Kill me on the moon

Нет христианской непримиримости
в этом раю к самоубийцам,
в этом раю, где небо подобно надземной реке.
Прости меня, смуглолицую,
с дугами бровями над карими глазами,
с ландышами в кулаке,
в белой как луг, убранной ландышами рубашке.
Кошка скребется в сердце по-прежнему,
железными когтями бередя вину, зоркая,
помоги мне найти мачеху, помоги найти ее
среди сов и воронов.
Чернеется и у коршунов нутро.
В светлицу прокралась черная кошка
с горящей шерстью, железными когтями, я помню, помню ее.
«Солнце низенько, вечер близенько».
Каждый лунный выхожу греться на месяце,
видишь одну меня? Лузгать подсолнечник хочется,
пойми, без куска хлеба выгнал отец как пилигрима,
неодолимы туманы, а демоны зримы.
Затевают игру в ворона русалки, с ними и я, утопленница,
но мой локоть не совсем остр, а взгляд не совсем примы.
Мелькнули поэтические грезы Гоголя
в мертвенно-прекрасной белизне,
души не гибнут без красоты, а с красотой несчастные не проклинают тину.
Найди мне ее, найди мне ее, я воссоединю тебя с любимой.

Меня называют срамницей,
волосы, накрученные на водорослей бигуди,
груди белые, как мрамор ракушек и золото
веснушек разбросано по щекам, уйти бы
и никогда не появляться из беспросветной тины.
Хулиганка панночка панка, но послушай меня, постой,
мне самой колдовство небывалое в новинку
и я не знаю, что делать с собой.
То ли еще будет, попрекать страдалицу виной мачехи злюки,
и нечистым зельем обтирать – экая мерзость, зеленкой измазаны брюки.
Серпы, плуги выделывает кузнец, а я морские звезды,
развесить их под месяцем как ангелов не поздно.
Все набожно так крестятся, ползут к иконостасам,
усердно молятся, шлют поклоны, а мне досадно,
нагота невыносима, оберни меня в шаль из Решетиловских смушек, ладно?

Звоню, звоню,
поднимешь молча трубку свою?
Пока салют
и звезды искрами разноцветными в небо нырнут.
Их засосет ветром бед и разлук Бога пылесос,
наш кровосос,
снова сознания вбок тихий ползок.
Кто меня понимает?
Кто уже который год книжку читает?
Не отпускает.
И в плаще длинном, тяжелом стоит, лес собирает
из грез и осколков сосновой мечты... Снова светает.
Ты такой, что мантия, колдуна гарантия,
больно импозантная, ты меня талантливей,
но моя глупа галиматья всяко радует тебя, ведь я
будущего к прошлому симпатия.
Ты сотрудник Бога внештатный,
в моем миру одномандатный,
в коже черной стоишь ароматный,
бабочки мрут на ветру.
Как любить в умирающем горе
черных разлук в завидном фуроре...
Сосны стоят во сне криволапы,
звезды не рыбы, а приступы жабьи,
давит в груди, но уже не прохладно,
а жарко на ветхом ветру.
Звоню, звоню,
наверно поцелуи сладкие, сладкие тебя зовут,
наверно руки нежные, нежные тебя крадут
от завтра, а сегодня ты больно крут.

А я пою
тебе приятное, Руси салатное, его не пьют,
а выпивают как абсент и снова ждут.

Чем-то все темнимый,

но звездами слепимый,

с собой несовместимый,

подобный миражу,

я в пудреницу вижу

лицо твое, любимый,

ты мне необъяснимый,

но я тобой дышу.

Как ты борешься с эмоциями слева,

как ты спишь, вдыхая равномерно

сны чужие, в чем-то ведь надменные,

и зажиточность наглого припева?

Полоска прорезает сумрак нашей спальни,

все становится тусклым и неявным,

пульс стучит как будто ненормальный,

ты по-прежнему верный и желанный

новой жизни.

А на столе букет из лилий, а на стекле

дождями конопляными простыли –

нацель на всех –

осколками бесформенными очень

простреленные очи черной ночи.

Но ты растерянный, неловкий словно пахнет

весь мир, утягивая в злобу сокровенное.

А я дышу и не надеюсь, что мне ахнет

какой-то гений, так обыкновенное.

Да мне не больно,

я просто забыла всех спросить зачем писать про то, что мир поганый.

Да мне не плохо,

я люблю твой торс, и мощь, и то, что червь глотает яблоко Адама.

Истощались клеточные мембраны.

Мы с тобой попадали из сна в кому.

С огромным попугаем вошел в ванну –

мегаполис в разгар лета огромным.

Ночной бриз

теплой лапшой

шлепает меня по спине

словно подговаривая «Иди, иди».

Куда?

Куда-нибудь,

куда угодно

пока еще не слишком темно,

темно, но уже включили фонари

и они понимающе подмигивают,

войди на территорию приморского бульвара,

набери полные легкие мандаринок

размытых по воде огней

и отражающихся от нее с пылью брызг

легче самых невидимых пелеринок,

что стелет ночь непослушным детям на островах.

На каждом плече по мальчику и девочке.

Море выбрасывает комплект ласт

и скоро мы отправимся с тобой плавать рыбами

придираясь к несоответствию тела человека

с телом рыб, пробираясь сквозь водоросли,

расстегивая застежку неумолимой фантазии,

где мы гибкие.

На моих ресницах зеленая тушь как у русалки,

на тебе фасон жакета Нептуна,

снимешь в морской раздевалке,

в театралке.

Ты пойдешь со мной?

Когда?

Едва сойдет снег,

истинные номады идут по кромке книжных листов.

Тявкает сигнализация

и нам не хватает слов,

ты вылизываешь меня как отполированную стекляшку,

я вылизываю тебя как хаос, надевший фуражку

и натянувший тельняшку,

мою многотиражку.

Морская капуста ласкает меня,

стелется мягко,

ты входишь черство,

ты темно-красный.

Я значительно моложе тебя,

как ни крути,

я просто не знаю, как вырасти,

смотри внимательнее,

ракушки на груди.

Я с трудом разбираю: «Кайрос»,

греческий остров,

неуловимый миг удачи,

нежное нежному язык засовывает в пропасти.

Мобильник разрядился и затонул вместе с нами,

Нептун оправляет сообщение после, на экране

загорается и тускнеет,

крошки, песок,

мы вылазим, но ты держишь меня крепко за шею,

за талию, за шейку, за губки,

и закуриваешь самокрутку.

Так странно, я устала быть начеку,

выслушивать слова правдоустроителей,

я хочу молниеносно уйти в себя, добавить стрелку чулку,

отбарабанившему дождю подлить в лужу коньяку,

пусть пьянится огнем многомиллионным,

сказку расскажу непоседливому пошляку.

Присогнутые ноги, принцесса в корсете, нежные груди,

пес выглядывает из будки и скоро набросится со словами: «Забуду,

и разорву на куски твое вечное детство,

корону приделав на голове, а крови снежку

Анны, а алмазов клыку, ты будешь догонять меня в погоне,

ты будешь на изнанке, левой стороне ладони

вылизывать иероглиф, означающий тоску,

и постоянно шептать о том, как ты бесталанна,

но прекрасна и благоуханна, манна,

и моя развратная, непоседливая ляля

меня желала так сильно, что роль принцессы сыграла».

И зонтик со спицами заставишь разодрать

отдельно на спицы, отдельно на материю,

черную обернув вокруг талии незабудку.

Анютка, сутки, всего лишь сутки, и придет ночь паскуда,

и твоего вхождения огромная амплитуда.

Синхронное и до дрожи сведенное, а дальше сладкая, сладкая тьма наркомана.

Заходи, раз пришел, царь Ирод, Иисус

заждался тебя.

Я сделаю тебя единственным царем,

солнце обозначит криптограмму тебя,

ни один младенец амбициям твоим не ответит,

ни одна матерь тебя взглядом не встретит,

входи сам, входи сам, я заждалась тебя, Ирод.

Жестокость римского гражданина,

погребенная в моих руках, восход встретит.

Ноги омоет неугомонная вода моих рек,

золотая, апельсинная, равнинная местность

воспрянет холмом, синедрион звезд распахнет стадион

с судебными функциями в древней Иудее,

далеко, далеко уходит их зов,

а моя рука скользит по тебе как пять хлебов,

пятерней приминая твои волосы.

Дует встречный ветер, Ирод,

не нужно уходить отсюда,

место пустынное и уже поздно,

прилягу на тебя, приляг на меня, красавец безлунный.

Сходит на берег в Геннисарете

Иисус, его лодка несет исцеленных, невинных.

Я не умею ходить по воде,

я даю тебе воду из рук, пей, встречный ветер.

Какой ты сладкий, сладкий, сладкий и какой мокрый рукав.

Крови не надо больше, дракон старинный, черный, двуглавый.

Щупальцы потянулись к амфибии,

ласковые распахнулись актинии,

похожие на желе, только в имени

каждого из нас открыт океан.

В пещере лежали сотни икринок,

в словах твоих были сотни горчинок,

но я-то знаю взгляды хитринок,

давай целоваться, начинай сам.

Беззащитные подмышки открыла лгунья,

с тобой шепотом, а вообще молчунья,

сиреневая как сова совунья,

посмейся, а потом покричи.

А криль под водой пошел заикаться,

все стало мутно, и не соблюдаться

законы мудрости, как удержаться?

Какой ты сладкий, нечего взять,

ни ответственности за судьбу амфибий,

ни приветствия ночью на безрыбье,

мастер сексуальных стереотипий,

дай подышать себя, любимый.

Как ты дышишь глубоко, давай мне снимок,

когда ты красный из морозилок,

когда со мной до конца ты вымок,

ты неостановимый.

– Любимая Аня…

В лужах зеленеют фары
и мигалки освещают город
блеклым конфетти.
Разлетаются в пространстве пары,
дождь осеннюю диктует моду,
карты не найти.
Идти с тобой куда?
Налегая дни сминают плечи,
все же иногда
говори со мной по-человечьи,
птиц и так хватает в небе по пути.

Мой сладкий, заблудившийся мальчик,
совсем не знающий восторг карнавальный,
совсем депрессивный и суицидальный,
научи меня снова ходить.
Пусть тротуар как и мы виртуальный,
ты еще тот, ты совсем ненормальный,
мой ухажер неофициальный
словно обвальный стих.
А в ресторане к суши подают васаби,
я, кажется, должна заесть всю горечь, радость,
я, кажется, не знаю как найти тот темный ресторан,
входи туда первый сам,
а я последую держась за локти,
я одета тоже по последней моде,
в коричневой кожаной юбке и в са... сапогах.

Дней прошло ни много, ни мало,
а ровно тридцать лет
с тех пор как подарил мой мальчик мне букет.
Весь из лилий с белой, белой пачкой сигарет,
шлю тебе привет :-)

Из вечера мокроватого,
как осевший в тумане лес,
немного потерянного, грустноватого,
капель в тумане невесомая взвесь,
я появляюсь и улыбаюсь тебе,
конопатого солнце красит, но здесь... не то здесь.
Здесь тарелочка, на ней воздушное пирожное,
я откусываю кусочек, помада брусникой под снегом депрессии,
и ты теряешь равновесие, следя за моими жующими губами,
белыми зубками и розовым язычком,
слизывающим остатки пенного крема,
о, есть что-то возбуждающее в приеме пищи при полном макияже,
даже резкое, будоражащее, вульгарное,
но беззащитно ломающее стереотип,
решающее, что проникнет в рот вслед за пирожным.
И ты так наклоняешься, отбираешь у меня вилку,
макаешь палец в слои желе, бисквита,
заставляя зажмуриться луну и суешь мне палец в рот,
мозолистый, слегка шершавый, еще хранящий загар августа.
Не скучая по лету, осень дает нам «что поесть»,
лиственная панорама, драма из грусти и эротики смеси.
Я в коротком платье, на каблуках,
трусики французские, шампанское, не брют, милота,
до ста считай, я спрячусь, кто найдет, тому милота.

Еще один унизительный момент,

веранда опустела

и в свете серебряной монеты луны

я увидела хореографию пытающегося написать о любви Брюна

увитым плющом морщин кратеров,

стесненный дружеским рукопожатием,

в затрудненности писать о ведьмах с чувством вины.

Не чувствуй себя виноватым, милый,

твоя вина – возмущенная мнимость,

красиво рассеянная пантомима

теней, что шагали ко мне, любимый.

Твои лабрадоры в потемках дремлют.

Приветствуют ведьму моря и земли,

такой магнетизм навсегда всеобъемлющ,

и куча маленьких значков черепков в телефоне

указывает на то, как страстно мы целовались у лачуги любви

на вырубленных прямо в пушистой траве ступеньках,

как ни назови то, что мы не разговариваем,

мы взаимодействуем полукругом, Вий.

Тебя зову,
к тебе реву,
и попадает под колеса поездов прохладный звук.
О пресловут
алмаз из рук,
на три не делится разлука, диссонансно разорвусь.
Я, зевая, неохотно разолью во тьме вино
и на рельсы беззаботно прыгну, но сначала, но
выжму волосы и звезды, в классики допрыгну до,
до великого курьеза, мне покажешь тхэквондо?
Путь истин скор,
но ты матер
и зрелище чумазых деток вытоптало нам ковер.
Да все не то,
иди, не стой,
мы вместе распрощавшись с небом в омут прыгнем с головой.
Тебя зову,
тебе тьфу-тьфу,
я, кажется, кружусь беспечно, вот такое дежавю.

По озеру пройтись

как по марсианской пустыне,

бессмертные шедевры замерзшей зелени полыни

и дыни льющих мед далеких старых звезд,

мы на коньках, а может в говнодавах на широкой, тягостной резине,

совсем не мокрый, шустрый снежный лед

и варежка твоя мою берет,

я прижимаюсь алостью к щетине,

мы вместе с давних пор и мы поныне

два беспокойных зверя на коньках,

мне нравится твой шерстяной рукав.

You are always on my mind,

you are always on my mind.

В командировку уезжаю я в кабине

или смотрю хворост снов в камине,

В качестве полусерьезного обещания

ты шепчешь, что ночью ты меня убьешь,

придушишь и обманутости ждешь.

Я улыбаюсь и готовлю в ноутбуке первоклассную ложь,

как рой мотыльков, забравшихся в осеннюю рожь,

они маленькие, что правда, что не правда хер разберешь,

ты еще что-то говоришь, суть изложения – нож,

я уже вообще не знаю, что думать, душишь или ножом режешь, не поймешь.

Может написать, в твоем исполнении истинный ураган как день весенний погож?

Мы расположимся так, чтобы наша бессмысленная жизнь

сначала окончилась удушьем, а потом резней,

слышишь, я такая смешная, ну что мне делать с тобой?

Может поживем в квадратном окне гибкими?

И твое лицо расплывается в улыбке.

Может в термокружке утопимся нечаянно,

поплаваем с чаинками в чае?

В лихорадочных лучах солнца подхватим вирус

от фруктоидной летучей мыши,

экзотический, с долей знаний тропической медицины,

с поверхностными ссадинами синими

из-за повышенной влажности воздуха?

