Кики

Синюшкино болото что-то грозно бурчало, пускало пузыри и изредка швыряло в криволесье, что росло на его берегах, комья грязи. Напускало страху. Даже в самые лютые морозы поверхность его не покрывалась ледяной коркой. Люди баяли, что виной всему речка Смородина да бел-горюч камень, что будто бы уж лет триста лежал на дне, закрывая один из входов в Навь.

Белёнке в это утро было не до людских сплетен. Да и Синюшки она не страшилась. А чё страшиться-то, коли в соседях оно? Споро обирала с болотных кочек подмёрзшую бруснику, багровевшую на снегу, как капельки неведомо чьей крови. Через час берестяной туесок был до верху полон.

«От принесу бабоньке гостинчик-то, она как есть возрадуется. Брусниц, коли их на печи-то высушить, на всю зиму хватит» — рассуждала про себя девчушка, поспешая к покосившейся избёнке, что стояла на выселках, притулившись к лесу. Когда взошла уж на крылечко, вдруг подул такой сиверко, что Белёнка поёжилась в своей шубёнке на рыбьем меху и поскорее, отворив незапертые двери, шмыгнула в избу.

В нос сразу шибанул какой-то незнакомый тяжёлый дух, ничуть не похожий на привычные запахи разнотравья. «Лучинка в светце уж прогорела. И печь не топлена. Видать, вовсе расхворалась бабонька» — приметила с порога, пока глаза обвыкались с темнотой.

— Бабусь, окажися, — попросила отчего-то робея — Я те брусниц принесла. В ответ из самого дальнего угла послышался шорох и какое-то невнятное бормотание. Белёнка испуганным воробышем выпорхнула за дверь. Туесок с брусникой у порога позабыла.

«Как есть нечисто у бабоньки-то. Надо б дядьку Коваля кликнуть», — мелькнула мысль. А ноги уже сами несли девчушку к кузне.

* * *

— Ой, дяденька, у бабоньки Мавки нечисто! — выпалила с порога Белёнка, позабыв поздороваться с кузнецом. — Айда поглядим.

— Дак померла еть бабонька-т твоя. Третьего дня.

— Ой ли! А пошто я не ведаю?

— Доподлинно так. Сам её в баню-т сволок, как вовсе плоха стала.

— А кто ж в избе-т тогда?

— Дак сама сведай. А мне недосуг.

Потоптавшись ещё у порога и выпросив у кузнеца чугунок с углями, Белёна нехотя поплелась назад. В избу одной заходить не хотелось, но любопытство оказалось сильнее страха. Первым делом принялась растапливать печь. Дрова долго не занимались благодатным огнём. Пришлось просить Макошь, чтоб подсобила.

Опосля вставила в светец новую лучинку. Запалила в избе светло. Тогда уж приметила на лавке прялку. Куделя была запутана так, будто побывала разом в руках десятка неумелых прях. Всё время, пока в избе управлялась, Белёна слышала стук, шорох и бормотание.

* * *

— А ну-к, покажись! Да не стращай! Не боюсь еть тя! Со моню Макошь-заступница!

Из-под лавки послышалось «гррр, пррр, гррр» и показалась взлохмаченная зелёноволосая голова.

— Вылазь ужо! Кому сказано!

Кикимора кулём выкатилась на середину избы и вылупила на Бёлёну зенки. Грязная лопоть неопределённого цвета висела на её худом теле рваными лохмотьями, ничуть не прикрывая отвратительную наготу. Рот распахнулся, обнажая безобразное подобие зубов. Злыдня зашипела.

— Так вот ты кто! Ну, и откеля взялась-то?

— Гррррр

— Ступай отседова поздорову!

— Грррррррр

Кикимора метнулась обратно под лавку и растворилась в темноте. Как не выманивала Белёна новую жиличку, та уж ни разу больше не оказалась.

***

Ночь выдалась бессонной. Кикимора гремела чем-то под лавкой, что-то беспрестанно бормотала, но оказываться не спешила, как Белёнка её не кликала.

На утро девчушка опять в кузню побежала, рассказать дядьке Ковалю про новую жиличку. Коваль, выслушав Белёнку, поскрёб потылицу, покачал головой, языком поцокал, а после произнёс:

— От чё, девка, надо-ть злыдню из избы гнать. Как бы худого не сделала.

— Не, дядечка, — не согласилась Белёна, — пущай живёт. Мне бабонька сказывала, будто кикимору можно в домовиху обернуть. Ток надобно прознать, откеля она в избе взялася. Так я спробую. А ты мне помоги.

— Хм... Ладно, спробуй. На вот те подкову добрую. Под порог её положи. То те защита будет. Ступай ужо, не досуг мне с тобой.

