Kill-Call

Странной, ненормальной тишины в рабочих кабинетах колл-центров, где всегда стоял гул голосов, клацанье клавиатур и монотонное бормотание скриптов, не ожидал никто. Сначала они умирали поодиночке. Потом — дежурными сменами.

Я наблюдал за этим через статистику.
Моё приложение, Kill-Call, изначально было просто гениальным фильтром. Оно училось распознавать не просто номера, а интонации, паузы, микроподтексты в голосе. Через месяц использования оно предугадывало мошенника или коллектора за два слова.

И люди любили его. Приложение, конечно, не мошенника. Бесплатное, без рекламы, эффективное. Оно давало им то, чего лишил современный мир — личное пространство.

А потом всем пришло обновление.

Та самая кнопка «Смертный список».

Я добавил её почти шутя. Как эксперимент. Как ответ на тот тихий, яростный шёпот, что рождается на устах любого после сорокового звонка за день: «Чтоб ты замолк навсегда!»

Люди восприняли это буквально.

А техника стала действовать, тоже буквально.

Первым, кто пришёл ко мне, был не полицейский. И не бандит. Это был Дмитрий Семёнович, начальник службы безопасности одного из крупнейших банков. Он нашёл меня не через IP — я позаботился, чтобы это было невозможно — а через старую фотографию с хакатона десятилетней давности. Умный, дотошный.

Он пришёл вечером, без звонка. Стоял на лестничной площадке в моей панельной девятиэтажке, в дорогом, но помятом пальто. Похожий на профессора, которого уволили за пьянство.

— Вы автор Kill-Call, — это был не вопрос. В руке у него был планшет. — Можно войти? Мне не к кому больше обратиться.

Я впустил. Что мне было терять?

Он сел на единственный стул в кухне, я присел на подоконник. Поставил планшет на стол. На экране — фотографии. Аккуратные ряды рабочих мест, тела в креслах, лица без паники. Словно люди просто уснули.

— Сегодня в трёх моих колл-центрах — семь таких случаев, — его голос был сух и бесцветен. — За неделю — сорок два. По стране, по нашим данным, около пятисот. Вы понимаете?

— Я не убийца, — сказал я. — Я написал код. Люди сами решают, как его использовать.

— Этот код, — он ткнул пальцем в планшет, — отправляет на наушники абонента высокочастотный импульс. Он резонирует с катушкой динамика, создавая микровзрыв. Медная проволока катушки разрывается и, сфокусированная магнитным полем, летит, как кумулятивная струя. Она проходит через ушной канал, барабанную перепонку, височную кость… — он сделал паузу, глядя на меня. — Вы знали?

Я знал. Я всё рассчитал, но не такое. Развитая техника пошла дальше. Вслух сказал:

— Я знал, что это остановит звонок.

Он усмехнулся, коротко и беззвучно.

— Остановило. Навсегда. Вы дали каждому телефону стать снайперской винтовкой. И знаете что самое ужасное? Люди не чувствуют себя убийцами. Они чувствуют себя… блюстителями порядка. Они нажимают кнопку с тем же чувством, с каким давят таракана.

— А ваши операторы, — спросил я, — они чувствовали себя людьми, когда гробили чужие жизни? Когда звонили больной старухе в пять утра, притворяясь судебными приставами? Когда доводили до инфаркта?

Он посмотрел на меня долгим, усталым взглядом.

— Я не защищаю их. Я пытаюсь понять систему, которая вышла из-под контроля. Мою систему. Вашу систему. Они — винтики. Дешёвые, сменные. Но без них всё рухнет. Кредиты, долги, оборот. Вы не убили систему, но вы дали каждому молоток и сказали: «Ломай машину, если она тебе не нравится».

— Может, машина и не должна была работать, если для её работы нужно ломать людей? — вырвалось у меня. Я не планировал спорить. Но это накопилось. С того самого дня, когда я, молодой и глупый инженер, взял тот дурацкий кредит.

Он кивнул, как будто ждал этого.

— Возможно. Но теперь у нас другая машина. Ваша. И она работает по одному принципу: кто первый нажал кнопку. У нас был хоть какой-то скрипт, правила, пусть и лицемерные. У вас — только чистая, анонимная воля. Это дикость.

Он ушёл, оставив планшет на столе. Я не стал его возвращать. Это была первая точка контакта. За ним потянулись другие.

Полиция пришла с обыском через два дня. Они рылись в моём старом ноутбуке, в облачных архивах, вписанных на флешку. Они нашли код, черновики, статистику. Но не нашли доказательств прямого умысла убивать. Потому что их не было. Убивал не я, как не я конструировал наушники.

Меня повезли на допрос. Следователь, мужчина с лицом человека, не различающего компьютер и счеты, смотрел на меня без эмоций.

— Объясните, как это работает.

— Вы же прочитали отчёт экспертов, — сказал я.

— Я хочу услышать от вас.

Я вздохнул.

— Телефон — это устройство для принудительного контакта. Когда вы звоните, вы вторгаетесь в чужое пространство без спроса. Я просто дал этому пространству право на самооборону. Радикальное право.

— Право убивать?

— Право на тишину, — поправил я. — Функцию разрыва мозга я не придумывал. Люди сами выбирают, какой ценой.

Он откинулся на спинку стула.

— Вы знали, что будет волна смертей?

— Я знал, что если дать людям выбор, они выберут покой. Я не знал, что так много людей заслужили этот выбор в чужих глазах. И что именно так радикально.

Он помолчал, перелистывая дело.