Что-то мне хочется, чтобы ты потребовал кольцо седобородым Властелином.

И на мгновение мы моргнули,

как будто вовсе не уснули,

я допишу начало сказки позже,

ты напиши мне тоже, тоже, тоже.

Домик на секвойях, моя молитва,

крошечный кусочек райского угла.

Маловероятное не забыто,

я бы без удобства смысла не могла

так компоновать новые сюжеты.

Бабочка на шее, ты прекрасен, зол,

я в прозрачном платье и сухоцветы

украшают как минуты белый шелк.

Разговор не клеится, мы пьем мир и

жадными озерами пытливых глаз

топим ледники, с сахаром пломбиры,

о, непостоянство любовное фраз.

Каждый вечер в Калифорнию заря

из России приплывает говорят.

Ночь спокойная луч света льет и осмелея

ветер лебедей в пруду зовет, воду овея,

в иллюминации стебли тростника и рогоз,

винным оттенком ленты каплющих звездных слез,

наболевшее, претерпевшее на сладкую негу прогноз.

Ты мне расскажи, в самом деле откуда надежды мороз?

И хрустевшее, мне пропевшее, ты в пении виртуоз.

Любить тебя не перестану, забыть тебя не смоглось,
наболевшее, наболевшее, пруд – это озеро грез.

Догму преодоленное,

Францией подаренное

изваяние из мрамора высокой горой

против монархии, аристократии, тирании,

но в лице женщины простой, убежавшей от погромов,

Сара, Сара, в тумане стоит густое и смотрит на небо седьмое.

Статуя Свободы охраняет океанский покой.

Если бы я не была фрейлиной королевы,

если бы я была безымянным мастером,

я бы повторила гоголевские напевы,

летя над бесконечными туманами грустной земли,

я бы отдала дань всем евангельским легендам,

и в каждой из них был бы ты, ты, ты…

Подо мной откормленный боров,
темный как холмы соснового бора с листвой
поросшей понизу чащи и мглой изощренного мира сна.
Фаустовская Маргарита меня опережает, но что с того?
Ее спеленутое, безглазое, безгласное тело напоминает одеяния Ешуи
перед Понтием Пилатом, слугой и рабом кесаря, а воля у всех одна,
воля Божья, и лишь ты не желаешь приспосабливаться к ним,
и поэтому я твоя раба.
Дьявола сразу узнают читатели, а тебя, мой милый, узнала только я.
Кто заведует вечной жизнью? Никто,
три мира – ершалаимский, воронежский и мистический,
потусторонний, держащий ритм в себе,
воинствующий старообрядец, твой мир в ветхом зимовье на краю бора галактический.
Такой великий, что уже не до потехи, такой горемычный, что уже не до смеха.
Ты говоришь то, что ты думаешь, ты говоришь то, что ты думаешь и вторит эхо.
Я бы прислуживала тьме – Наташка, но ты такой яркий, я мотылек с тобой, неумеха.
Бросай рукописи в огонь, он тухнет по сравнению с тобой, мира нет, он голытьба.
Только твои руки, губы, мой полет бесконечно тебя любя, улыбаются черные птицы ястреба.

Они возникли у Писательского Дома в вельвете,

в клетчатых брючках, как куриные перья усишки, в дуплете

с полупьяными глазками и стали просить кружку пива ледовитую:

«Пропустите, гражданка, пропустите в ресторан недорогой».

Желание закусить и почеркать ручкой шариковой.

А она сказала: «Удостоверения кто-либо принес?» –

глядя на пенсне Коровьева и посматривая в сторону кота Бегемота,

его запотевший примус и разорванный локоть.

«Писатели, вы кем приходитесь, вы кем будете?»

«Неужели нужно спрашивать удостоверения у полубогов?

Помилуйте, это в конце концов смешно!

Мы как Достоевские, только живее, можно получше осмотреться».

Но гражданка занервничала, нервнее у гражданок, распространено

мнение, что гражданке нужно мужское плечо, чтобы опереться.

И тут ты изумляешься и говоришь: «Софья Павловна,» –

твоя борода флибустьера мне всегда нравилась, – говоришь: «Софья Павловна, ты немного заплакана,

пропустите граждан, они замерзли и им надо отогреться».

И несешь филейчик с обольстительной улыбкой, до блеска вымытые салатные листья

с заморской икрой, серебряное ведерко, припугнутое внезапной жарой

и поразительным всеведеньем того, что мне сегодня надо,

ставишь яства, изнывая от любопытства как я буду все это есть,

или кто там пришел в ресторан, и мне уже от пира не отвертеться,

звонкий и страшный Арчибальд Арчибальдович,

остается только надеяться, что я успею вдоволь в тебя всмотреться…

Я знаю, что на конкурс это не примут, поэтому пишу внеконкурсное.

Твой непререкаемый авторитет влиял на меня как песня старая,

твоя интуиция вводила меня в смятенье и сила ярая

сдавливала грудь необыкновенным летом, зимой и каряя

как кофе осень предвкушала пургу необыкновенных слов,

которые я для одного тебя берегу…

Пузырь оранжевый раздут,

пожары сказками слывут.

Воланд услышав грозный лай

Пилата ночью выручает,

сто тысяч зим цена за свет,

которому спасенья нет.

Шахерезада ждет: «Салям,

дорога лунная твоя

ведет туда, где нас поймут

и, где туманы киселя».

Варенуха «всего доброго» сказал, искренне удивляясь.

Степана Лиходеева нету дома, и он не вернется, за городом катаясь.

«Всеобязательно передам», стучит трубка, бледнея от злобы.

Но, а у нас с тобой бедственная связь и настоящие ума трущобы.

Ты встречаешь меня небритый и заветренный, поверию сопротивляясь.

Мистическое представление о зеркале поэзии – в него с головой кидаюсь.

Держи меня за руки и хватай на той стороне потом

и, кстати, я в блестящих чулках и на шпильках, я сегодня Примадонна.

Мы парим над городом как в картинах Шагала,

беспечны, влюблены и молоды, только этого мало.

Но ты хочешь, чтобы я в тебе открыла целое новое небо, голубое,

и я это делаю, отправляя селфи на суд и страх, остальное у нас внеземное.

Капля крови в бирюзе – бурда.
Жили-были неостановимы.
Монастырь в квартире – это да...
Капля крови в бирюзе – бурда.
Все пройдет, как талая вода.
Выпорхнут из рая херувимы.
Капля крови в бирюзе – бурда.
Мы в театре млечной пантомимы.

Клонирование достигло черты переломной,
я молюсь, чтобы мой ген в вектор вальяжно вместился,
я открываю по молекулярной биологии толстый двухтомник,
и по памяти метод Инфузии в мозгу восстановился.
Я хочу, чтобы мой начальник не сердился.
Как холодно за окном и как шумят холодильники в лаборатории,
я ступаю по коридорам, открываю камеры и коробки хранения,
я не знаю никакой другой траектории,
о, мой ген дорогой, не откажи мне в удовольствии сладкого сна и спокойствия забвения...
Ничего, ты получишься, как и другой вектор до тебя получился...
Ничего, что мне беднее, зато в отпуске мне будет поюжнее...
Кто-то тенью к морозильной камере тихонько прислонился,
охладился, скоро все, что я хочу прекрасным будет, солнце светит поутру уже яснее.

Оставленный без внимания рогалик

засунул в карман, обхватил меня за талию

и шепнул на ухо: «Я поведу тебя туда,

где все думают настоящий ад, а мне кажется рай,

остров, где ничего не выбирают, сотовая связь ограничена,

нет кабельных модемов и телевидения,

у меня на острове тайная, великолепная недвижимость,

а ты будешь первопроходцем, на острове поразительная слышимость».

Поросшие травой дюны, играет хит Уитни Хьюстон «Я буду всегда любить тебя»,

бриз приятно обдувает, изрезанный желтыми тропинками песок согревает,

район Смитпойнт – это далеко от Москвы, но нас здесь Москва вспоминает.

Твоя грудь упирается в мою, это так согревает…

Полный вперед!

Ты заводишь мотор скоростной лодки, и мы едем в прошлое.

Видим плетеные гамаки, эдакие Робинзоны Крузо, песок белее муки,

возможно, дом был построен моряками, с окном на триста шестьдесят градусов, панорама,

все перед нами, синяя простынь бескрайнего океана, не передать словами,

усыпанная снегами – это белые барашки бегущих одна за другой сказок «мы с вами».

А теперь медленнее.Я нисколечко не жалею, что повстречала тебя,

ладонями пятьюстами как морские водоросли обнимаю тебя и жду Маргаритой с балами.

Я пробегусь – кристалл ментол и травка в холодке

по шее и по устью вен, смотри в моей руке

так много вен как шуток в прошлогоднем шутнике,

я знаю, старая трава, но зелено в лотке.

Мы все вернемся, эта жизнь – всего один этап,

и самый первый, Ангел Смерти, знаешь, тоже раб.

Вернись скорей и без тебя потухнет мой пожар,

я жду тебя там за горой, и лесу не мешай.

Расти, расти, расти с тобой, со мной календари

зелено-красным полыхают в огниве зари.

Вернись скорей и на меня любовно посмотри,

и, если ты не мастер, то не мастер, мастери.

Мы возвращаемся,

мы всегда возвращаемся,

чего грустить?

Согласно иудаизму, происходящее с душой

сокрыто от нас.

В каббалистической книге «Зоар» сказано,

что перед смертью мы получаем возможность

увидеть, как свинопас,

пение соловья и благоухание розы этого мира,

а потом душа твоя и моя раз, и к Ангелу Смерти сорвалась,

расставаясь с близкими, покинула тело,

ужаснулась мечом и непокоем,

а жизнь продолжилась, длясь Божественным Светом.

Переходный процесс,

в конечном итоге мы возвращаемся уже на небе поселясь.

Помни об этом.

Все это такое давнишнее, и переход, и смерть, и ангелы –

сколько ангелов прокрутятся на дрейделе, давнишняя шутка,

но мы не архангелы, а тарантулы с марсианками.

Так вот, жизнь никогда не заканчивается,

высокий уровень,

еще более высокий уровень,

все только начинается.

Добрые поступки и приобретенная мудрость

служат защитой во время путешествия к Богу.

Не бойся, свыше все то же самое,

только страшно от высоты немного.

Чувства на этом промежуточном этапе настоящие –

береги их даже, если кажутся пропащие,

нижестоящие.

Приглушенный свет погас,

обнимаю тебя расставаясь.

Доспехи снимает,

громоздким сверкает

души обнажая наряд.

И все снаряженье

его загляденье.

Наташе воинственный рад.

Копье правосудия

месяц метает

пронзая влюбленностью взгляд.

Наташа ласкает

как лилии в мае,

под легким загаром моя

водою в канаве, любовь, наполняет,

и солнце под желтым твоя.

Сколько еще?

Сколько еще я должен удерживать дыхание?

Она моя вторая половина.

Моя плоть, мои кости, мой мозг,

моя кровь текущая, ради

нее Мария потеряла невинность в лице людей

не верящих в Бога, у Марии поразительная вместимость,

покров уборист у леса,

а свет напорист.

Верхний слой разрывает небесная лапа.

Мотив ее юн

и звонок каблук,

сердце мишень, пожар в шалаше.

Я по ней умираю,

но меня она не знает,

она злое, злое семя и московская богема.

Берлиоз порвал нити струн

с болезненной чувствительностью,

музыкант отравился опиумом в порыве отчаяния.

Я слышу повсюду глум:

«Пузырь, остаток, уловка» и прочие приписки.

Она носит моего ребенка под сердцем.

Она, она, она и будущего говорун... Ему небо по плечу.

Что же я все о себе?Давай о тебе.

Да нет же, я говорю о тебе,

но ты не слышишь,

второе свидание вдоль отвесной скалы,

на океан подышишь нервным воздухом мази на лыже?

Пощупать под сорочкой вишенки малышек,

но позже, легко принять меня за веточку,

я исхудала среди твоих ледышек.

Повтори, как ты скучал по мне, нет не говори,

угощают напитками нас небо и океан, назови

его Тихим, а он все равно Атлантический,

мерзлый,

нордический, как все твои стихи, мы вместе парим.

Интимная зона в твоих руках, надави,

мы не будем обсуждать наши отношения,

у нас такая традиция – не говорить о любви.

Ты в меру нежный и настойчивый,

прекрасно знаешь, что делать, смотри,

звезды в головокружительном падении,

как брызги, только сверху, о чем с ними говорить?

Ты целуешь, скользишь поршнем,

у меня сексуальный голос, о нет,

это одинокая чайка парит, между прочим

зажигают одновременно звезды, мы кончим вместе?

Нет, я уже лавина, оленина,

кажется, тебе придется поторопиться,

укрытая снегом ладонь дышит паром,

я чувствую, что придется простудиться.

Стисни ладонь, только сейчас едят сырные шарики

с кедровыми орешками в ресторане, а мы все пропускаем.

Волны с упрямством накатывают на песок,

заскули, но только меня не хвали.

И утонули все корабли.

Мы так долго гуляли по побережью,

вот она такая зима на острове,

как твои колени натерли мне бедра.

Я забыла, как это делается, ай люли,

покусай губку и языком мокрым просверли.

На столе халва и прочая вкусная снедь,

а в телефоне слова, которые не спеть.

Под нами город, огоньками пути,

ты смотришь с укором, быстрее, быстрее лети.

Mon amour, мой дракон, не тормози,

мы крыльями касаемся, животные в пути.

Величиной в тучи врезается метель,

мир перестает существовать, только твоя постель.

Давление наружное, стекло и видна щель,

подтеками воздушными ты тушей влезешь всей.

Я не блефую, ты знаешь все слова

моей культуры, температуры, дракон из вздутых глаз.

Под нами город и мы летим,

тебе я впору, мы долетим.

И микрофлора твоя от моря, для паникера построю город.

Mon amour, меня лови, остерегайся слепого, Вий.

Я не пойму, дракон как ангел, я не пойму, я не пойму…

Нужно просто рассказывать свою историю.

Мы познакомились в две тысячи девятнадцатом году,

даже немного раньше, в канун две тысячи девятнадцатого года,

«Категория снов – это и хорошо», написала я в первом стихотворении,

«Ты убийца и лгунья, Юдифь», написал он в одном из первых,

а я его еще не читала к тому времени.

Перелистала календарь, что-то с моей памятью…

Мы познакомились в канун две тысячи восемнадцатого года,

когда вовсю полыхала весной природа, пурпурно розовыми переливами

и немного синеющими сливами, на сливу всегда мода.

Если бы я могла предсказать события, я бы вела себя совсем иначе,

я бы переиначила, стоя аплодируя будущим нам,

я бы прости не говорила никогда, я бы прощай не говорила никогда,

я бы сияла как самая маленькая на небе звезда,

я бы научилась писать в рифму, в метры, вместо рэпа километров.

