Киллмартины. Часть 1

# Киллмартины

### Глава 1.

### Семья Киллмартинов прибывает в Лондон

Карета скрипела на ухабах, выбивая из пассажиров остатки терпения. Снаружи клубился серый туман — тот самый, о котором так много писали в модных романах, но который в реальности больше пах сыростью и копотью, чем загадкой.

Элеонора Киллмартин сидела у окна, сжимая руки в перчатках на коленях. Её глаза — добрые, усталые — перебегали от одного ребёнка к другому. Хотя… детьми их можно было назвать лишь по привычке.

— Вон там, — Артур Киллмартин кивнул в сторону тёмных зданий, проглядывающих сквозь туман. — Наш новый дом.

— “Дом”, — съязвила Каролина. — Развалина с привидениями, скорее всего.

— Каролина, прошу, — мягко одёрнула её мать.

Каролина закатила глаза, но промолчала.

В углу сидел Николас, лениво крутящий трость в руках. На его лице не было ни волнения, ни ожидания. Он давно считал, что семейные дела — не его забота. За окном могла рушиться империя — ему было всё равно, если в другой стороне Лондона его ждали новые любовные приключения.

Марианна прижимала к груди дорожный саквояж и смотрела в окно с тревогой, словно предчувствовала, что прибытие в город обернётся не только балами и брачными предложениями, но и чем-то куда более серьезным.

Кэтрин сидела молча, сдерживая раздражение. Она была слишком горда, чтобы жаловаться на затёкшие ноги или пыль в волосах, но каждый её взгляд, каждое скованное движение говорили: она прибыла сюда не для балагана. Она приехала за чем-то большим.

Карета тряхнулась сильнее, когда они свернули на брусчатую дорогу.

— Добро пожаловать в Лондон, — холодно произнёс Артур.

Карета, скрипя, остановилась у массивных ворот.

Дом на Найтсбридж оказался угрюмым трехэтажным особняком из тёмного кирпича. Стены потемнели от дождей, штукатурка местами осыпалась, а кованые перила лестницы покрылись ржавчиной. Над крыльцом висела старая латунная табличка, едва различимая в сером свете пасмурного утра.

Каролина первой выскочила из кареты. Её платье из дорожной шерсти запылилось, подол был забрызган грязью. Она откинула спутанные тёмные волосы назад и с вызовом оглядела фасад здания.

— Если это и есть “новый рассвет” семьи Киллмартинов, то мне жаль нас всех, — бросила она, не скрывая насмешки.

Изабелла аккуратно спустилась следом, придерживая юбку. На ней было скромное синее платье с застиранным кружевным воротничком. Девочка молчала, но её прищуренный взгляд бегло осматривал крыльцо, окна, крышу, будто запоминая слабые места нового дома.

Элеонора вышла последней, поправляя простую накидку. Её платье цвета бурого вина выглядело сдержанно, но в каждой складке ткани чувствовалась забота о приличиях, даже в нищете.

Николас неторопливо спрыгнул с подножки, небрежно крутя в руках трость. Его короткий тёмный плащ был расстёгнут, словно ему было наплевать на сырой лондонский ветер.

— Надеюсь, внутри не хуже, чем снаружи, — лениво бросил он, даже не удостоив особняк серьёзного взгляда.

Артур, отец семейства, тяжело опершись на трость, подошёл к воротам. Старый железный замок заскрипел, когда он повернул ключ.

— Добро пожаловать домой, — сказал он хрипло.

За воротами открывался небольшой двор, замусоренный опавшими листьями и грязью. Вдоль стены стояли разбитые горшки, из которых торчали сухие ветки. Каменные ступени, ведущие к массивной дубовой двери, были неровными и скользкими.

Джонатан стоял у старого каменного порога и смотрел на тусклый холл, ощущая, как внутри поднимается тяжесть.

Когда-то их дом был совсем другим — просторное родовое поместье на юге, окружённое садами. Летние балы, охота, уважаемые гости… Всё это казалось другой жизнью.

Отец тогда был ещё сильным. Уважение, которым его окружали, казалось вечным.

Но пришла война. Потом — плохие сделки, предательство друзей, которые повернулись спиной, когда дела пошли ко дну.