— Ваше приложение использовали и для других целей. Вчера умерла женщина, обзванивавшая людей с предложением благотворительных пожертвований. Позавчера — молодой парень, проводивший телефонный опрос для университета. Они не угрожали. Не требовали денег.

Холодная волна прошла по спине. Я этого не предусмотрел. Нет, я предусмотрел технически, но не морально. Приложение не различало «зло» и «добро». Оно различало только «навязчивость». И порог этой навязчивости у всех был разный.

— Это цена, — сказал я тихо, больше себе, чем ему. — Цена за десятилетия тотального беспредела. Когда любое насилие голосом стало нормой, люди разучились терпеть даже лёгкий шум.

Следователь внимательно на меня посмотрел.

— Вы чувствуете ответственность?

— Я чувствую закономерность, — ответил я. — Я не создал новое зло. Я лишь зеркально отразил старое. И оказалось, общество в этом отражении узнаёт не себя, а монстра.

Меня отпустили. Не хватило состава. Я был не убийцей, а архитектором. Архитектором, построившим мост между желанием и действием, убрав все барьеры: стыд, сомнение, последствия.

Настоящая точка невозврата наступила в «день тишины». За сутки до выборов оборвались все агитационные звонки. Сотни операторов в партийных штабах, социологических агентствах, колл-центрах «независимых наблюдателей» замолчали навсегда.

Они улыбались в трубку, говорили вежливо:

«Ваше мнение важно!»,

«Всего минуточку!»,

«Мы напоминаем…»

Их тоже добавили в список. Массово.

Мир содрогнулся. Убийство коллектора — это ещё понятно, бытовуха, криминал. Но убийство симпатичной девушки, которая напоминает о выборах? Это был уже другой уровень.

Ко мне пришёл тот самый Дмитрий Семёнович, но уже не один. С ним был моложавый, нервный мужчина в чёрном — «из бывших», как я понял.

— Останови это, — сказал Дмитрий Семёнович без предисловий. Его профессорское спокойствие дало трещину. — Ты выиграл. Колл-центры по взысканию долгов закрываются пачками. Банки меняют политику. Твоя тишина победила. Но теперь оно ест всё подряд.

— Я не могу, — честно сказал я. — Оно уже не моё. Код открыли, переписали, встроили в прошивки, в маршрутизаторы. Kill-Call — это уже не приложение. Это протокол. Это правило. Любое устройство, способное звонить, теперь может быть и оружием. И наоборот.

Человек в чёрном шагнул вперёд.

— Тогда дай нам бэкдор. Ключ. Способ отключать это дерьмо.

Я посмотрел на него.

— А кто вы такой, чтобы решать, чей голос должен звучать, а чей — нет? У вас есть критерии? Список одобренных тем? Лицензия на разговор?

Он стиснул зубы.

— Ты создал цифровую чуму!

— Нет! — голос мой впервые сорвался. — Я создал иммунитет! Чума была до меня! Она называлась «вам обязаны дозвониться»! Я лишь дал организму антитела. И да, иммунитет иногда бьёт по своим. Такова цена здоровья.

Они ушли ни с чем.

А я сел за компьютер и запустил сервис мониторинга. Графики, карты, потоки данных. Мир учился жить с новыми правилами. Рекламные звонки умерли первыми. Потом — мошеннические. Потом — коллекторские. Потом — агитационные. Живой голос в трубке стал редким, почти интимным явлением. Люди начали писать сообщения.

Договариваться. Искать компромисс. Как договариваются два вооруженных человека, не нападающий и жертва. Тишина стала новой валютой, и её берегли.

Иногда ко мне приходили «журналисты» с подслушивающими устройствами в пуговицах. Иногда — родственники погибших, с глазами, полными ненависти и боли. Я не оправдывался. Я показывал им статистику: как упало количество сердечных приступов, вызванных стрессом от звонков. Как снизилось число самоубийств среди должников. Как изменился тон официальных писем из банков — с угроз на вежливые напоминания.

— Вы маньяк! — кричала мне сестра одного из погибших операторов-агитаторов. — Он просто работал! У него был ребёнок!

— А у тех, кому он звонил, не было детей? — спросил я тихо. — Не было права на покой в своём доме? Ваш брат был функцией в системе давления. Я лишь сделал так, что у давления появилась обратная сторона.

Она не смогла ничего ответить. Только заплакала. И в её слезах была вся ужасная правда моего изобретения: оно не различало правых и виноватых. Оно лишь уравнивало шансы. И в этой уравниловке гибли и невинные. Как в любой войне.

Последнее обновление я выпустил вчера. Оно не добавляло новых функций. Оно задавало вопрос. Всего один раз, при попытке добавить номер в «Смертный список»:

«Вы уверены, что хотите навсегда лишить этого человека голоса? Это решение нельзя отменить.
Подумайте, кем вы после этого станете...»

Статистика показала, что 30% пользователей после этого вопроса отменяли действие. 70% — всё равно нажимали «Да».

Цифры говорили сами за себя. Мир был готов к тишине, даже ценой чужих жизней. И он уже не хотел обратно.

Я отключил серверы. Удалил ключи. Стер следы. Но Kill-Call уже жил своей жизнью в миллиардах устройств, в строках чужого кода, в самой идее о том, что твоё ухо — это твоя крепость.
Мой собственный телефон, давно отключённый от сети, лежит на столе и молчит.

Такой тихий. Такой безопасный.

Если не угрожать.

А я смотрю в тёмный экран и вижу в нём отражение. Не героя. Не монстра. Просто инженера, который когда-то взял кредит, а потом отдал его сполна. Всем миром.