Пока Белёна в кузню бегала, кикимора выбралась из-под лавки и села прясть. Это людское ремесло постоянно тянуло её к себе, хотя и не особо давалось. Кривыми-т лапками много ль напрядёшь? Вырывая из кудели очередной клочок шерсти и пытаясь превратить его хотя бы в подобие нитки, она силилась вспомнить, как когда-то, очень давно, тоже была человеком. И не могла. Воспоминания будто в тяжёлом тумане увязали. Сквозь пелену этого липкого тумана слышался чей-то голос, неотступный, зовущий:

— Чернава-а-а-а-а-а.... Где ты, доча? Айда домой.

* * *

— От еть злыдня! — всплеснула руками Белёна. — Ты пошто опять сю куделю истрепала?! Не умеешь прясть-то, так не берись. Чё зря добро переводить?

Кикимора зарычала в ответ и попыталась снова шмыгнуть под лавку.

— Да погоди ты прятаться. Чай, не съем тя.

— Грррррр

— Давай лучше знакомиться. Меня Белёной кличут. А тя как?

Злыдня, словно испугавшись вопроса, опрометью побежала к печи, споткнулась обо что-то на бегу, отползла в тёмный угол и там жалобно заныла:

— Ы-ы-ы-ы-ы

— Чё, зашиблась? Дак под ноги надо-ть глядеть. Айда ужо, пожалею.

— Гррррррр

— Ну, как знаешь. Я тя Кики кликать буду. Ага? Ты меня не пужайся. Не обижу. Ток куделю без меня не тронь.

— Гррррррр

— От и договорились. Айда что ли чай пить?

***

Белёна раздула самовар и ушла в камору за травами. Чаю кикиморе не хотелось. Болел ушибленный бок. Кики попыталась было сунуться в подпечек. Там всяко теплей, чем под лавкой. Не получилось. Из темноты кто-то недобро зыркнул на злыдню болотными огоньками, а после послышалось угрожающее «ф-ф-ф-ф-ф-мя-я-я-р-р-р». Мохнатая когтистая лапа высунулась из-под печи и схватила кикимору за ногу. Кики попыталась вырваться и жалобно заныла, зовя Белёну на помощь: «Ы-ы-ы-ы-ы», но девчушка её не услышала.

Когти неведомого чудища вдруг разжались, освобождая кикимору из плена. Злыдня, превозмогая боль, опрометью кинулась к двери, намереваясь выбраться вон из избы. Не тут то было! Страшный зверь одним прыжком настиг её, толкнул в спину, опрокинул на пол. Когти норовили добраться до лица Кики и выцарапать глаза. Кикимора зарычала, стараясь напугать агрессора:«Гр-р-р-р-р». Тот почему-то вовсе не испугался. Выгнул спину коромыслом, вздыбил шерсть на загривке, распушил хвост и заорал: « Мя-я-я-я-я-я-р-р-р».

* * *

— Гр-р-р-р-р

— Ф-ф-ф-ф-р-р-р

— Ы-ы-ы-ы

— Мя-я-я-я-я-я

Неизвестно, чем бы это всё закончилось, если б в избу не вернулась Белёна.

— Кузёма, пошто гостью-т нашу обижаш?! А ну брысь-ко отседова!

Кот недовольно заворчал, но кикимору больше не трогал. Белёна выпроводила его за дверь и подсела к злыдне. Та прижалась к девчушке, обхватила её крепко ручонками-веточками и опять завела своё «Ы-ы-ы-ы-ы».

— Что, испужалась? — спросила Белёна дрожащую мелким бесом Кики. — Дак прогнала я его. Больше уж не тронет.

Кикиморе очень хотелось в это поверить, но она почему-то знала, что стычка с котом далеко не последняя. Положив лохматую голову Белёне на плечо, злыдня пригрелась и задремала. Сквозь дрёму чудилась ей совсем другая изба с колыбелью, подвешенной к матице. Слышался детский плачь и тихий женский голос, успокаивающий младенца: «Спи, дитятко. Спи, донюшка. Спи, Чернавушка».

***

Всю ночь кикимора шебуршала чем-то под лавкой, временами затягивала своё «ы-ы-ы-ы» или пыталась напугать грозным «гр-р-р-р-р» устроившегося на лавке кота. Только под утро угомонилась.

Белёна встала ещё до свету. Истопила баню. Устроила постирушки. Едва она убралась из избы, кот соскочил с лавки и лапой попытался выковырять Кики из-под стенки. Та не далась. Тогда лохматый агрессор нырнул под лавку целиком. Там его уже ждали. Ручки-веточки намертво вцепились в загривок, нещадно вырывая клочки шерсти. Кот завопил от боли и обиды и клубком выкатился из-под лавки, неся на загривке Кики. Та шипела и пыталась цапнуть кота за ухо гнилыми пеньками, что торчали во рту вместо зубов. «Клубок» несколько раз прокатился по комнате, фырча, рыча, царапаясь и кусаясь, и попал Белёне прямо под ноги. Девчушка покачнулась и уронила на дерущихся таз с бельём.