Поместье пришлось продать. Всё, что осталось Киллмартинам — это этот старый лондонский дом, давно заброшенный дальними родственниками.

И теперь их надежды цеплялись за трухлявые стены и застывший воздух прошлого.

### Глава 2

Дверь заскрипела, когда Артур толкнул её плечом. Внутри было темно, как в погребе.

Элеонора сразу нащупала медную лампу у стены, но та не сразу зажглась — фитиль сгнил, масло почти высохло.

Каролина шагнула внутрь и тут же закашлялась.

— Здесь воняет, как в уличной харчевне, — огрызнулась она — Если я умру от чахотки, виноваты будете вы.

— Если ты умрёшь, — сказал Джонатан, закрывая за ней дверь, — это будет заслугой твоего характера, а не плесени.

Каролина вспыхнула, но промолчала.

Они медленно поднимались по лестнице. Ступени скрипели, как старческий хребет.

На стенах — тёмные портреты: предки, глядящие с упрёком, будто осуждали своих потомков за падение.

— Слишком много глаз, — шепнула Изабелла, идя рядом с матерью. — И все — злые.

— Это просто картины, милая, — улыбнулась Элеонора и сжала её руку.

Они прошли по коридору. Одна за другой открывались комнаты — пустые, запылённые, но ещё хранящие отпечатки прежней роскоши.

Где-то осталась мебель: тяжёлые шкафы с инкрустацией, потертые кресла с потемневшим бархатом, зеркало в раме с потускневшим серебрением.

— Эта будет моя, — без приглашения заявила Кэтрин, открыв дверь в комнату с высоким потолком и видом на улицу.

— Светлая. Угол. Если кто-то против — спорьте. Но проиграете.

— Никто не спорит, — пожал плечами Джонатан. — Я беру ту, где крыша не течёт.

— Тогда ты спишь в погребе, — бросил Николас и с усмешкой исчез в соседней комнате.

Каролина открыла следующую дверь, посмотрела — и тут же захлопнула.

— Я не буду здесь жить. Эта комната — проклята.

— Она пустая, — спокойно ответила мать.

— Она мертвая. Я слышала, как пол застонал, когда я вошла.

— Пол застонал, потому что ты топаешь, как лошадь, — буркнула Марианна и прошла мимо.

Каролина вскинулась:

— Скажи это ещё раз.

— Пожалуйста, хватит, — устало проговорила Элеонора.

— Все выбрали комнаты? - раздался голос Артура снизу

— Почти, — крикнула Элеонора.

— Одна осталась.

— Значит, она — твоя, — коротко бросил он.

Позже, когда сумерки легли на город, они собрались в гостиной.

Огонь в камине был слабым, дрова — сырыми.

Скатерти не было. Стол стоял голый, с пятнами старого вина и ожогами от свечей.

Ужин — хлеб, сыр, запечённая курица. Готовила Мэгги- единственная, оставшаяся в доме, прислуга. Она работала здесь еще со времен прежних хозяев, а когда дом опустел, ей позволили остаться и приглядывать за особняком.

Все ели в тишине. Каждый — наедине со своими мыслями.

Всеобщее молчание прервала Марианна:

— Мы будем приглашены куда-нибудь? В общество?

Элеонора улыбнулась, но её глаза остались грустными:

— Если не пригласят — мы сами найдём способ показаться.

Артур поднял бокал с вином.

— Мы вернем дому бывшее величие и у меня даже присутствуют планы, как это сделать.

### Глава 3

Прошло два дня. Лондон всё так же был серым, промозглым и шумным. Внутри особняка Киллмартинов кипела жизнь: были наняты с десяток слуг, которые сразу взялись за работу и уже скоро дом обещал расцвести уютом.

Элеонора сидела за старым письменным столом в библиотеке, склонившись над письмами. Она перебирала старые связи, имена, попытки вспомнить, кто из старых знакомых мог бы ещё не отвернуться.

— Леди Рэдгрейв, — произнесла она вслух, не глядя. — Она должна помнить меня. Мы сидели рядом на балу у графини Грейсон.

Джонатан стоял у окна.

— Если она тебя и помнит, мама, то вряд ли захочет нас видеть.

— Иногда воспоминания теплее, чем сегодняшние люди, — спокойно ответила Элеонора запечатывая письмо. — А другого шанса у нас нет.