Я бы не проходила паспортный контроль в России,

я бы не давала карт-бланш Максиму,

я бы писала одну зиму на троих, никого не выбирала и никому не отвечала

в личном сообщении. Мне кажется, я все делала неправильно…

Мне кажется, это предвестие нервного срыва, капельная

жидкость в воздухе висит, все тот же марсианский вид.

Поехали в аквапарк все втроем? Я ничего не хочу выбирать,
я не хочу быть вдвоем…
Пойдем поедим черничное мороженое на фестивале черники?
Приготовим хлеб на костре? Закуски. Поплаваем голыми на пляже,
ну хорошо, в маленьком бикини,
выгоревшие на солнце волосы, глаза цвета океана, вы оба синие
и красные в сердцевине…
Я не буду выбирать, я дуюсь, разбирайтесь сами, вы мужчины.
Только помни, Брюн, что не умеют здесь писать фонтан в пустыне,
кита из моря, так как я тебе пишу, на мягкой, жидкой, жженой головной резине,
в джелатерии в вафельном стаканчике такое подают.

Решил на зло маме отморозить уши.

Контроль оборота оружия – серьезный вопрос, и меня знобит,

сапоги с начесом, видно ничего в инее белесом, но я пою тебе о любви.

Да не видно, но не обидно, и я пою тебе о любви,

и в этой любви ты меня позови и снова слов для нее налови.

Мы с подружками на танцполе сходим с ума забывая про стыд,

восьмидесятые, Ричик, никакого контроля, ты мне ручкой по попе, никто не позвонит,

сотового нет, я в джинсовой юбке, ты в пиджаке с плечами невероятно широких размеров, холодит

перламутровая помада, блески, блески, и челка шевелится,

нас никто не разлучит и в металлических заклепках диско-шар блестит, блестит и тоже холодит.

Ты подходишь, между прочим, сзади, я льну к тебе,

и в этой дискотечной прохладе шепчу тебе: «Адриатика,

массовые расстрелы случатся позже, а пока ты один в моей любви,

мои губы сочная клубника, которую макают в молочный шоколад и тину с налетом синим,

я так тебя хотела, что в ладонях оказалась и это невыносимо».

Ты обманываешь меня,
мы не простые посетители.
Я люблю тебя даже если уже не май.
Я по посетителям другим не скорблю,
но встречаю, как будто их тоже люблю.
Лают, лают странные посетители, бутылки вынимая
садятся за столы, никаких усилий не прилагая, выпивают.
С недобрыми взглядами друг друга встречают.
Услышав сигнал, сообщающий, что в тамбуре ждет посетитель, я понимаю,
вежливо привстать, нежно улыбнуться, пригласить на чашку мая.
К увлекательному занятию пригласить, ничего не обещая.
Ты, ты, ты и горят мои с реальным миром мосты.
Ты, ты, ты и собаки визжат, и грызутся, и вянут цветы.
Я понимаю, в упряжке на охоте я бегу, как собака хромая.
Ты возник, и ты... Я пристаю к тебе, как облако мечты.

Подайте монетку, Господин.

Ночь как колодец студеная,

речи прохожих блестят, но не греют, посеребренные,

любоваться пустотой не могу, хватать звезды с неба не могу,

тончайшая пленка на мне, как плесень времени, но ржавчина зеленая,

я благородная, судьба была ко мне немилостива медью окисления,

коррозия, но я внутри влюбленная.

Я вижу все и очень надо мне.

Вплесните краску на лицо, сотрите пятнышки не сердце,

Таро предсказывают зло, но я успела оглядеться

и вижу, мир ваш заключен, и в живописи цепи,

на цепях бессмертие существ,

потоки славы реками текут, при каждом шаге Рыцарь Тишины

взбурлившим водам, видно, европейцы, беседу окрыляет,

приятно приковать течение вод к звезде, послушайте, я немощное бедствие.

Я нелепо кидаю комплименты.

Это моя отличительная черта.

Я комкаюсь, как вздутия на венах

и не желаю, чтобы в них текла вода.

Пусть глина забивается в глаза и ноздри,

напрягается и дрожит талантливый человек.

Но я не о талантах хочу говорить,

а о самых немыслимых метаморфозах,

на миражи, иллюзии и нежность пульсирует прогноз.

И даже не хочу писать великих стихов о защите отчизны и отечества,

с мимолетными интригами политиков, увязших ногами

в жиже человеческих увечий.

Мне это все не интересно,

и не об этом моя песня.

Я предлагаю тебе место директора в цирке каменном,

где показывают на сцене любовь внезапную и пламенную.

Люди темпа каучук изгибающие в шесты

ради акробатики, равновесия и просто одной высоты.

Позволяю донести картонку до цирка,

заодно беру билет на давно известное представление,

лукавая любовь пузырьками бежит в пробирке

и кружится голова от таких известий.

Не надо боли, стыда и горестей непременно настигнувшего завтра,

я хочу сегодня, с тобой приятно, приятно, приятно…

Метели, засухи, и вьюги

нам не страшны, ведь мы вчера

услышали Сирены звуки,

что полуженщиной была.

И полуптицей завлекая

в морские гибели места,

была прекрасная, нагая.

А песня страстная чиста.

В цирке темно и очень тихо.

Выходит девушка с маской на затылке,

волосы ее опаленные светом, золотые вихри.

И отдаленная, отдаленная музыка барабанами прорывается из углов.

Лицо парня с голой грудью и мокрыми волосами, рыхлой

кожей, пробуравленной с непостижимой быстротой змеями

нависает над ней, ракурс ниже, выше из мира ихнего прихотей.

Она двигает бедрами, поднимает руки высоко

и в стороны кольцами, в каждой руке держит по мечу.

Золотое сердце на подносе обливается кровью, чудное.

– Аньчутка, ты опять лишилась ума?

– Да, но тебе это нравится и всем это нравится, я влюбляюсь сама.

Маска двигается в стороны, грудь всколыхнута.

В ширинке острые когти монстра делают из тебя первобытного психа,

и воздухопроницаемый стыд без всяких усилий летит в лицо, как капли вина.

Я ухожу не для того, чтобы позлить.
Я не умею и не люблю манипулировать людьми,
да и не вижу смысла в манипуляциях.
Признаться тебе, я ухожу, потому что не могу быть среди людей,
мои строки меня поглощают, строгим не будь.
Мне очень нравится твоя красота и игривость.
Скажи на милость, кто окно склеивать будет, а?
Ты такой богач, что стекла разбиваешь по ночам и еще даешь сдачи деревянными мечами?
Ну ладно, нахлобучиваю простынку по самый нос, как капюшон,
мы привидения, бежим купаться в речку голышом?
Волны тихо плескаются у самых берегов.
Камыши и густые заросли из наших снов.
Твоя грудь одна и не привыкла быть вместе, но это все не лишено поэзии.

Он отмахнулся от меня,

а день тот выдавался трудным.

Летели ласточки звеня

белесым дымом беспробудным.

Ни дня не знал покоя он,

но шел путем ко мне маршрутным.

И нитехвостых легион

ловил огнем ежеминутным.

В полете быстром много гнезд,

по август с мая плыло лето,

не уставал усталый мозг

его подглядывать за этим.

И то, что он весьма могутный

я знала словом абсолютным.

Малиновый рай,

все кусты усеяны спелыми сочными ягодами,

утром я бегу спринт до работы,

вечером я ползу как черное тенистое животное

в толпе хмурых и уставших работяг на кораблик,

где люди с гарвардскими кольцами курят в затяг

облака над хингхэмовским заливом, мне на грудь приляг.

Москиты ревут как львы глубокой ночью в лесах,

а над водой тихо, здесь не слишком много леса,

и я не понимаю толком, но чувствую, что местность чудесная.

Мне нравится терять бдительность, расслабляться,

ни о чем не переживать, и ни о чем не волноваться

хотя бы на одну минуту, потому что потом все… и наступает новое утро,

и уже не знаешь, что ждать от следующего дня,

полежи со мной и тоже обними меня.

Я читала книги кореянок, но больше всего мне нравятся книги американок,

почему-то близко мне, может быть ментальность, а может быть

названия местности нашего медиана.

Меридиана.

Я в крохотном белом топе, с очень миленьким, но испорченным косметикой лицом,

и тебе тоже столько же лет, столько же, свет мой, спи и просыпайся с моей пыльцой.

Синим, синим повалил дым во дворе

в этом слишком теплом и непонятном феврале.

В ведре из морской травы самая мокрая из мочалок

для того, чтобы потереть мальчику спинку усталую.

Нудно и бестолково ложится снег,

ночует на земляном простреленном ковре.

Цветы под ногами спят и вид их жалок,

но пригоршней звезды говорят, что все лишь начало.

И я привожу тебя в порядок ко сну,

коснусь и проведу рукой подмышкой, жабры

твои вздыхают и легко,

но не запачкаться совсем не получается.

И жабры, свежевыкрашенные любви пожарами

все тянут гнусь и раздуваются любви кошмарами,

но светел снег.

А Боженька? Он все-то видит,

хоть новенькие блестят ушные затычки, и он упал,

когда мы вместе поскользнулись и упали,

потом светало.

Ничего не понять в этом теплом феврале,

ничего не увидеть, но цветочки на ковре,

я люблю тебя, а это уж совсем не мало.

И пена морская течет по спине, я плевала.

Каждую секунду каждого дня

готова слушать я эту пластинку.

Мне надоест, ты обнимешь меня

и мы пойдем с тобой туда в обнимку.

Рискованные поступки – то кайф,

наркотический почти, очень клевый.

Как продавать самой, ой, Гербалайф,

когда полностью, полностью здорова.

У тусклого зеркала мажу тушь,

косметика с блошиного базара,

с пыльцой еще совсем невинных душ,

которые невзрослые, волчара.

Время пускает, ворчуньи ворчат,

у вас же есть в тот миг тайного адрес?

Тронута неожиданно, стучат

пружины цифрами зеленых матриц.

Летела пуля.

Нет, не так, пролетала.

В Туле пуль много, скажу я вам.

А за ней летела ходуля.

Капризуля разоделась клоуном

и делая небольшие шаги пошла по вашим следам.

А вы пошли как пьяное облако в небе,

в конечном итоге для этого феврали.

Походка странная, скажу я вам,

но все совершенно странное у любви.

А Витя пошел с нами гуляя,

поплыл стильно с размахом баттерфляя,

с радостью вечного... век разгильдяя.

И в небе загремели адские цепи,

как будто мы с вами в лесостепи.

И деревья ломаются, сущий балаган,

под нашими ногами, мы богатыри.

Лесостепь на самом деле большая

и делает вид, что это наземный рай.

Ты меня не запомнишь.

Я живу по ночам под клубникой,

а утром росу выпьешь,

причешешь волосы, и все над книгой,

услышишь кузнечика шаги походкой полудикой,

он тоже здесь живет, смотри-ка

прыгнул в речку, и она здесь течет,

кто выше, кто резче вскочит тот быстрей утонет, мигом.

А утром такая розоватая заря, как нож под ребро,

не точи его сильно, сточится и не будет ничего, выгодно

виться вокруг облака или лужи, а здесь много облаков.

Ты мне напишешь?

И погибнет наш закат, что так дышишь?

Свысока, не свысока песнь услышишь

в самом мшистом из ухабистых домишек. Это я.

И искрящийся туман словно реки молока не отнимешь.

Ну воруй, воруй. Эвридика!

Замурлыкает над нами немота, эй не хмыкай,

а потом наступит синий как индиго вечер,

кошка слижет реки молока и снова ночь. Лихо ж?

Манера не очень, зеленые глаза и душа норвежская.

Запястья над головой, дерматиновый диван, но дыхание южное.

Водка на столе, пошарпанные сны, скрипит столешница,

подбросим пепла пасти сна звезды покушавшей?

Чуть ниже уха, чуть выше бедер на животе полосы,

капельки пота, нервное сердце, нервные волосы.

Ноябри, декабри, январи – им простим,

то, что начало весны душит новости.

Им простим, им простим, то, что пепельница горит,

отпусти, а потом хватай, только не говори,

зачем льется вода из бутылок озер на живот,

льется, потому что ты мой и убраться ангелам с неба.

Выбирать омаров к ужину, возвращаться на Виноградники Марты,

на островах, на островах все зеленовато-синее.

Перед высадкой на луну предупреди меня, я буду, Бэйби.

Слушай ритм сердца, все, все, тихие шорохи и даже вскрики.
Здесь нет слов, барабаны гремят, и рев их иногда дикий.
Венский лес, кишащий змеями, ты с одной в притыке.
Льется на грудь вода и Бог еще знает, что, потише спикер.

Завтра будет нежнее, мур-мур мурлыке :-)

Польется вода, польется вода неодолимой новью.
Потом наступит опять темнота, прощаюсь, с любовью.

Дорога покрывается инеем нирваны.

Мы приедем нескоро, целый век

работали дворники, как вырванные лапы елки,

но не расчистили, и снова тишина,

вся планета рядом с нами замолкла.

Во избежание зла все, все замолкло, но снег летит в лицо.

Остробородый дворник дует на стекло

сладким сном молодости,

раскидывая из мешочка деньги ушедших беглецов,

им они уже не нужны, снежинок хватит на кольцо

серебряное, как рукав поднимающий чайник

дней на пять оставленный кипеть под окном.

А фонарь, фонарь выше, и чайник керосину шлет письмецо:

Закутавшись и сжавшись в машине, сидят двое,

освети им дорогу, убереги от пропасти,

в тебе хватит света, а много и не надо, ладно?

Сделай милость, не стесняйся, в тумане льется лаванда.

Give, give me your heart, роза пахнет розой, я пахну другим ароматом,

который дышит успокаивающим развратом.

В жаркий день плохо запоминается то, что очень сладкое.

Голова твоя жеребцовая не понимает лавандовых стихов, но свежесть, листья новые.

Прозрачный мед виден в самый тяжелый снегопад, в постельке, в постельке будут сны суровые.

Водку хочешь? Бутылку в рот вливаю столитровую.

Как сильно хочешь?
Как сильно хочешь?
Ладошка на кости,
лобовое стекло запотело, прости,
пуговиц много на рубашке стиранной,
ремень из брюк выжимает глину,
она твердеет, ложись на спину,
снимай штанину, я дворянину...
На марсовом поле мотор запоздалый завоет,
и боли не будет на полу в школе.

Дожди и рукопожатия,
абрикосы темнят с косточками,
о чем говорить с тобой не имею понятия.
Спотыкаюсь за вечными жесткостями.
Задыхаюсь непониманием и морозищами.
Ну ладно, Свищев, я больная тема,
потом у меня худи и подоконник в цветах незнакомых.
Я просто не у себя дома...
Грейся, допустим, фазой лунною,
в которую океан напустил ночь безумную,
бездумную напустил ночь.
И я мониторю свой ужасно непоправимый почерк,
решаясь написать тебе снова, между прочим,
как дикое инди восемнадцатилетнее,
даже неудобно кому-то, но не мне, для меня нет авторитетнее луны.
Ты отдаешь чем-то знакомым,
схожу за завалявшимися крыльями, помню,
что когда-то они прицеплялись на спину и волокли сны
пылью звездной из далекой страны.
Вот, я опять несерьезная.
Этот текст обречен на снос,
любой мой текст обречен на снос и снос не вопрос,
я вообще могу удалить стихи последних шести лет,
как груз отнявшейся руки.
Ты будешь меня воспитывать и обучать мазуту, доминам последнего приюта или что сейчас в моде?
Крылья нацеплены не по погоде :-)
Я хочу камушки прозрачные на спину блесками,
чтобы синоптики подумали будто я рыбка из весенних грез,
а не фундамент ваших онемевших скрижалей, к которому крылья прижали.
Последнее письмо!