— Вот я вас! Пошто сызнова сцепились?! — Белёна наклонилась, подняла с пола «поединщиков». Кота выгнала на двор. Кикимору взяла на руки, устроилась с ней на лавке и, укачивая как младенца, приговаривала:

— Ты, Кики, на Кузёму не серчай. Он защитник мой. Избу стережёт. Ты для него чужая, а чужаков кот не жалует. Потому и забижает тя. Ничё, малость попривыкните, глядишь, ещё и подружитесь.

Кикимора в ответ тянула своё «ы-ы-ы-ы» то ли соглашаясь с Белёной, то ли всё ещё ругая кота.

* * *

Вечером Кузёма в избу так и не вернулся. Спать ложились без него. Среди ночи Кики тихонько, чтоб Белёну не будить, прокралась на двор, огляделась по сторонам и, почуяв в дровнике кота, тихонько позвала:

— Ки-и-и-и-с-с-са. Ки-и-и-и-с-с-са.

Кузёма услышал, но выходить из своего укрытия не стал. Кикимора ещё постояла у дровника и подалась в избу. Под утро ей снова приснилась хата на краю леса и женщина, что качала пустую колыбель, приговаривая:

— Спи, Чернавушка. Спи, красёнушка.

***

— Кики, айда-ко сюды. Научу тя прясть, чтоб куделю зазря не трепала.

Кикимора вылезла из-под лавки и пристроилась рядом с Белёной, приготовившись смотреть и перенимать.

— Гляди от: куделюшку тянешь тихохонько, пальчиками в ниточку свиваш аккуратненько, не торопясь. Опосля ниточку на веретёнце наматываш. Поняла ли?

— Ы-ы-ы-ы-ы

— А раз поняла, на от сама спробуй.

Кики старалась, как могла. Узловатые пальцы-прутики не слушались, то и дело запутывались в мягкой овечьей шерсти, вырывали клоки. Нитка выходила толстой и неровной. Недовольная своей работой, кикимора отшвырнула веретено и заревела тоненько и надсадно: «Ы-ы-ы-ы-у-у-у-у-у». Белёна принялась её утешать:

— Чё ревешь то? У меня еть тож не сразу сё ладно вышло. Научишься. Была б охота.

Кики глянула на девчушку, попыталась улыбнуться сквозь слёзы.

— От так-то лучше, — заметив на лице жилички подобие улыбки, Белёна улыбнулась в ответ. — Давай-ко чай с пирогами пить. Опосля ещё спробуешь прясть-то.

После чаепития Кики снова уселась за прялку. Белёна тем временем достала из сундука целый ворох разноцветных обрезков, перебрала их и принялась что-то мастерить. К вечеру положила перед кикиморой нарядную девичью сорочку и сарафан.

— На-ко от, примерь. Авось, в пору придётся. Твоя-т одёжа уж больно обтрепущща.

Когда Кики нарядилась, Белёна ясеневым гребешком причесала её лохмы и заплела косу, перевязав красной атласной лентой.

— Глянь-ко, кака красёнка вышла. — девчушка взяла кикимору за руку и подвела к лохани с водой. Та, увидев своё отражение, вырвалась, прикрыла лицо руками и опрометью кинулась под лавку. Через минуту оттуда послышались всхлипывания и заунывное «у-у-у-у-у-у».

— Кики, ты чё? Али подарок мой не глянется? Я ж как лучше хотела. Айда-ко вечерять. — Белёна старалась выманить жиличку из-под лавки. Кикимора всхлипывать перестала, но к столу так и не вышла.

* * *

Кот пришёл в избу только на третий день. Следом за ним в дверях показался дядька Коваль. Поздоровался по обычаю с хозяйкой, заметил наряженную кикимору за прялкой и удивлённо захлопал глазами:

— От это диво! Она ж вовсе как нашенские девки, ток росточком не вышла. Белёнка, ты её мотри не забижай. Глядишь, приживётся злыдня. Выправится. Будет те помощница.

— Уж не забижу, дядько.

* * *

Так прожила кикимора у Белёны всю зиму. К весне и вовсе очеловечилась. Сельские кумушки гадали, откуда в Мавкиной избе другая девка взялась. Принялись у Белёнки дознаваться, а та им: «Дак сродственница ето баушкина. Из-за лесу пришла. Мне в помощь по хозяйству». На том и порешили. Хоть иным и не верилось.