Вечером пришёл курьер с письмом. Печать была старая, красный воск треснул. На конверте — витиеватый почерк:

«Семье Киллмартин.

Я с радостью приглашаю вас на закрытый приём завтра вечером.

— леди Рэдгрейв.»

Каролина прочитала письмо и скривилась:

— Приём у дамы, которая родилась до Потопа. Великолепно.

— Можно я устрою им фейерверк?

— Ты устроишь себе одиночество, — отрезала Кэтрин.

— И платье приведи в порядок. Мы всё ещё Киллмартины, не уличные актёры.

Вечер перед приёмом стал борьбой. Платья доставали из сундуков, перешивали, штопали. Марианна час сидела у камина, выправляя воротник. Изабелла наколола себе палец, пытаясь пришить оборку, но не пожаловалась, закусила губу и продолжила.

Николас появился лишь под вечер.

На нём был тёмный костюм, который он вытащил из неизвестных глубин своего багажа.

Он выглядел чересчур хорошо.

— Где ты был? — спросил Джонатан.

— Вдохновлялся, — ответил Николас, усмехнувшись. — Лондон полон талантливых женщин.

— И скандалов, — бросила Кэтрин. — Не хватало только, чтобы ты устроил нам ещё один.

— Когда устрою — вы точно об этом услышите, — подмигнул он и ушёл.

⸻

Карета тронулась ровно в восемь.

Все сидели молча. Даже Каролина в этот раз не ругалась, не язвила. Просто смотрела в окно.

На ней было тёмно-синее платье сестры, немного великоватое в плечах. Она его ненавидела.

Кэтрин внешне выглядела спокойно, но внутри пролетали сотни мыслей. Она прекрасно понимала, что ей осталось не так много времени, чтобы сделать хорошую партию. Ей уже 22 и конкурировать с молоденькими девицами становится всё сложнее. Да еще и отсутствие стоящего приданого...

Марианна поправляла перчатки, будто от этого зависела её судьба.

Изабелла молчала, как всегда. Но в её глазах горел интерес. Обычно столь молодых особ (ей недавно исполнилось 14 лет), не берут на официальные приемы и балы. Но в этот мать позволила ей поехать, так как мероприятие планировалось закрытое.

Элеонора держала ровную осанку. В молодости именно величественная осанка выгодно выделяла её от остальных дебютанток. Платье её отстало от моды на добрых полвека, что и не удивительно, учитывая жизнь в глубинке Англии и последующую бедность.

— Что бы ни случилось, — сказала она, — вы ведёте себя достойно. Честь семьи должна быть превыше всего.

Карета подъехала к дому Рэдгрейвов. Свет из окон бил золотом в туман. У входа стояли лакеи в ливреях.

— Голову выше, — сказала Элеонора. — Нас не простят за слабость.

### Глава 4

Вестибюль особняка Рэдгрейвов был залит тёплым светом.

На стенах — тяжёлые зеркала в золочёных рамах, над ними — хрустальные люстры, от которых веяло тем же, чем от самой хозяйки: изящество с налётом вечности.

Лакеи приняли верхнюю одежду, никто не задержал взгляд, никто не поздоровался. Словно они — тени.

— Мама, ты уверена, что нас пригласили? — прошептала Каролина, когда их провели в зал.

— Нас пригласили из долга, — отозвалась Кэтрин. — Не из желания.

Гости уже начали собираться. Мужчины в камзолах и сюртуках, женщины — в платьях с корсетами, сверкающих, как витражи.

Киллмартины выделялись. Но не тем, чем хотелось бы.

Элеонора подошла к Леди Рэдгрейв. Та стояла у камина, в бледно-сиреневом платье с высоким воротником и выцветшими, но дорогими бриллиантами на запястьях.

— Леди Рэдгрейв, — Элеонора склонила голову. — Благодарю за приглашение.

— Элеонора. Всё-таки решились вернуться в Лондон, — голос старой леди был тонким, как серебряный нож. — Надеюсь, город будет к вам не слишком жесток.

— Надежда — это всё, что у нас осталось, — мягко ответила Элеонора.

Рядом стоял высокий седой мужчина. Его взгляд скользнул по Кэтрин — не как по девушке, а как по товару.