Я не думаю, что мы с тобой такие разные.
Я схожу с ума от всего, что с тобой связано.
Кто-то сверху отдал строгий приказ нам
умереть, когда песня любви отплясана.
И в сердце у тебя взорвется токсичная граната.
И у меня тоже взорвется токсичная граната.
Уничтожит все как циклон мозг психопату,
нестабильная погода, но я и такой рада.
Доля блаженства делилась на поцелуй многосекундный.
Меня называли странной и не по годам слишком юной.
Тебя называли мальчиком из чернил полоумным.
Кому мне все это писать теперь, клыкастая пума?
Я задыхаюсь за стеклом, умираю за мутным.

Так рано

я вместе с журавлями просыпаюсь,

слабый ветер разглаживает лицо,

песчаные острова, кизил с маяков в море утекает,

утекает и прошлое, и мне невыразимо легко.

Ты хотя бы знаешь, что означают мои стихи?

Не зная, знаешь и в венах твердая рука

с приливом нежности мне тянет свысока

твой голос и тряпку сердца

для новых необъятных слов.

И пакость разлагается в тумане,

коснусь языком ресницы неувиденной никем,

слижу соленое слегка и помогу перелистнуть

невыразимые грезы прошлого, ты телевизор с морем серого шума.

Малахитовые крошки водорослей

тянут антенны к передачам того журналиста –

запомните, он в тишине молится, а камерой

развенчивает заговоры, гнусь, и прочее, что не дает Богу уснуть,

но мифы он щадит и ценность, здесь чуть-чуть подробность,

я глотаю возмутительный мрак твоего средневековья,

а ты неумолимым критиком трешь мне лопасть,

и воздух новолуний оставляет свой след на мокром песке.

Я несчастна, Анюточка,
мое сердце уже не бьется,
оно не умоляет меня бороться,
когда-то я была манго, теперь я не знаю кто я,
я скукожилась и замерла под подлянками мира,
россиянками и россиянинами, Бог не с нами...
Девочка, обожаю все твои слова, а ты и не знаешь даже,
что читаю тебя и не надо тебе знать,
я не хочу мешать тебе дышать.
Какой чистый ручеек голоса,
какие рыжие, апельсиновые волосы,
сладкая приманка и мои воспоминания о манго.
Благослови тебя Бог,
здесь никто не умеет так чувствовать силу слова,
они старые и уже никуда не годные,
они спят и боятся, что их обкрадут, премии их,
церемонии и околоплодные воды недоносков,
которые они боятся, что я украду без спроса,
носом чувствую их замшелый воздух.
Как так сталось, что только кожура от меня осталась?..
Но ты пиши, пиши, девочка, Боже как ты прекрасна, мне только от тебя ясно.

Стая сардин уплывает в туман, а в воде

белокурее бестий заоконных,

от которых зубы трясутся, снежинок бездельных,

появляется отражение твое утопленное,

оно же скатерть самобранка,

и твоя любимая иностранка.

И показывает немного надутую губу,

ты зубной травмопункт.

Притронься пальцами, здесь нет ни фронта,

ни ипохондриков, жалующихся на возраст,

здесь только твоя любовь и ее контур.

Эгоистичная, интересующаяся собой,

но поправляющая тебя в виде пластырей и лекарств.

Никудышнее здоровье твое, скажи, что ты неправ.

Зима ушла давно,

небольшие ландыши и незабудки, еще сырые от снега,

растекаются по воде лепестками.

Сардины слепые и совсем белесые их глаза,

а у меня глаза голубые и в каждом трясется твоя слеза.

Сардины сбились и потеряли дорогу,

а я с тобой посижу еще немного.

Запас русских сигарет растекается по воде

и монахиня бритоголовая, не я, другая, собирает их

из кругов на другом конце земного шара.

К водке затянуться и прикусить набухшую губу,

надутую, твой контур и зима ушла давно, уроненная.

А я посижу здесь еще, мой господин,

и понаблюдаю за тем, как отступает мороз.

Девочка твоя иностранная, медикаментозная.

Почему ты мне не отвечаешь?

Тебе не нравятся эти строки?

Ты мне как будто не помогаешь,

как будто ты грустный или очень строгий,

а я и не знаю, что уже сказать, но вчера без всяких психологий

я почувствовала блаженство чистого кайфа, не знаю, как так происходит...

Да не хочу я тебя обворовывать,

я живу на другом материке,

я, вообще, не слежу за конкурсами, званиями дешевыми,

я в сосновом бору, я на облаке, я под парусом,

пылинка на каблуке.

Зачем мне просыпаться в мир, где нет тебя

как иглы в венке терновом, прости, что колюсь, без зубов, но в небесном, облачном молоке?

Цикады океанские блестят под водой, я им рада.

Купол превращается в рыболовные сети и мне туда надо.

Меня триггерит твой голос, я же молчу другим и мне рецензий не надо,

я вообще не люблю людей, они меня норовят уколоть не морфином, а матом.

Я прошу прощения, я болела,

а, когда я болею, я панцирь мечехвоста, я грубею и темнеет кровеносная система,

а так я медикаментозная :-)

Вздыхаю… А… «Спи. Земля не кругла. Она просто длинна: бугорки, лощины.

А длинней земли – океан: волна

набегает порой, как на лоб морщины»

Это не я писала, а Бродский, но тебе больше нравится мой голос, я знаю…

Я приду снова, не знаю в каком настроении… Но тебе понравится, даю слово.

И еще я знаю, – шепчу на ушко, – как я тебя ласкаю.

Ты выпил столько водки, что не подходит слово «пьян»,

это – вода бассейна и резеда из палисадника, туман.

Тонкая грань, состоящая из одноклеточных мембран.

А ты все смотришь на меня, как остановленный перед свиньей неповторимой кабан.

Кабан, совершенству нет конца и края, как ни нюхай воздух в декабре

или в январе, здесь от зимы не умирают белым на ковре.

Если ты прошелся, и оставил разъяренные следы на мне,

окровавленные, обнажив клыки, тогда ты пой и пей, и ты во сне.

Речные змеи в водоемах, а в горах звенят елово

большие ели, а туман – кисель густой, лиловый.

А трава зеленая, пушистая, и мягкая, махровая.

Но змееловов, вроде, нет и утром на заре восход ножовый.

С кем ты хочешь, чтобы я воевала?

С косоглазыми, с черными, с графоманами?

Я расовых оскорблений не приемлю,

а графоманы и без меня считают, что производят небесную манну

и мне не переубедить их бредни, пусть пишут

и веселятся, им нравится кривляться и принижать то, что сокровенное.

Они считают себя богами, они не умеют любить искусство,

они вообще не умеют любить, у них только обезьяньи чувства,

а это означает манеры и замашки варваров, ходящих на задних лапах,

но головы у них не наполнены ангелами и арфами,

они наполнены злобой, агрессией и асфиксией из-за перетянутых галстуков,

ошейников точнее, у вас в России рабство и

нечего его оспаривать моими авангардами.

Все диктуется олигархами и эти знания элементарные.

Я что хотела тебе сказать?

Я не хочу, чтобы мои стихи читали ради забавы.

Помнишь «Маленького принца» Экзюпери?

Он рассказывал о друге для того, чтобы его не забыть.

Вот и я буду рассказывать о тебе для того, чтобы тебя не забыть.

Так уж не взыщи, Свищев, я воевать ни с кем не буду,

а ты мог бы мне ответить хотя бы раз, но ты молчишь.

Или урчишь недосушенным фонтаном…

Огорчительно это, смягчись немного.

Я могу писать много и с меня не станется,

они не видят смысла ни в чем, понимаешь? Ни в чем!

А я вижу смысл, поэтому буду упрямиться,

и поэтому не буду открывать страницу и мне здесь нечего делать

пока мы не договоримся об этом.

Готова выслушать доводы и мысли, а пока

ночные ведра со звездами и коромыслом.

Коромысло весов, в одном ведре много мужества и русская речь,

которой ты меня научишь в будущем, в другом ведре,

чтобы под пулями живыми лечь и чуть побольше дружества,

ласки небесные, ощущения интересной окраски, бабочки и мотыльки…

Одуванчики и огоньки росы утренней, самой свежей, тебе мои мальки.

Будет все хорошо,
даже похлебку хлебая
в авитаминозный июль.
В будущее забегаю.
Под работой комбайна,
крепежных болтов
холодная осень,
а там дело снов
земли, которые придут благими
сначала почву мерзлую проломя,
почва любит поглощать грязнуль
и выдавать в виде ландышей. Зима.

Отпускаю так как стаю журавлят.
Летите выше, летите в сад
райский, или в оазис тоски,
мне все равно нет, мне все равно нет...
А он остыл.
Слишком точным летом,
слишком яркой весной,
слишком кондитерской зимой,
и нету сил.
Скорлупа горит и кто-то солнце пнул,
как мячик птичий ногой лягнул.
Вывихи и кости так легки,
зимой и летом, зимой и летом
прости грехи.

Я тебя люблю,

это конец, это начало всего, что в этом мире осталось.

За теми дверями корчится и умирает в удушливых и зябких муках старость.

Поздний вечер показался как скелет, сухим и старым,

только месяц выглянул увесистым как клинок над свечей, шикарным.

Они стояли в подъезде, потом стояли в комнате под потолком от сырости полинялым.

Но как туда попали, каким путем и зачем, не вполне знали.

От тяжести прошедших дней взбунтовалась не выговоренная ярость.

Но любовь подход к жизни и к календарям изменяет,

и вот он ее пшеничные волосы потихоньку тянет и ласкает,

не зная как обочина привела двоих к вечернему пикнику.

Она сначала плакала, слезы катились по щекам,

она была расстроена тем, что уже не имеет значения, и дальше

душ слез полился на грудь, и она заблестела,

сосок под майкой оказался в его ладони, и майки крем

прилип к его руке, он его слизал и пышность хризантем

раздвинул рукой – это как быть найденным и потерянным единожды,

это как отпечаток руки, найденный на стене в пещере, где все звериное,

и латынь вперемешку со святынями утекла куда-то далеко ручейком, по спине

его покатился пот, в глубочайшие моменты мы делаем самые неадекватные вещи,

и сердце воет гудящими турбинами.

Он почувствовал себя зверем, а зверям неведома похоть.

– Давай займемся сексом, а любовь подождет с розами и мишками в другом месте?

Ураган яростен, слезоточив, неустойчив и прелестен как океанская погода.

– Ты такой пьяный, хотя ничего не пил.

И неуверенной походкой скорохода он ставит ее лицом к стене,

ласкает, как будто ей хотелось сгореть машиной, облитой бензином,

невротично примерно, как движется рукоять револьверная,

вспыльчиво и безудержно, без страстной любви скучно все атмосферное.

А нежность? Боже мой, нежность там была, хотя все малодостоверное.

В экстазе от его слов темп мира перестал существовать, она пьяна им, неимоверная.

Лаская пшеницу рукой, я ничего не понимаю, здесь запятая…

Помедли, помедли,

за окном пространные, долгие ливни.

За судьбой в погоне

путь бывает долгий и рутинный.

И не главное слово славное,

кровь малинная.

Однобокие и неглубокие

люди стоят за ставнями с простреленными грудинами.

Мое вояке письмо.

Узкий пролив между нашим, как Берингов, под сенью снегов

я ступаю в мягких мокасинах на лед, не колеси зря, в поисках не найдешь любовь.

Счастье найдет тебя само,

разнообразный багаж жизни в тебе,

вылезешь на берег еле живой.

Каждый день у нас будет новый и ситуативный, непохожий на прошлые долгие ливни.

Помедли, помедли, я хочу раствориться в стоне теплыней.

По ступеньке, по ступеньке, стенка манит.

Нет не низко, не унизюсь, меломану

я открою все страницы сиволапей,

чем другие музыканты, я есть Аня.

Сиволапый, неотесанный, но он не умирает,

звук мой слишком юн, и он тебя пронзает.

В поцелуях нет ничего такого,

что мешает языкам растопить славный лед.

А в ширинке твоей нет ничего такого стального,

что не убило бы меня, когда в меня войдет.

Вода морская бушует словно зима помешанная с мая,

глубоко и нервно моргая, мне нравится, как твой в меня влезает.

Куда мы катимся,

мой Бог влиятельный?

Я твоя путана с ручкой чемодана.

Фаталити.

Весенний настил и легкий акрил

в нашей комнате.

Я опускаюсь на корточки к твоим ногам

пальцы, горящие языком облизать.

От ступни вверх, как будто их невесть сколько минут

в запасе поднимаюсь по ноге, ты не можешь ее согнуть.

Такое согласье.

И тени говорят: «Мы от вас пятимся

не выдерживая темноты натиска».

Хочу, чтоб в темноте меня любил

долго, долго, до самой зари.

И кое-что во мне распустил, и кое-что мне разъяснил,

влюбленному, романтичному лунатику.

На талии моей цепочка

тоненькая, с кулончиком «М»,

как откушенная луна, печальная.

Поломая волю уснула и долго спала.

Во рту сладко и грязно, вываленный зефир

в снегу с остатками гнилой рябины весь этот мир.

Пальцы в рот и в другие дырочки, mon plaisir.

Сделав первый шаг, ты нащупываешь меня понемногу,

высвобождая дорогу большому и толстому Богу.

Статическое изображение фонит

и серебристый коридор выстреливает в глаза сотнями орбит,

космическая гадость,

неотъемлемая радость,

ты переворачиваешь меня на живот и время по-другому течет, раскидалось немного.

Красивая грудь у лунатика,

потная шея астматика,

на стадии главной святая вода, засадишь чуть-чуть грубоватее.

Третий день после солнцестояния.

Светлые часы длинные, слишком длинные.

Я жду ночи и нового свидания,

хочу ложиться в кровать закрываясь от солнца

блинного, и ночью отправляться на пляж,

ласкает прибой ноги, барашки бегут обгоняя друг друга,

обгоняя себя, наперегонки. Звезды ястребиные и нет уныния.

Исчезает из поля зрения призрачный корабль,

он берет ее за руку, наблюдая какие тонки пальцы, какая острая сабля

горизонта. Она чуть-чуть озябла, и я сейчас ляпну

что-то не очень романтичное :-)

Она наклоняется к нему и говорит:

«Я оставила отвертку в твоем кабинете,

подойди и открути все болтики у кондиционера,

разбей его, поднимись по лестнице и спусти с пятого этажа,

или сто пятого». И он поднимается по лестнице –

она такая огромная!А она сбрасывает сандалии, девушка

сбрасывает сандалии…

Или она была босой?Не важно.

