушивался к ветру. Спрашивал у птиц.
Но никто не знал, куда он идёт.
Иногда его видели у горных рек. Иногда - в храмах, где он молчал долго перед алтарём.
Люди говорили:
— Он сходит с ума.— Нет, он ищет лисицу.— Глупец, та уже давно в мире духов.
Но он не отвечал.
Просто шёл дальше.
Лес знал его. Принял его.
А Кицунэ?
Может быть, она наблюдала. Издали.
Может быть, больше не могла вернуться, но не потому что злилась, а потому что боялась снова стать уязвимой.
Или потому что всё уже было сказано, без слов.Люди больше не видели ни её, ни его.
Только иногда, в самые тихие ночи, старики в Камисаке говорили:
— Если в лесу услышишь вой ветра, не бойся. Это Кицунэ поет. Поет о том, кто когда-то умел метко стрелять, но однажды опустил лук, потому что понял, что любить можно каждого, а поймать не всякого. И ветер носит ее песню меж деревьев, напоминая, что любовь и свобода живут рядом, как свет и тень в одном дыхании леса.