— Это одна из ваших дочерей? — спросил он.

— Да, — кивнула Элеонора. — Кэтрин. Она…

— Очень похожа на вас, — перебил он.

Кэтрин выдержала его взгляд. Ни поклона, ни улыбки. Только лёгкий кивок. Мужчина отступил первым.

Слово за словом, улыбка за улыбкой — Киллмартины начали медленно втягиваться в водоворот вечерней игры.

Николас исчез первым. Он сказал лишь:

— Я найду себе занятие поинтереснее, чем слушать про старинный фарфор.

Каролина шла по залу, словно через минное поле. Она бросала взгляды налево и направо, при этом ни один не был дружелюбным. Один юноша попытался к ней подойти, но она ответила фразой:

— Если ты начал разговор только из-за жалости, можешь его закончить.

Юноша, растерянно покраснев, отступил.

Кэтрин держалась рядом с матерью, но её взгляд то и дело выхватывал людей в углах, на лестнице, у рояля.

Они шептались. О них. О семье.

«Без приданого», «продали поместье», «долги», «какое падение».

— Прости, — сказала Кэтрин Элеоноре. — Мне нужно на воздух.

— Будь осторожна, — кивнула мать, но не остановила.

Марианна же стояла у стола с напитками. Она не брала бокалов, просто стояла, глядя в зал.

К ней подошёл мужчина — среднего роста,с умными глазами и круглыми очками в серебряной оправе.

— Вам не по себе, мисс? — спросил он тихо.

— Я… я не привыкла к подобным вечерам, — ответила она.

— Признаться, я тоже не частый гость на подобных мероприятиях. Если позволите я стану вашей компанией на этот вечер . Я — доктор Бенджамин Роу.

— Марианна, — прошептала она.

Они говорили почти шёпотом. Ни один из них не заметил, как на них смотрит Каролина — прищурившись, изучающе.

— Интересно, — сказала она сама себе. — Наша Марианна. Кто бы мог подумать.

В этот момент в центре зала кто-то громко рассмеялся:

— Я слышал, что они теперь живут в старом доме на Найтсбридж. От поместья осталась только пыль и воспоминания.

Громкий смех — несколько лиц обернулись.

Джонатан подошёл ближе, лицо его стало каменным.

— Вы говорите о моей семье? — спросил он ровно.

— А разве я ошибся?

Джонатан сжал кулаки. На секунду — тишина. Затем он резко развернулся и ушёл, оставив мужчину в лёгком замешательстве.

———

Карета каталась по булыжной мостовой с глухим, мерным грохотом. За окнами — та же серая ночь, тот же вездесущий лондонский туман. Но теперь он не пугал. Он просто отражал то, что творилось внутри.

Николас откинулся назад, глядя в потолок кареты. Он и до переезда много раз гостил в Лондоне у своих приятелей и был частым гостем на балах и приемах. Но и он чувствовал, что сегодня они все были не просто чужими. Они были нежеланными.

Рядом Каролина сцепила руки в замок. Она хотела бросить колкость, показать, что ей плевать — но в горле стоял ком.

— Я была хуже всех, — прошептала она вдруг, почти себе. — Словно… они видели каждую складку на подоле и смеялись.

Марианна сидела, сжав в руке носовой платок. Не свой. Ткань ещё хранила запах незнакомого одеколона.

Артур, сидевший напротив, наконец сказал:

— Первый шаг сделан.

— И сразу в грязь, — хрипло произнёс Джонатан, не поднимая взгляда.

Он держался весь вечер, но теперь просто опустил голову и закрыл глаза.

### Глава 5

На следующий день Кэтрин проснулась до рассвета. Она не зажигала свечу. Сидела у окна, в полутьме, и смотрела, как сереет небо. В комнате было холодно, камин давно погас, а слуги только принимались за ежедневную рутину.

Её мысли возвращались к балу. К чужим взглядам. К словам, сказанным шёпотом. К тем, что даже не прозвучали, но чувствовались.

И к одному особенно — к тому, как пожилой аристократ с золотым перстнем смотрел на её, будто прицениваясь. Она сжала кулак.

Стук в дверь — тихий.

— Входи, — сказала она, не поворачиваясь.