А он сдирает с нее лифчик, трусики,

как сбитые сливки с пирога. «Нюсь, а Нюсь…»

Я тебе снюсь :-)

Я слушаю радиопередачу
сама с собой и тихонько плачу.
Я для Стихиры уже ничего не значу.
Слава Богу! Я с мальчиком моим ребячусь.

Рву пеньюар, обнажена,
любимая его жена,
Нас от реала отскребли
и окунули в Сомали,
и мы друг к другу подползли
и полизались как угли,
согрея руки и хвосты в придачу...
Он все ждал другого комплимента.
Сочные алоэ, суккуленты.
Но в запасенной воде и так
дикий, дикий Запад
его пленил и редкие моменты
своеобразным смыслом плыли там.
Химикаты, химикаты,
мы сплошные психопаты.
Рвем подушки на перины ночью.
Мацаем друг друга, тоже лапаем,
мы любвеобильные и очень.
Мы от обезьян произошли
и на человеков набрели.
Он мне говорит: «Меня хвали».
Как хвалить, когда скакать по кочкам?
Снова, снова ноченька любви...
Жду я подходящего момента.
Ты со мной момент соотнеси.

...и достает свой револьвер
слегка запыленный, лучиком по мне
как красным лазером светит
и ожидает всегда смерти,
но сегодня живет свет.
И разворачивает близко,
нагинает меня низко,
и дальше из двухскатной крыши
по линейке
спускает ангелов свидания
и до обожания
крылья рвет и так по-милицейски
приказывает:
«Водичка, пейся».

Лижущейся, как солнца лучиком, помоги,

сентябрьский мальчик, посмотри

на северо-запад, аудиозапись плавает в воде

облаков пленкой, порванной на тысячи кусков,

намокшим никому не нужным пластом.

Без дыхания, но ощутимой, и почти туманной,

а иногда с переплетением мыслей-нитей пестротканой,

подачкой тишины шебуршащейся, долгожданной.

В зарослях тростника пялятся лягушки, нас, не заметят нас.

Мне нравится, как твои бицепсы играют на фоне моей меланхолии.

Я пребываю в ней, сплин, тоска, но внезапно появляются яблочки наливные,

как янтарь сквозной, они горят на дереве жизни, небольшие.

Я откушу одно, примиренная с тобой, как втолковать себе, что мы живые?

Когда умираем друг в друге, воскресаем, крестики и звезды правовые

гнутся, ломаются, твои бицепсы в разразившейся катастрофе вовсе неплохие.

Расслабленная и впадавшая в твою мглу я чувствовала толчки земные,

колебания атмосферы, что иногда называются совестью – ох эти боли головные,

неизбежная пульсация, порой резкая, порой мягкая, моря бывают очень злые.

Явления снегов, теплоизоляционная душа тает и твои руки листовые

окружают меня, расплющивают по спирали, ты входишь, ты весь пары спиртные,

хотя я не пью, я пьянею, и совершенно ничего не понимаю в вашей профессиональной индустрии.

Я не поэт, не поэтесса, я в белом чепчике, черной униформе, я в чулках, низовые

пылинки подберу, я обожаю каждую клетку твоего тела, поклон полиграфии.

Разбушевалась Атлантика
и в жидкости пены
кипение, взбалтывая недостаток ума.
Не может горячее сердце мое жить изменой.
Ничтожно и гадко,
я понимаю экспрессию гибких
мышц или прутьев,
и также улыбки, но здесь я совсем
запуталась, как ты живешь словно выдохли
виды косатки, и тысячелетия плыли
пузом наверх, словно бездна пуста?
Скелетов добычами жил пограничник?
Без снов и письма? Теперь ограничишься тем,
чем граничусь сама, любовными письмами мне говорил,
весны гипнотизмами...
И водный мой путь словно рифмами
твоими горит, словно нефть, и мертвыми рыбами.
Пытаюсь прилично распеться,
но не получается, мой милый.
На колени!

Во рту немного першит
и скула моя немного дрожит.
Вверх ползи по ноге, между бедер как водоросли,
облизывая пупок, склизкие водоросли и слюни.
Я не бью людей, я пью твои нюни,
ты увидел меня, всю меня, а это само море,
говори тихо, тихо, целуя моли, чтобы еще говорила.

Я прощу тебя, летим, не мешкай.

Собиралась расцвести черешней

недозрелой, а познания всегда незрелые.

Вот стою в цветах, как Белоснежка,

слышу вой твой одиноко бешеный,

меняю гнев на милость и дарю слова осиротелые.

Ты думаешь, что твой вопрос ответ находит в лирике,

когда ты стоишь как мокрый ворс, кожа гусиные пупырышки?

Непроизвольно возникающие в случае подобном мечте,

но все совсем не так, тебе по-прежнему холодно, телу

не нужны слова в пустой суете.

Я не пустышка, но слова мои сегодня капризные.

Я устала от борьбы столетней с трилистниками,

растущими вместе со мной, составляющими неотъемлемую часть,

протиснувшиеся,

но мне они не нравятся, пусть будут трижды признанными!

Бесконечные абьюзеры,

а мое зрение безукоризненное.

Но ты не за этим пришел, бесконечно синий.

Ты пришел за моим языком и стилем недопустимым

и тебе не нужна тишина, ты хочешь быть любимым.

Самооценка не низкая, но стиль психорванный,

такой, что не будет ему пониманий,

но ты слышишь листву и ручейков журчаний

слабых, как неумолчный шум дум гнетущих,

ловишь дыханием, что ты как туча?

Нахулиганим тихо дома, ты по мне в самый раз,

психоз бессимптомный, но такой тут час,

давай, раздевайся, они не увидят нас.

Или ты хочешь снова сказать: «Уменьшайся»?

Я уйду, я уменьшусь, попробуй давай меня никогда, никогда не читать,

или для начала не предать.

Как долго белая ночь лаяла

беззвучно, как самая свирепая собака.

Мы мученики, которым сметанка,

в силу мнения и гостеприимности,

питает увенчанием не слаще жизни снов.

А изрядно пропотевшее человечье

проникает вверх следами.

И следует смотреть не на то, а с кем ее едят.

С кем раскрывается нежный интим

среди одиночества белых зим.

Но я с тобой рассудок затмевая, невыплаканных слез тебе ссыпаю,

никому ничего не раздавая справа и слева,

и душевной мелодией боюсь растерять все слова.

Но я с тобой безумно пропадаю, целую твой живот под ночи лаи,

целую твою грудь и шею, питаю под свет прожекторов

солнца и луны, здесь все ничтожный обман, но

здесь все не здесь, а мы до силы мнений гурманы.

Как нежно целовала,

тебя ласкала,

мы десять раз любились, все казалось мало, но ночь сигналила,

нет, даже так, томилась и кричала, из мокрых брюк сухое раздевала,

чтобы вглядеться как растет интим, еще смешнее, я стираю все в сигаретный дым.

И потому что я тебя любила больше глины и воды.

Так майся, мася,

поймай мне эхо, такое, что в комнате вопли поймает

под звон часов из сосен, сов.

Когда ты, моя банка с кипятком жестяная, меня поверх себя спокойно надеваешь,

я вижу все небо голубое и звездная горит зима.

Когда ты для меня подразумеваешь и локон мой на свой кулак мотаешь,

я вижу прорехи в потолке и кончаю с тобой сама.

Тесьма, тесьма и поцелуям негде ставить клейма.

Здравствуйте, ангелы,
алейхем шалём.
Доколе будете слоняться за моими
ручьями заревыми?
Я никак вам не мешаю,
удовлетворённая,
я не возражаю,
но я любви лишённая
давно, а вас послал мне Бог,
так, что же вы всё время обречённые?
Смерти нет, нет, есть, но,
привлечённая за ручку смерть,
подружка огорчённая,
лишь на небо поднимет,
потом мы упасённые.
Я о другом написать хочу.
Попозже, а пока я помолчу.

Твою струю я не достаю,

неуравновешенный.

И я знаю, мои напутствия льдинки,

которые в ладонях твоих тают.

Невесомость и еще неопределенность,

но так иногда приходит влюбленность,

но я не готова отпустить тебя, как горная вода

не готова навсегда уйти в почву.

И посылаю бесконечные в ракушках валентинки,

как маленькие ожерелья с моря, грампластинки,

которые хранить в выдвижном ящике стола,

как прощальные письма лета, как оттиски былого тепла,

с запахом ласкающего моря, которые не все могут прочесть.

Вернуться бы в детство, но как теперь, как?

А мир вокруг нас просто суровый.

Молоко утром струится, но так высоко,

я тебя ни за что не отпускаю,

но теперь я боюсь, словно это прослушают люди и нас закидают

вопросами, в землю вкопают.

Пренебрегают нежностью, это трагично, это плачевно,

впрочем, это не важно.

Блузка моя на ветру слегка влажная,

светло-русые волосы в пальцах твоих немаловажные,

скоро мы встретимся, скоро,

материализуясь неврозом

из ничтожества в воздух, и мы здесь одни.

Пусть светит луна полная
подсолнечным маслом дополненная.
Но это не луна журавлева,
а луна наша неспешная,
дующая ветра мешкавшей
и тебе, тумаками увешанному, синий
боксер, жизнь, в общем, непроста.
Врежет как следует, потом убегает,
ты встаешь с колен, она тебя нагибает,
начинаешь надеяться, слезу вышибает, свет вырубает.
Вручает ластик стирать помехи и доску в классе
выбеливать новыми грезами.
Вместе с тем для полноты бытия сурдинки
сняты и жизнь звучит как оркестр орков,
агрессивных гуманоидов, но я романтик
и ты романтик, и нас придумал Бог, а не писатель.
И о нашей вымышленной расе много есть чего рассказать.
Ты поведешь меня на ужин, заспанный?
Я окажусь в твоей лохматой лапе
и хлебну из бокала вино.
Хочу, чтобы ты пришел нарядный,
косатка, кит убийца,
а я по твоей рубашке рассыпала бы порошок,
и пятнами вино,
а ты бы срезал мое платье острым когтем
в форме полумесяца,
и полоснул живот струей вина.
Ну, а потом случилась бы любовь спонтанная.

Под домашним арестом
преступник спросил протокол опознания,
пьяный весьма и сошедший с ума.
Снова ищущий места
передач гипертекста и интерфейс знания
логики сна, вот она, пей до дна.
Преткновение слова раскаянием, но какая вина
в том, что наложен нам тормоз апатией, ленью, давай
смело, как стаккато гремящий в жестяной таз,
принимайся за дело, ты по мне в самый раз.
Это даже приказ.
Верно ты течешь по моим спинномозговым венам,
я тебя дождалась.

Я немного выпендриваюсь

и устраиваю тебе сцену «Милый, расскажи мне все».

Со всеми многочисленными турбулентностями,

завихрениями, когда ты усек

как хорошо тебе со мной, местностями

какими шел за мной? Плесневевшая

непогода, как сыр, убивала твои книги,

а ты мой герой.

Я немного уставшая,

так что жди сказку подтаявшую

на выходных, ешь подряд каждый день, мы здесь одни,

и на самом деле не портится ничего,

просто, миленький, книги пахнут воспоминаниями,

а здесь уже нет ничего, здесь дым

во власти былой известности, будет с тебя,

вместе мы. Какую ты хочешь фантазию?

Подскажи. Я умею все от безобразия

до миражей нежных как лукошко с грибами и ягодами.

Синеглазее с тобой становлюсь.

Пока посплю, напиши мне, что рассказывать.

Я почти уснула, как услышала твой шорох ночного часика,

трись, трись, мы вдвоем, такая необыкновенная магия,

руна пути, с применением суровости…

Меня найди по собой в нежности и бестолковости

и отвечай за регуляцию скорости.

– Они видят их лица в лужах.

Пропитанные водой фигуры

останавливают такси.

Останавливают, забираются на заднее сидение

и исчезают.

– Я не знаю, что тебе сказать...

– Ничего не надо говорить.

Следующие две недели

мы проведем там, где прошелся Тохоку,

на северо-востоке Японии.

– Ты поедешь одна.

– Хорошо...

*

Через три дня сталкиваются в коридоре гостиницы.

– Боже мой! Ты меня испугал...

– Я вышел из строя с твоим отбытием.

– Как система охлаждения АЭС Фукусимы-дайити?

– Очень смешно...

– Редька в ризотто, они оказались гораздо более суеверной нацией, чем мы могли предполагать. Истории о духах, призраках цунами – так их окрестили – настолько распространены, что кажутся эпидемией. Мокрые пассажиры, мокрые пассажиры в разгар лета!.. Дождя не было много суток подряд, а таксисты рассказывают, что к ним в машину садятся мокрые люди, вымокшие до нитки, в пальто хоть выжимай.

– Такого рода катастрофы заставляют людей презирать дожди. Скольких мы должны проинтервьюировать?

– Их семеро.

– Мда... Для некоторых призраки более терпимы, чем пустота, оставленная смертью.

– Я не люблю страдания и боль...

– Вечером будет кое-что интересное. Этот мир не остановить. И природу тоже. И боль не убрать. Мы прогуляемся с тобой по холму с видом на океан. На самой вершине холма расположена будка, «телефон природы» позволяющий отправлять текстовые сообщения в потусторонний мир.

– Ты же сказал, что не любишь зеркала...

– Это круче.

Наводнение, наводнение, а мы видим дно.

А потом мы всплываем на света и бликов окно.

Воспоминание не режет ум.

Ане и Мише удивляться нечему.

Они давно знакомы, и я трубку к уху прижму,

и расскажу, что слышу, по слову по одному.

Они поднялись вверх по холму до аппарата одинокого и слепого,

но распространяющего свет из мутных стекол,

а под ними простиралась прибрежная отмель.

Днем, в полдень лодки разгружали улов, воду хлебая

скользкая, серебристая рыба четвертаками лилась выпадая

словно из игрового автомата, и чайки слетались.

Мир уже вернулся к своему прежнему существованию,

но их по-прежнему не замечали.

Они оставались в тени, невидимыми.

– Обними меня, здесь такая холодина.

Ты знаешь почему они утонули?

Их идеология рассматривает людей как слуг, гражданин,

что придирается к официальной линии

рассматривается как помехи

и помехи накрывает лавина.

Эгоистичные нарушители спокойствия стираются аквамарином,

и подвергаются остракизму.

Я хочу курить…

Ты добавляешь вторую сигарету в рот

и прикуриваешь без комментариев,

но это потом, а сначала любовная ария.

В этом солярии.

Ты голый и белоснежный как холм из кокаина,

а я мокрая и трясущаяся, и ты меня возьмешь без вазелина,

проводя рукой между ног, выгибая поясницу

единственной из монополий,

чистой, ясной и умственной, одним пистолем.

Я поднимаюсь на цыпочки и шепчу: «Меня убей

самым быстрым из твоих огней».

Сзади, руками сжимая бедра, чтобы быть поточней.

Ты голый, так нечестно, тебя надо одеть как американца,

я маленькая, я надеваю твои цепи поверх своей ляжки, как арестантские

цепи, с тяжелым крестом, тебе это очень нравится.

А мой капроновый чулок обтягивает твой кулак.

Пот по твоей шее течет как из-под шины, из-под колеса

грязь и что-то пошлое провозглася

ты приказываешь мне нагибаться,

и слушать твои приказы на океан глядя искося.

Ты огромный, моя любовь новая североамериканская,

и ты рвешь меня, давишь медленной и быстрой экспансией,

я не успеваю дышать, я не успеваю стонать с твоими романсами

и детства, перешедшего в непонятный возраст пьянствами.

Я целую тебя, успеваю кончать раз пять,

по щиколотке сперма течет потоками густыми.

Ты не испытывал ничего подобного, мне признайся,

а потому новому сумасшествию утром подвергайся,

задыхайся, возбуждайся,

так не годится, я стискиваю тебя внутри

и ты не выходишь пока сигарета загореться не пытается,

и ты суешь мне такую в рот.

Свитер поверх бикини,

мы выходим на холод и обозреваем ночь,

она нами мается… И все вращается

как планеты, сошедшие с ума,

и месяц бумерангом возвращается

сказать нам о том, насколько мы молоды

и сколько нам еще стоит прожить, все это любовью называется.

Моему Мишеньке посвящается.

Допишу, холодильник, ты сидишь сутул

и хмур, и пот бусинами на лбу всплеснул,

но я не знаю ничего другого, кроме тебя, ничего. Муку уйму.

А, когда вечер наступает

я стираюсь в турмалине малиновом,

порывы прохладного ветра ударяют в лицо,

звездочки отдаленные мерцают,

не надо слов, чтобы созерцать человеческую руину,

марганец – это ступень выше,

инцидент скромного слабака, что сократись

и с тобой любись, фантазировал ли ты когда-то,

как еще никто не сформулировал?

Я не знаю, но удивись, я покажусь блистая

через пару дней, а может раньше.

I love you, преобладая с неба струится вода.

На тарелке лежат фрукты всех цветов радуги,

их никто не берет,

я покажу тебе как их кладут в рот, откусывая

кусочек за кусочком, полукруглым языком

выпивая сок, как хорошо, что их никто не берет.

Моя натуральность в твое тело войдет

язычком бестелесным,

я боюсь начать слишком рано, экстаз продлеваю.

Дай расскажу тебе как пропасть топором прорубают навсегда.

За здравие и бесправие выпиваю сок в новой биографии.

Давай поиграем в бутылочку вдвоем?

Давай на раздевание пока ночь смеркается за окном?

Давай задавать друг другу вопросы и снимать по одному аксессуару,

причиндалу волшебному, и узнаем, что после него остается?

Мало чего хорошего остается? Одежда – это кондом.

А мы с тобой верны друг другу,

твоя маленькая распутница начинает пургу и вьюгу,

как морж на льдине, сегодня я очень красивая,

в голубом кружевном платье, невыносимая

тяга приостановить благопристойное поведение

и тебя попросить об этом.

Я начинаю крутить на зло коврам быстрее, хоть

ты очень медленный и ты внимательный, крутая плоть.

Останавливается на тебе, отвечай, сколько тебе лет?

И ты отвечаешь, не утаивая от меня ничего, пока мне нет

возраста, я слишком юн, чтоб умирать, я слишком молод,

и слишком стар, чтоб воевать, и дальше полое

мне открываешь тело, там нету сердца,

и я тебе вставляю руки, ладони, греться.

И в старых батареях отопления шумит вдруг пар.

И я целую тебя словно один кошмар

в твоем уме, я буду твоим одушевленным микрофоном,

я буду твоим голосом одиноким, влюбленным.

На самом деле не было никакого хладнокровия,

я умирала по тебе, я хочу расслабиться и быть немного глупее.

Возьми меня скорее, как назойливый слепень, снежный, в январе.

Я обещаю, я научусь писать в рифму с рэпом напополам,

я обещаю, я буду просыпаться умнее по утрам, а по вечерам

я сделаю исключение, я буду выходить в наводненный людскими толпами город

и думать о тебе.

Биение жизни не задушишь, как же это втолковать мне?

Ты приподнимаешь меня и, как ежевику горкой, рассыпаешь по себе.

Эстетически красивое я научусь писать в другой раз,

мне это все не нравится, но сколько того умения там?

Я иду в душ и буду думать о тебе назло звездам, у которых не мешок счастья,

а пустая звездная немота, ты очень нравишься мне.

Я работаю в ночную смену, а там ничего, звезды, ночь и темнота.

А я сползаю,

как к горизонту привлекательные дали,

и ускользаю

от всех, кого я больше видеть не желаю,

пишу тебе и лишь к тебе я устремляюсь,

я увязаю

по колено в твоем быте и словах,

в независимых суждениях, а там

ты взял взаймы у всей земли сто двадцать грамм,

холодных как промозглости Финляндии,

я там бываю и там сияю.

Я обессиленная, но уж в голове

такое счастье, что не снилось в январе,

и в умопомрачительной ложбинке,

делящей надвое мой бюст горит апрель.

Я разузнаю,

когда симпатия взаимная, печаль

слоняется как тени по душам,

ослабив галстука, ты, узел, подышать,

меня целуешь очень сладко и в кровать.

И явным уменьшением препятствий

лишь полизать,

но нам становится невмочь тянуть с собою

ни прошлое, ни будущее в гору,

и я сползаю, снова таю под тобою.

В чулочках приседаю,

но громко хлюпают водою ключевою

блестящие как сахар в январе

два облака, и ты своей губою

приятен мне.

Не успеваю даже думать

о себе.

Лен не слышит ноту,
но от дождей пролитых
под широкополой панамой
стоит и видит свет,
не зная равновесий,
лучей по речке резей,
и техник пилорамой.
Да ничего и нет.
Но льну и по-прежнему сильно везет,
им засевают твоей души лед,
и время помедленнее там идет
давно.
Жизнь непроста,
босиком идти в места,
где в лаптях и не пройдет
народ.
Жизнь продажна, как букет,
но зачем нам жизнь, если смерти нет?
А уж, если есть, то лови тогда все мои слова,
я их сберегла,
выше власти коннетабль
в королевстве лун и грабль,
придушили бы одно окно,
где не видно ничего давно.
А дыхание мое глубокое
ты услышишь ровно в срок из окон,
где под длинными подолами рубашка
не имеет трепетанья даже.
В общем, я пока подумаю,
чтоб не слышалось угрюмо :-)

Шерстяным клубком застрял в горле

сухой, горячий, хнойный воздух.

Оранжевый самый счастливый цвет

и для счастья пока не слишком поздно.

Большинство людей плакало,

некоторые молчали, были и те, кто молились.

Перед концом света друг другу приснились,

налысо побрились, автоматами вооружились.

Ради размерности ты отходишь от меня на

расстояние одного шага и сквозь зубы цедишь мерзости:

В точке Большого Взрыва нарушаются все законы сингулярности,

поэтому за Богом сохраняется полная свобода

в выборе начала Вселенной,

путем сравнения со старой Вселенной я выбираю коварности.

И алтарная Вселенная взрывается.

Решено, разжиженная материя превращается в свет,

опрокинуты столы, обнажены груди, бедра,

руки выгнуты, а мгновения разума покинуты.

Воскресно возникают планеты где-то там,

где нас нет, голубовата одна видна, а я тобой зажата,

моногамия Бога, это все видит видеокамера,

помада размазывается по руке,

а потом становится тихонько и не до камер.

Я почти там, но еще не была никогда дома у монстра,

поражающего необычностью и устройством роста.

Шерстяной подарок никому не дарят,

шерстяной подарок никому не дарят, а поношенное выбрасывают...

Я думала у тебя много ртов, а оказался один рот,

я в беспомощном оргазме.

Колени трясутся, а притягательность не спрашивается.

Такая история моя.

Камня на камне не останется от камней,

а наша любовь останется жить

вопреки мнению скептиков, иди ко мне.

Личико миловидное у такой любви,

ниспадающие волны шелка

и бездельничье воротничка расстегнутого

у болтуньи, а грудь расчесанная до крови

твоей лапой.

Жара спала и стеснительные люди ничьи в спальне.

Здесь начинается интересная одиссея кленового клея.

У кленов ветки заледенелые, как у Есенина,

но никакой метели белой нет, тюленина,

точнее тюль, приподнимается

и твоя рука моей кожи касается.

Неровности, неровности на коже – это волдыри,

как разбойничьи гнезда в листве, налитые

жидкостью жжения, твои или мои?

Удерживают баланс гнезда,

от неправильного применения магии, и в этом моя вина,

тебе иногда становится не до сна, извини,

и пламенеющие ореолы растущих обид,

как мешки с мусором красные, но приятно горит,

и все, что делается над головой уже не важно, болят они.

Ну же, возьми меня быстрей, я не буду еще мокрей.

А на стволе, на кленовом стволе горит смола, как на облитой скале.

И неподвижная глыба во сне по крошке станет моей центробежной всей

…ааа, какой упрямый.

Ты отводишь взгляд в сторону,

а потом кусаешь меня за шею.

А потом звезды раззадорятся,

ускорятся дни, я не тлею.

И злодею колени за спину.

Я не знаю эту одиссею.

Я узнаю, будем слишком часто мы

и в несчастье, и в моей стране, и в твоей, ежечасно,

до пресыщения…а ненастье, слишком яркий свет...

Выключай мне разум, меня нет,

и до дрожи мелкой, частой на скале стоит клен, и он стоит навеселе.

Над океаном стоит, его весь заплюя бьет прибой.

Ты балуешься ножом,

ты балуешься ножом?

Я готова разреветься, и слишком сладкий стон.

Бесполезно сбитая магия,

бесполезно бушует прибой, плюя,

бесполезно сопротивляться тебе, ты меня извини.

Весна, весна, я прильнула к тебе, а ты накрыл меня собой устеля.

Прости, что долго ждать пришлось,

я отвлекалась, но не забывала,

как хорошо нам было, как прижилось

в новом месте нововведение прелести.

На Бермуде мгновенно лазурная пена,

песок сахаристый и мякоть Селены

ломтиком, давно воспетым надо мной висит.

Проси, что хочешь, я так давно тебя ждала,

ты замолчал без оправданий и глядишь из-за угла

крыла, что, распростерши, развел широко, моя красота,

и обнял меня, сам испрошен, но не слышал такую девочку никогда.

Миллиграмма сладких ласок самых употребить бы рано.

Морфий твоей кожи, взглядом уничтожил, грустным таким маму.

Как твои дела? Мне так приятно видеть во сне твое лицо.

Ты идешь непрямо, наверное, ты пьяный, поцелуй сосок

губами миф обрамя и соль минералогий знакомством невысоким мне

подари вон там. О, боги.

Сколько раз я была оставлена одна в лесу

с пятьюдесятью фунтами железных доспехов,

в измазанной грязью кольчуге,

без питья и еды?

Возвращение домой брало больше суток

под завывание волков и топот пантер

по стопам, в моем королевстве Одичалых

ты оставлял меня сам, а потом приходил

без предупреждения, в самый неподходящий момент,

и голос твой из всех углов звучал одновременно:

«Добро пожаловать на мою демонстрацию сил».

«Не привлекай к себе внимания,» – говорил, – ловкость воспитая.

Заставлял висеть на дереве одной рукой лесных зверей испугая

так, что прятались во мхе, а когда падала про себя ругая

ждал, когда овьет меня с ног до головы растительность земляная.

Вставая, я ковыляла домой,

туда куда добраться невозможно ни кораблем, ни волшебством.

Тебе хотелось большего, а место было сделано из большего.

Тяжесть урона превышала твоей короны вес,

меч шире моей ляжки,

я могла взращивать леса на полуслове,

двигать горы движением запястья,

но ты лишил меня волшебства,

я падала и только воздух проходил сквозь мои пальцы.

Ты лишил меня волшебства для того, чтобы я научилась под тобой извиваться

как змея на твоей короне, обычная корона, золотой ободок,

но сюда входа нет посторонним, в этом лексиконе несколько листочков,

змея шипучая, и выхода тоже нет в вере уклоне.

Сражаться давай, ты готов в этой сфере,

как теплица зеленой и как лето целебной?

Меч конечностью пятой, я умею разбиться

о прохладные стены, чтоб с тобой полечиться

о пространные сны, шлем красивый с шипами,

снова, снова встречаясь, вещи, вещи мощами,

заклинаний его интеллекта целебность…

Я принимаю боль как пилюлю, улыбаюсь тебе иногда,

становлюсь аморфной и бесформенной, растворяюсь как вода,

я опускаю меч аккурат напротив твоей шеи, каясь,

прикасаясь, скользя, сталкиваясь, я сдаюсь и руки опускаю.

По венам гнал без укоризны –

по форме так похожи на цветок

отверстия, оставленные в жизни (М. С.)

Покажи, что ты умеешь, мальчонок.

На земле прозябают кокосы, друг о друга постукивая, прибоем запугиваемые.

Из мошонки выплывет вездеход Мамонтенок

с шарнирно-сочлененной рамой на шинах, Мишина машина.

Идет по снегу любой плотности.

Скорость ее сегодня предполагаемая

по линии пляжа, что сугробами тут и там ломаемая,

ноль целых четырнадцать сотых секунд, набираемая

по сантиметру поцелуями, я трусики отодвигаю,

чтобы ты съехал на обочину, а потом развернулся скорость сбавляя перед тем, как тебя

встретит линия обтекаемая

морскими брызгами, в маленьких стразах трусики.

Слегка впиваются в попку, но они останутся сбоку.

И болтовня несмолкаемая пока мы с тобой сшибаемся друг с другом без подушки

ласкает тебе ушки.

Мир перестает быть идеальным в оргийном безумии.

Бездорожье невозможное отовсюду снами пинаемыми,

и мы лежим все время всеми и всюду ругаемыми.

но так сладко и так сладко, мне не надо тем,

просто будь, как будто будь, и мы останемся неузнаваемыми.

Курево, плещется в тумане земля.

Бурые горы словно волки глядят.

Втюрилась, да совсем нечаянно запала,

мужа чужого красивая приревновала.

Люди почкуются всюду по типу червей.

Лес, вегетация, нет ни любви, ни идей.

Может быть, про реализм написать мне и

сразу наступят ясные, летние дни, пиит?

Мозаика из ракушек твоя.

Характер складываешь, неужели я?

А мои песни все по тебе.

Пальцем небо растер наподобие судьбе,

что растирает нас в порошок костный

и возвращает обратно туда, где звезды.

Монтажники забыли укрепить наш шлюз

и разветвленные тоннели в полость сна ведут.

Я украду клубничку Вовы для твоих безвольных губ.

И портупея на спине для крыльев, режет спину жгут,

но все болеют, и мы болеем,

авария произошла,

предполагали это смерть, а это изумление.