Вошёл Джонатан. Лицо у него было мрачное, осунувшееся, как после бессонной ночи.

— Отец хочет говорить, — коротко бросил он. — В библиотеке.

— Что случилось?

— Работа, — усмехнулся Джонатан. — Кажется, мы снова стали пригодными для дела.

⸻

Библиотека встретила их тем же запахом пыли и вина. Артур стоял у стола, опираясь на трость, рядом лежала карта Лондона и список имён.

— Мы больше не можем позволить себе ждать. Если этот дом не начнёт кормить нас — он нас похоронит, — сказал он.

Голос был спокоен, но в нём слышалась жесткость.

— Я откопал старые бумаги, — продолжил Артур. — Мы владеем частью участка вдоль Темзы. Там были склады.

— Они не работают уже лет десять, — заметил Джонатан.

— Именно. И я хочу, чтобы ты это изменил.

— Один?

— С Николасом.

— Это будет непросто. Но если мы запустим хотя бы один склад — это даст капитал.

Джонатан кивнул. Без энтузиазма. Но и без спора. Он уважал отца и понимал, что тот делает всё во благо семьи.

— Что насчёт меня? — спросила Кэтрин.

Отец посмотрел на неё.

— Твоя роль другая. Ты знаешь.

Кэтрин усмехнулась.

—Поймать на крючок лучшего жениха, какого только смогу?

Артур не ответил.

⸻

Элеонора наблюдала за происходящим из тени коридора. Она слышала каждое слово.

Когда дети разошлись, она вошла.

— Ты уверен, что справятся? — спросила она.

— Они должны.

Элеонора подошла ближе. Её взгляд был мягким, но в нём была сталь.

— Я не позволю им упасть ниже. Ни одной из девочек.

— Кэтрин, Марианна, Каролина, даже Изабелла — каждая из них должна выйти замуж лучше, чем я.

— Это — единственный способ спасти имя.

Артур кивнул. Но глаза его были усталы.

⸻

Позже, в саду, Кэтрин встретила Джонатана. Он курил — жест редкий для него.

— Думаешь, выйдет? — спросила она.

— Плевать, — ответил он. — Но если выйдет — это будет не ради отца. Ради нас.

### Глава 6

Солнце уже поднялось, но утро было всё таким же промозглым и серым. Дом начинал шуметь — где-то хлопнула дверь, внизу залаяли собаки, послышались шаги по лестнице. Кэтрин шла по коридору, не спеша. На ней был тёплый шерстяной жакет, поверх светлого домашнего платья. Её осанка и тонкая талия были почти также идеальны, как когда то у её матери. Высокая, с выразительными скулами и тёмными волосами, собранными в аккуратный узел — её нельзя было назвать хрупкой.

Даже когда она молчала, в ней чувствовалась сила.

На кухне Мэгги колдовала над завтраком, но Кэтрин прошла мимо. Сейчас еда была последним, что её интересовало.

В гостиной её ждала мать. Элеонора держала в руках сложенное письмо с сургучной печатью. Взгляд её был спокойным, но губы подрагивали от напряжения.

— От леди Уилмонт, — сказала она. — Видела нас вчера на приеме.

— И?

— У неё племянник. Младший сын герцога Кроуфорда.

— Она хотела бы познакомить его с тобой.

Кэтрин помолчала. Затем спросила:

— На каком приёме?

— Через три дня. Полуофициальный обед. Много дам. Много сравнения.

Кэтрин сжала зубы.

— Прекрасно. Значит, буду витриной.

Элеонора положила руку ей на плечо.

— Ты умная, красивая и отлично держишься в обществе. И потом, ты из знатного рода, не забывай об этом. Я не хочу, чтобы ты просто “вышла замуж”. Я хочу, чтобы ты взяла то, что тебе полагается по праву.

Кэтрин не ожидала таких слов. Она только кивнула.

И вышла молча.

⸻

В это же время, в центре Лондона, Джонатан стоял у обветшалого склада.

Высокий, плечистый, с чуть вьющимися тёмными волосами, аккуратной бородой и вечно нахмуренным лбом, на котором уже проступили первые морщины — он выглядел как человек, которого жизнь пыталась сломать, но не успела. Старший в семье, он всегда чувствовал бремя ответственности на своих плечах и воспитывался с чувством долга за благополучие династии.