Я вечером к тебе опять приду,

как спичка чиркну на простом ветру,

нам сказки обязательно ветра добудут,

постой пока расколотым в минуту роковую

на прошлое и будущее в моей, в моей судьбе.

А, если ты забыл, то простудись и еще приболей!

– Как ты сюда попал?

– Сквозь стены.

– А, ну конечно... И почему ты здесь?

Все чего-то хотят, все чем-то мотивированы,

чего ты хочешь?

– Мне кажется, я был предельно ясен в изъявлении своих желаний.

Он провел пальцем по ее обгоревшей коже,

как угольки съежившейся,

а потом пришедшей в норму

с эликсиром ментола и эля, молнией

лед его пальца показался,

полным контрастом братца

Холода с феей Кленовых Листьев,

оранжевой по-лисьи.

– Ты знаешь, как мое государство было создано?

Людьми, сильнее которых

свет не видел,

they turned super powerful and greedy,

they turned friend against friend.

Приснилась белизна твоих стен,

I can heal and I can kill my kin,

проникая сюда, я прячусь от всех один.

Исландия, Исла...

Моя боль отражает твою боль.

– Я сомневаюсь, что ты говоришь правду...

Он изучил ее с головы до пят, не отводя взгляда,

лишь дивясь ее лесному наряду,

зеленому платью из тюли,

как миллиарды деревьев опустошенные

улетевшими птицами,

обмелевшими реками,

потускневшими звездами.

Узор никем не понятый.

Следующее утро она провела с рукой

обмотанной влажной повязкой,

но болело уже не так сильно.

Нетипичная девушка из сказки.

Намекни, если хочешь продолжения :-)

Время остановилось пока она

нарезала воду.

Несколько мгновений?

Минут?

Или дольше? Йодное солнце блеснуло из окна.

Скорее всего это была луна.

Он блуждал по коридорам толкая стены сна.

Вынюхивал, как всегда, запахи жесткости

игл, что кристаллы метают

и застывают.

Большинство бродящих призраков облачены в белое,

он носил черную робу с остроконечным капюшоном,

не монашескую, а брезентовую

и весь казался переливающимся как змей, извалявшийся в углях,

и откровенно при этом – cruel, крыл других в черных думах.

Он смотрел на лед, как будто тот его лично оскорблял,

не признавая законов природы,

но примыкая к ним как к шествию времени,

которое он надеялся однажды завести в тупик.

Исла не боялась времени.

Время как воспаление, что однажды проходит,

все заживает, солнце всходит, бла, бла, эту сказку мы уже рассказывали.

Исла училась в религиозной школе

и там за логику наказывали.

Так крепко и бесповоротно, что возвращение в этоt мир заметано.

Не бойся, Грим, и я с тобой буду по пути назад дымом

или облаком, или телесной девушкой, прилежной.

Эликсир из молока,

томатной пасты,

меда,

ивовой коры,

измельченной шелковицы

и приклеенного к дубу ясеня.

Эликсира бессмертия нет,

но есть повторная жизнь,

для разнообразия в новом витке

одолевает оказия смерти,

а потом снова жизнь как письмецо в конверте.

Завтра будут крики, бурные аплодисменты,

завтра Грим будет сражаться с ураганом с закрытыми глазами на арене

неумеющих контролировать себя,

и покажет на что он способен, жди шоки,

затаи дыхание,

токсическое свидание,

потому что холодно,

а когда холодно надо поранить.

В шутку :-)

В Нью-Йорке я продумаю фабулу...

Предсказание сбылось.

Он выживет,

он выживет,

а все остальные погибнут.

Под навесом из пальмовых листьев

с одной стороны стояли его люди –

Исла, была среди них;

с другой стороны стоял Маковый король,

Клео, Зеркальная Консистенция,

и Аббат Ванны Вечной Молодости.

Они были готовы совершать с ним ужасные вещи.

Шел двенадцатый день Столетней войны,

в конце которой

ни одного ясного представления о том,

что такое литература не останется,

а останется одно мелкоречье,

мелкотемье,

что стоит выше точности и справедливости!

Останется одна красота

монструозным, но поглощающим время увечьем.

Пробуждающим симпатию и ностальгию вопросом –

а что сделал ты?

Как приложился к земным коростам из льда и грязи?

Чем остался до того, как ушел восвояси

в мир подлунный

к женщинам с хвостами рыб,

к кораблям, покачивающимся ни на чем,

до того, как ты погиб в поисках идентификации себя.

И я там буду, я – Исла, поджидать тебя в облаках.

Охранников в ту ночь на мосте не будет.

Сражение сметется сотнями стоп теней,

по периметру горы будут ходить люди,

все те же враги,

с потными ладонями,

оттопыренными карманами,

потеряешься в момент, и инерция повлечет тебя к обману.

Грим, Грим,

ползи пока твои мышцы запоминают движения,

оставь позади сознание,

дай мне руководить тобой

без понимания

зачем ползти, за что держаться,

как выступать.

Ничего...

Поверь мне, это завоевание не принесет тебе разочарования,

потому что очарования не будет.

В будущем ты будешь хотеть больше, а пока только прелюдия.

Практика, пока мы только разминаемся.

А затем он услышал голоса:

Клео: «Кто патрулирует эти земли?

Грим, кто патрулирует твое государство?

Я видел кое-кого».

Грим: «Здесь нет никого».

Аббат: «Их сапоги отбивают морзянку по мрамору холлов,

их мечи и рапиры изрежут стенной холод,

они строят армию и мысли о безумии холят».

Твои поцелуи меня электризуют

словно меня подключили к сети.

На свете нет другого такого притягательного

и неотразимого парня как ты.

Я влюблена и буду любить тебя до самой смерти,

а может, и после,

как ты затаскиваешь меня подальше от всех и ласкаешь по-взрослому.

Сердце твое сильнее, выносливое.

Задираешь рубашку,

я отбрасываю твою руку рефлекторно, непроизвольно почти.

Ты отступаешь.Наступаешь? Прости.

И в знак капитуляции, нам лучше остановиться,

поднимаешь обе руки вверх.

А я в восторге от твоей страсти, не знаю, что писать тебе.

И пишу одинаковые письма.

Как проходит твое лето? У меня нормально,

мы ходим на свидания по-настоящему

и балдеем друг от друга скандально.

Я замыкаюсь в себе не специально,

но все жду, жду, что скоро произойдет то буквальное

потрясение новостью – эти двое не могут расстаться с тем, что минерально,

как озеро, зачерпнутое глиняным стаканом.

О том, что мы вдвоем подростки все прознают сами.

Мне так понравилось, что ты ответил мне…

А им молчал, я знаю, это все по мне, по мне.

Завтра ты сможешь делать все, что заблагорассудится.

Завтра я позволю тебе меня опутывать

собой, сердце мое сосудистое,

вот здесь поцелуй, бо-бо.

Нас выгонят из этого ресторана…

Переместимся на твой диван?

Мы и так стоим на тонком льду,

я внутри очень тугая.

Преодолеваю еще один день.

Не жалуюсь, в принципе работать не лень.

Мелькают события, блики и тени, мы свалимся

уставшие в обнимку, и посмотрим, чем нас

фантазия балует.

А фантазия рисует опушку зелени разливанную,

от бабочек с атласными крыльями и костров дурманную.

А кусты скрывают таинственную струю родника, фонтанную,

мы раскрываем их и видим, парень ведет весну раннюю

за ручку, и покрывает поцелуями кожу сметанную.

От поцелуев его синие пятнышки останутся...

Еще он откидывает ей волосы со лба.

Ему знакомо было только армией управление,

наука холодно разлагается на составные части.

А девушка весна никогда не была в его компетенции,

интересно, как он справится с пулями неполучением?

Фонтан напоминает нечто вроде рукомойника...

Ну же, прикасайся, только в этот раз поспокойнее, поспокойнее.

Когда ты читаешь, любимый, пойми,

жизнь под разными соусами.

Вишня с цветами запомненными

диким цветением вольной весны.

Или разносится запах смородин,

мякоть плодов для ликера подходит.

Любовь обычно уступает цветам.

Переписками, огрызками, недосказанными фразами,

жалко, что, поддавшись тебе, я теряю все и сразу.

Я самое нелепое в мире существо с тобой.

Но остудив весенний цвет бессвязное молчит гурьбой,

как коллективом хохмачей, где каждый в общем-то немой.

И празднику не может быть ни места здесь, ни времени,

их окрестят, слова такие, поколенья бременем.

С придыханием, самыми безмозглыми словами я отдаю тебе сексуальную энергию,

с опущенными плечами рассыпаю обещания, нечаянно, нечаянно, мне не хватает тебя стихотворению.

Помоги не напевая, а как ты можешь по-поэтически,

и я напишу тебя желая, тебя желая, как самая родная тебе и близкая.

Напиток бронхоальвеолярный,

воды, погружающей нас в малярню –

перемаранную дегтем Аню,

перемаранного Мишу парня –

океана, это стихотворение антисанитарное.

Горланю поток непопулярный.

Вообрази себе самый сексуальный Солярис

и нейтронной звезды наклонную ось, в пульсаре

страх, что его примут за светляка,

а он на самом деле как ты, черный виварий,

вращающийся и замыкающийся в себе.

В космос ничего не собрали,

и на дно океана нас опускали голыми

уютно, уютно ничего не иметь при себе,

только я на тебе как баклажанная кожура

с зеленью базилика в глазах.

И тебе приятно сжимать мою грудь в руках,

нащупывать меня спотыкаясь о неловкость,

полоскать свой нож в моей полости

и впиваться до конца в обитель скромности.

Сверстники наши звезды,

ты кривой нож морозный.

Левая рука знает, что делает правая,

правая мою спину нагибает,

левая рукой за волосы тянет, размазывает помаду губ,

и облизав соль кожи ты мне говоришь: «Помогу».

Перенесусь, используя прием магов в твою судьбу.

Ты меня е бешь, я тебя зову, когда кончаю, так когда-нибудь пусть.

Пыль дорог

ночь сплошная гнала.

Дорога нездешняя,

я тебя за плечо обнимала,

тускнел спидвей,

в темноте обесцветясь,

кровь сочилась в бинтовом компрессе.

Мы нежность по дороге всю растратили,

но мы не ссорились и каждый раз нежнее ладили.

Я тебя нашла, когда закончился весь ток в богоискателе.

Мы малярийно целовались, давились бедрами и в Мозамбике лихорадили.

Могли не спать ночами напролет,

смотреть друг другу в рот

и осторожно как мозамбикцы,

как лани бежать до приграничных пунктов

от распиаренного мира, что не снится.

Думали, что это будет длиться.

Но ты слабый, такой слабый, слабый, слабый.

И я не удержу тебя, ошейник мой тяжелый и так явно рабий.

И я не удержу тебя, над нами издевается луна, большая лампа.

Но я люблю тебя, люблю, люблю, люблю, пусть будет еще миг тихонько, плавно.

Исла уснула.

Ей снились странные сны.

Грим появлялся в волнах, но все не равны,

в самом высоком гребне, в короне войны.

Арки гигантские, все океана сыны.

День чаепития,

у Одичалых слышны

в звоне посуды всхлипы из кипятка,

пара и в чашки струится река.

В первую чашку золота водопад,

в чашку вторую синих сапфиров моря,

в третью чашку орнаментальный мотив

словно земля из ментола and tinniest mint leaf

fell on the top, и кругами сомнение пошло...

Выпей из каждой, тогда ты узнаешь звало

в этот момент и давно полегло

войско, а их черепа – чашки, им нету числа.

Как же вы пьете без каплей кровинок цветы?

Чай не цветочный, Мишенька, знаешь ли,

что будет с нами, если из каждой отпить?

Слушай же сказку.

Грим начинает молить

или молиться, мое дилетантство простить,

чтобы на каждом листочке высвечен жизни секрет.

Это чай правды, скольких будешь лет,

если внутри твоей кости зеленый скелет?

Оро, Аббат и другие, их нет, they are all dead.

So, I was tied и связали зеленым листом,

он сказал: "I am not dying" потом...

Проснулся за ночь знаменитым,

прославленным под проливным дождем софитов.

Эллипсоидные рефлекторы прибиты

и направляют свет на то, что было до сих пор сердитым.

Посмотрите какой я в освещении других

коммуникабельный, как тени, что доселе были глубоки

расправились, рассеялись чередованием тоски

и, думать надо, временем и переулками с растениями зги.

Но мне не надо других,

мне надо с теми, кто руку протянул, когда здесь не было совсем растений,

и сердца поутру той магнитудой землетрясений,

что переждать нельзя и победить нельзя.

Свищев был здесь, теперь мой самый сильный гений.

О, Мишенька,

о, Мишенька,

я не в лесу его оставила, ребеночка нашего.

Я соорудила ему перинку из самого мягкого пуха лебяжьего.

Произносила забытые слова молитвы у его шалашика,

где его никто не найдет, срубленные стволы у монастыря монашеского

и хворост такой, что охапкой свяжете

и можно разжечь костер, я за ним ухаживала,

собирала, и даже имя ему дала, тобой неназвавшего

любила всем сердцем и охраняла от происходящего несуществовавшего.

Он уже вырос, влюбился, и ушел от тебя, его не читавшего,

и я не выносила горя между нами возникавшего,

как гора синеватая, как хотите, так и будет, по-вашему.

Мытарится душа и крест горит на санитаре,

а в этом морге надоело умирать, поехали в сафари, парень?

На мотоцикле, потасовка диких львов и львиц, кошаре

с такими острыми зубами надо жить, но это комментарий...

Я усталая после работы и в воздухе так сильно парит.

А лев ей говорит: «Не двигаться тому, кто на вершок

от сахарной пустыни или треснет позвонок».

А ее голосок говорит: «Лети, лети лепесток и забудь мой адресок».

А лев ей говорит: «Француженка что ли?

Здесь с энтузиазмом разгрызают, без базара,

в разрешенных местах туристов и я поспею

сделать работу чисто, у ты шкода».

А она: «Я на каникулы приеду с чемоданчиком, душистым сеном и вообще я лошадка норовистая,

игрушечная, резвая и все будет очень быстро».

«Воображение у тебя резвое».

«Да нет, все настоящее, лифчик протек от дождя,

очеловечить меня уже совсем нельзя,

я не могу сдвинуться с места, так хочу тебя здесь,

задери маечку до носа, я ношу все такое красивое, прелесть...»

Я сейчас пишу салат, но хочу быть крепко сжатой, а стишки мои тебя насмешат.

Набираю воздух в легкие, ты прости меня, солдат.

Ну и меня отторгли,

я не печалюсь тем,

невидимых риторик,

нью-йоркских новых тем,

и всякий бред заморский...

Давай на пляже в семь?

Ты встретишь на крови

намешанный закат

и горизонт антимагнитный?

Да, звезды не спешат,

а разгоняются с прискоком даже,

как будто каждая ключом бренчать в кармане будет,

и мы не трусим.

И я красива как Мерлин Монро,

ты понимаешь?

А ты как будто не ушел на фронт.

И убираешь мне волосы с лица

ветром нанесенные, растрепанные,

а я все убираю твою руку, не надо меня трогать, мы истребленные,

нас вовсе нет, мы приспосабливаемся к разлуке

и перетекаем друг к другу бумажными корабликами, но я не хочу все эти муки.

И руки твои не хочу,

молчи, крепыш,

хочу как будто я кокетливее,

а ты прикованный апоплексическим ударом и неподвижный,

а дальше снова мчишься, мы мчимся,

и друг друга ловим мышцы,

и ты долбишься, громоздишься,

а я как чайка, что давно ни в чьей не в стае.

Мы любимся так долго и угасаем.

– Ты будешь объяснять свою правду?

– Последняя декада выдалась особенно холодной,

деревья и животные погибали закоченевая,

зябли водоемы и рыба застывала наплаву,

птицы обледеневали налету,

волосы обледеневали, примерзая к лицу.

Скажете вы, намокает, и тут же град сыпался в траву.

Исла, я не первый век на свете живу,

проклятье прекратится, когда

первоначальное хищение свершится снова

и тогда, когда влюбятся сильнее силы слова.

Не вернутся туда, где нет дома,

похищая себя у секунд торможением трясомых.

– Плохо, это все плохо кончится...

Грим, мы обрекаем себя на одиночество,

я слушаю тебя и повинуюсь, суровость, бестолковость моя prophecy,

а ты, скорее всего прав.

Желаешь смерти, смерти себя дав,

и возрождаешься над всеми снова встав.

Я могу войти?

– Ну что же ты стоишь за дверью?

– Боюсь застать тебя вот так...

– В общих чертах?

– С гулькой, простоволосая, без маски

соблазнительницы из сказки.

Ты ведь пришел, чтобы меня понять и защищать,

но... что-то изменилось,

ты... то, что ты узнал, ты захотел реализовать,

и обожать, и воспитать, а это меняет дело...

Я не хочу ни разу умирать...

– Исла, не бойся, бояться поздно, нас солнце глазом мерит,

имеющих заслугу в тех потерях,

огни не называют,

но солнцу имя дали,

оно ведь тоже умирает.

Прилегли к земле умирать,

потом отряхнулись и пошли дальше жизнью рисковать.

Основной ингредиент

в коктейле с названием жизнь

не видеть ничего в пустом лганье,

а, если видишь, ко мне прижмись.

Лучше смотреть сериалы аниме,

аудиовизуальный низ,

чем читать, что пишут обо мне и тебе

«поэты с именем», изумись.

Даже слушать не хочу о том,

что вся их жизнь превратилась в сплошной дурдом,

я живу самой простой из инъекций,

смеси любви и надежды молекул,

безвкусицы с корректной идеологии эклектикой.

К сюрреализму близкой,

но ясной и очень чистой,

наполненной водицей миской,

но, а теперь, меня замызгай.

Я вся такая мадмуазель, кружевной лифчик, со шляпки спадает вуаль.

А мир невесомый, обыкновенный, и смыслы бессмысленно искать.

Трусики давно в твоем кулаке, и я прикрываю треугольник ладошками,

ничего нет, у тебя много шерсти :-)

За окном, наверное, зима,

но ты горячий в своем норд-весте,

и налегаешь на меня, напалмом раздвигая колени,

загибая руки упорно, твердокаменно,

это настойчивость, а не предложение.

Мне нравится твое мужество,

и мы соединенные, лишенные всех прав и никуда не приглашенные.

И мы влюбленные, слегка воображенные, наверное, обнаженные,

но мы с тобой везенные, люби во все места.

А это май, ушел апрель, и я всю зиму опять проспала

с медведем в берлоге и синяя ель нам сыпала с жестью слова.

Но мы влюбленные, никем не оцененные, никем не повторенные.

Мы поманенные, такой красивый мальчик, мой Мишка искаженный, мой.

Факел воткнули в дырку от сучка на борту.

Рассказывали истории про обезумевшего упыря.

Если поссать, то вон угол, доставай свою дуду.

Все, что в мире случается магическое, происходит не зря.

– Будет стоить очень дорого, тварь либо убьем, либо будем сосать лапу.

Голова порядком разболелась, Бетач пошел вразнос.

До ветру ходила, луной любовалась с папой.

А Бетач как будто ничего не слышит, просто прирос.

Я и не пытаюсь вас примирить, это ваши дела мужские.

В ночлежку не пущу, маслянистую тряпицу не распалю.

Сами разбирайтесь, вы очень крутые и очень крутые.

Я не гоняюсь за вампирами как будто кровь люблю.

И сдалась ему моя история как пахучая рыбина!

Сначала предал, потом предал вдвойне, потом предал в третий раз.

Витя жив-здоров, Миша жив-здоров, я смотрю на синее море.

По разным причинам… Паруса раздувают, паруса атлас,

но я не вернусь в то плаванье в общественной бане, такой час…

Леди Снежана ждет Мишутку одна и наполняет чистую, чистую ванну.

Сдаю назад,

за мной Токио город,

где вырубали

боксеров в дым.

Мешать не стану,

я не умею

руку баюкать

и в жалости

струится кровь, но это не зло.

С гримасой боли? Гримасу смягчим.

Немного пушистого, белого снега

и будет все внеземным.

Мы не поговорим,

оно и так пройдет,

перчатку урони

и получи в живот

из ширинки ширинк

как мусоропровод...

Весь мир одни подлецы,

у нас японский восход.

Я предстаю перед ним,

он стоит как солдат.

Я кикбоксера рука,

у него автомат.

Я трава-мурава,

он зеленке не рад.

Умереть, не дышать,

он: «Надень свитера».

Его автомат мой бокс перевесит.

Он поэт маргинал престижных профессий,

и кофейник четвертый покруче магнезий,

но, признаюсь, не лечит в любовном компрессе.

Я не поспею

явиться к апрелю

с пассажиропотоком

галактик рассеянных, а тут зима.

И я болею.

В любви не ною,

переболею

как оспой лицом,

начну крошиться, привитая сном

начну разлагаться, и нет меня боле.

Он не со мной, он не со мной!

Когда не свирепствует сердце,

когда все продумано волей,

даром не надо мне бегства

синим космическим морем.

Маститая строка, маститая,

знаменитая, полузабытая,

густая масса словесных мастик.

А я читала до того, как ты возник!

На взаимность намекни, всем бесимый,

лоб от пота промокни, всем служимый,

и тихонько подтолкни, мной журимый,

за ту дверь, и мы одни. Лес стелимый

над лугами травянистыми, полями,

индианки чернобровой, да орлами

с белоснежными, как смерть ее, глазами.

Разрезаются сердца любви ножами.

Мы сцепляемся вообще оцепенея,

дескать, дерзость, ум в хлыще, в подтеках шея.

Ты находишь пульс во мне, а я умею

слишком сложно и легко, амбициозный некролог, стихи, психея.

Такого не было здесь неба, ни седьмого,

ни до безумства злого знамя боевого.

От ожидания сна полугодового,

отверстия для скважин бурового.

Твой стол стоит продолговатый,

состоящий из черного и серого,

вздрогнувшего под сиянием луны дерева.

И ты стоишь к вечеру малость поддатый,

уставший от целого дня одурелого,

белое белье мое хочешь порвать, эзотерика.

Мистицизм в новой версии, да.

Уникальность Каббалы обнаруживается, когда человек входит в нее.

Дождь капает со знанием литературоведа,

овладевая умом, смерть всегда была музой бреда,

без нее философии не существовало, а духовности было мало.

Я не люблю смерть,

понимаю ее в виде реинкарнации, аналитического понятия начала

и закругления в новом витке, еще одна дождинка прозвучала.

Если ты не напишешь мне новые слова, у меня не будет материала.

Эльфийка общепризнанная норма скандала.

Я расстегиваю твою ширинку, срываю рубашку,

продолжай фактически, чтобы немного пострадала,

взгляд нахальный и кокетливый, ты просишь, чтобы пососала.

Как бы ты ни исчез раньше меня, я делаю очень приятно,

остальному миру не понять как позу поменять,

входи напугая, поступая, – ты такая тесная моя родная, –

эльфийка поманит тебя в покои замка, покупаемого трудом,

размещайся, ты такой большой и грузный, как я люблю при том.

Ночной свет и дождь барабанит за окном.

И отбивайся, если сможешь, от моих ломанных стрел, я поцарапаю и поцелую, будет тепло.

Твоя любовь выглядит неубедительно…

Снимаю рацию с бедра, готовлюсь говорить медлительно,

ты скорчился на диване в лобби,

как какой-то подросток,

укравший пятидолларовую купюру с подноса

для типов, выгрыз ногти омерзительно,

натер волдырь воспалительно,

прыщавая физиономия.

Я могу уйти, но что-то меня задерживает.

Ты придумаешь, что-то похуже, чтобы проявить свой деспотичный патриархат,

или мне придется иметь дело с мальчуганом?

А картина выглядит уморительной.

Мне нравятся сильные мужчины с праведным гневом.

Ты достаешь свою рацию

и укоризненно качая головой отвечаешь,

мол мои часы остановились,

милитаристский кемпинг разбит на десятом этаже,

там уже расположились бандиты, позвоню в полицию оттуда,

черный седан припаркуй, простуда,

очки, платок скрывает лицо, моя девочка плоскогрудая.

– Я не плоскогрудая!

Очень даже нежная и аппетитная,

кутаюсь в платок и поднимаюсь.

Цикута.

И в номере,

ты как будто оправдываясь,

– я кончу очень быстро,

как кулак бьет посуду.

– Нет, погоди…

– Нет, побыстрее,

я заслуживаю сочувствия,

мои часы остановились, я буду кончать как подросток, лампочка в номере тусклая.

И сквозь стиснутые зубы говоришь «на колени»,

еще мгновение и я выполняю твои повеления,

а фуражка на беспорядочных локонах,

в распухших губах твой член.

– Тобой займется полиция.

Трусики под юбкой, чулочки с маргаритками, желтые трусики, как тебе такое поведение?

Мне очень нравится светло-желтый цвет на слегка загорелой коже.

Шаги по лестнице, за нами пришли, стук в дверь,

сильное перевозбуждение,

я всхлипываю, когда ты покусываешь мне грудь,

больно,

ладно, растирай меня между своими ладонями, я вышлю кое-что на рассмотрение

после твоего стихотворения.

Обкуриваюсь по обыкновению

с моим единственным другом,

с моим единственным другом,

который потом меня разденет.

К границам расширению,

вен, территорий дорог всех мегаполисов,

устремляющихся вдаль от нас,

внешний край невежества,

ритма бешенного,

мы в лесу на опушке,

повинны только в том, что шепнувшие

друг другу о любви,

в пропасть рванувшие,

оказались по реке плывущие,

а потом на опушке сидящие.

Но разговаривать не перестающие.

Я жалка, как мочалка.

Весь день меня кидало

и ноги подкашиваются.

Дозу мне, дозу стихов,

электронной музыки,

чтобы крепко парализовало и увело от всего.

Я хочу спать, я не хочу садиста босса,

весь день за спиной стояла, ожидая моего голоса,

переутомилась и поздно меня переучивать, уймись,

Сара, я умнее тебя и буду молчать, избегая вопросов.

Эта грампластинка умеет крутиться сама по себе

наслаждаясь и зная каждую ноту сингла.

А завтра я бегу уличные бега.

Я спать хочу, больше ничего не хочу.

Море, пальмы, песок, я кубинка.

Миша, ты знаешь, что все неодинаковое,

стой и помалкивай, как шхуна заякоренная

у моего берега,

направимся в путешествие,

когда раковина распахнется расплакавшаяся жемчугом,

а пока тишина вакуумная.

Неделя прошла, и в интерлюдии

между шоу кошмарным и словоблудием

выходных, облекаю в слова

инфузорию, инфузорию простейшего животного,

такого как я,

мою теорию, мою историю ты знаешь,

и сможешь увидеть меня.

От амебы до человека и обратно,

любующегося собой приятным.

Но, если мы не будем любоваться собой

то, кто будет, кто будет?

И, если я не расскажу тебе в каком виде ты взят

то, кто будет, кто будет?

А ты взят из воды, как маленький рачок,

и я помогла тебе стать большим, чтобы написать еще стишок.

Рачок набирается ума, твердый снаружи, а внутри мягкий,

не журавли здесь, не синицы,

а с нависающим над ними океаном простые и ранимые,

но нету людям микроскопа, а на музыку влияет, мой любимый,

нет, не глории и не теории, а тот томимый

мега тоннами воды, спасибо, что ты написал мне, ты.

Узнавший тигр измотан был,

ну а под вечер стих.

Только детей луны не бил,

растивший как своих.

У, тебя соблазнили, ливень?
Мой голос звучал пискливей,
когда ты раз пришел и сказал: «Это все,
а других в миг распустили».

У, тебе полечили бивни?
Стихами иллюстративно.
Когда ты долго мел, что меня изобрел,
и с тех пор мы все разделили.

Что пишу? Ничего не пишу,

для себя и для тебя в сердце сквожу,

русина щель, где там Бунин, вообще?

Не имеет все значения, кроме речей.

Мне неловко, а почему я не знаю сама.

Хочешь, буду девушкой голландской в деревянных башмачках?

В Нидерландах называются кломпы,

памятный подарок для твоей старинной помпы,

из тополя для повседневного

использования, я мечусь невысоко,

а в самую твою мечту,

горящее сердце, погоди еще тут.

Я не знаю сама, но позволяя себя соблазнить

ты в зимнем холоде научишься ходить

в подбитых на снегу,

соломка вся моя,

как будто в них цветы и с февралями достоят.

Но не будем о грустном, сегодня по обыкновению карнавал,

и раз уж голландская тематика, ты одеваешься по-солдатски, и встречаешь меня…

Ясно???

Я пошутила, я не твой генерал, я девушка-садовница, крестьянка и предохраняю твою ногу от травм.

Пустите постояльца, у него внутри горит.

Что вульгарное растает от свечи фитиль на сале?

И расплавлено горючее,

да я тебя не мучаю, и век-то электричества…

Какой ты весь в оскале красивый, и в запале…

Раздеваюсь примерно, осторожно и нелицемерно –

убери клюв!!! – еще не время для инферно.

А потом ты в меня входишь, я Онтарио,

я как озеро под лунностью фонарика,

и пытаюсь по-голландски выговаривать

под твоей песенкой народной и комаринской.

Слонами по ее диагоналям

два фланга оголяя по краям (М. С.)

У военнопленных мнение не стоит цента,

нету привилегий, ранец тяжелее цепи.

Достойно дело той войны, но жизнь бесценна.

Рискуй, как только дам тебе сигнал и утром стебель.

Стебель перекрестный, по диагонали креп,

куполом небесным ты накрыт и верно слеп,

колокол толокся с языком в коллизии.

Как тебе такой со мной одной паблисити?

Я погибаю, так и ты погибай, понедельник мизерной хламидии.

Я погибаю, так и ты погибай, попробуй, высиди в пассивности.