Дверь скрипела. Внутри — пустота, пыль и запах гнили. Николас рядом зевал и ковырялся в перчатке.

— Вот это мы и будем восстанавливать? — скривился он.

— Может, сразу подожжём?

— Заткнись и помоги мне разобраться с контрактами, — отрезал Джонатан.

Он вытянул из кармана список — старые поставщики, бывшие арендаторы, имена, которых уже никто не помнил.

— Мы найдём тех, кто ещё жив. И тех, кто готов платить за складское хранение. Всё, что угодно — только не ждать милости судьбы.

Николас наконец перестал смеяться.

— Ты правда веришь, что это поможет?

Джонатан посмотрел на него.

— Нет.

— Но если мы ничего не сделаем, отец умрёт, глядя на обломки своей жизни.

— Я хотя бы попробую.

Это был не пафос. Это был необходимый выбор.

⸻

Вечером Кэтрин сидела в своей комнате. Перед ней — раскрытая шкатулка с украшениями. Почти всё — старьё.

Один кулон когда-то подарил дед. Два кольца — потускнели. Единственная серьга от комплекта, второй давно не было.

— Ты хочешь быть равной им? — спросила она у зеркала.

— Или просто не хочешь быть обузой для семьи?

Она не знала ответа. Но знала, что через три дня она войдёт в комнату, полную богатых дам и холодных улыбок — и никто не должен будет заметить, насколько ей страшно.

⸻

Ночью Джонатан вернулся домой позже всех.

Он был грязный, уставший, но с бумагами подмышкой. Артур сидел у камина и ждал.

— Что узнал?

— Один из старых партнёров всё ещё жив. Пьяница, но помнит, как мы возили древесину.

— Говорит, знает двух клиентов, которые ищут место под хранение.

— Ты договорился?

— Пока только пригрозил, что сожгу его трактир, если не сведет меня с ними.

Они оба молчали. Потом Артур тихо сказал:

— Я горжусь тобой.

— Даже если всё сорвётся — ты не сдался.

Это был редкий момент. Отец им и правда гордился.

### Глава 7

Кэтрин стояла перед зеркалом и смотрела на своё отражение.

На ней было тёмно-изумрудное бархатное платье.

Когда-то оно принадлежало матери — видно по фасону: высокая талия, чуть устаревший вырез, пышные рукава. Бархат выцвел на сгибах, подол был перешит, но ткань всё ещё держала форму — тяжёлую, достойную, упрямую. Как и она сама.

Платье облегало фигуру плотно — слишком плотно.

Талия казалась тоньше, чем была, но бёдра — чуть шире.

Она ощущала, как тяжёлый материал цепляется за каждое движение.

На ней не было ничего откровенного. Но стоило ей поднять подбородок — и зеркало отразило женщину, а не девицу. Женщину, которую нельзя было не заметить.

— Ты пойдёшь туда не ради матери, — сказала она себе — И не ради отца.

— А ради себя.

Она знала: это не про любовь. Это скрытая война.

⸻

Приём проходил в доме леди Уилмонт — женщины с проницательными глазами и очень длинной памятью.

Гостей было не много, но каждая фамилия звучала, как вензель на фамильной табакерке.

Кэтрин вошла в зал с идеально прямой осанкой. Рядом шла Элеонора — спокойно, сдержанно, как будто всё происходящее было их привычной реальностью, а не отчаянной попыткой удержаться на плаву.

Её заметили сразу.

Бархат, свет свечей, высокая причёска — и взгляд, в котором не было страха.

— Мисс Киллмартин?

Голос раздался сбоку. Низкий, бархатный и явно молодой.

Она повернулась.

Перед ней стоял роскошный высокий мужчина, настоящий Апполон. Разве что не с золотыми, а с каштановыми кудрями.

Черный фрак прекрасного качества подчеркивал широкие плечи и стройный торс мужчины. Волосы — чуть светлее каштановых, глаза — серо-голубые и губы... Невероятно чувственные губы. Он не улыбался, не делал лишних жестов. Но смотрел прямо, изучающе.

— Лорд Кроуфорд, — представился он. — Эдвард. Мать просила, чтобы я не забывал о манерах.

Кэтрин поймала себя на мысли, что слишком откровенно разглядывает незнакомца и слегка склонила голову.

— Вы из тех, кто слушается мать?

— Только когда она права.

— А сейчас она права?

— Посмотрим, — сказал он.

На секунду они просто смотрели друг на друга.

И этого оказалось достаточно.

⸻

Позже они стояли у книжного шкафа. Музыка играла негромко. Гости смеялись где-то на фоне. Они почти не касались — только стояли рядом. Но воздух между ними был напряжённее, чем натянутый корсет.

— Вы часто молчите? — спросила она.

— Только когда хочу, чтобы собеседник говорил.

— И что вы хотите услышать?

— Всё, чего вы не говорите другим.

Она чуть улыбнулась.

— Это опасная игра.

— Самая интересная, — ответил он.

Когда она случайно коснулась его руки — он не отдёрнул.

И не ответил движением. Но пальцы у него чуть дрогнули.

Этого было достаточно, чтобы у неё вспыхнули щёки.

Она сделала шаг назад.

— Мне нужно к матери.

Он не остановил её. Только сказал:

— Это не последняя встреча, Кэтрин.

— Я в этом уверен.

⸻

Позже, в своей комнате, она с трудом расстёгивала платье. Бархат, ставший доспехом, теперь казался капканом.

Ткань медленно скользнула по коже, обнажая плечи, грудь, спину.

Она провела ладонью по ключицам — и вдруг вспомнила, как он смотрел на неё.

Без вожделения. Но с чем-то, что было даже опаснее.

С вниманием. С интересом. С вызовом.

Её кожа покрылась мурашками.

Она не знала, что будет дальше.

Но точно знала: началось.

### Глава 8

Прошёл день с приёма у леди Уилмонт.

Но в сознании Кэтрин он будто оставил отпечаток — как ожог.

Она помнила голос. Взгляд. Движение его пальцев, когда они едва коснулись.

Помнила, как тяжело дышала, когда стояла к нему слишком близко.

И как после — не могла заснуть.

⸻

На следующее утро пришло письмо.

Тонкий лист с чётким, немного угловатым почерком:

«Если сегодня у вас нет строгих обязанностей, позвольте мне сопроводить вас на прогулке по Кенсингтонским садам.

С уважением,

Э.К.»

Она прочитала письмо трижды. И всё равно не могла понять:

это приглашение или вызов?

Элеонора, взглянув на конверт, только кивнула.

— Иди.

— Но не забудь, кто ты. И чего стоит твоё “да”.

⸻

Кенсингтонские сады были почти пусты.

Ранний день, холодный воздух, редкие прохожие.

Эдвард ждал у ворот, без сопровождения. На нём был тёмный плащ, перчатки, шляпа в руке.

Он выглядел спокойно, но глаза — цеплялись за неё, как будто проверяли:

пришла ли она сама или её прислали.

— Вы не опоздали, — сказал он. — Я ценю пунктуальность.

— А я — честность, — ответила Кэтрин. — Посмотрим, как сложится прогулка.

Он усмехнулся. Они пошли молча, шаг в шаг.

Дорожка шуршала под ногами. На деревьях — первые признаки весны.

Ничего не говорили. Но молчание не было пустым.

Наконец он сказал:

— Вы не похожи на тех, кто легко поддаётся.

— Я не похожа на тех, кто сдаётся.

Он остановился. Посмотрел прямо.

— Почему вы пришли?

— Потому что вы не сказали “пожалуйста”.

Он медленно выдохнул.

— Вы красивы, Кэтрин.

— Но это даже не половина причины, почему вы мне интересны.

Она чувствовала, как горит кожа на шее.

Он подошёл ближе. На шаг. На полшага.

Её дыхание стало чуть быстрее.

— Скажите “нет”, и я отойду, — прошептал он.

Кэтрин смотрела прямо.

Сердце било в висках.

— Нет, — произнесла она.

Но не сделала ни шага назад.

Он протянул руку. Касание было лёгким — запястья, затем ладони.

Он взял её руку, накрыл своей, провёл пальцами по внутренней стороне.

Она не сжалась.

Но внутри — сжалось всё.

Это было не дозволено. Не уместно. И абсолютно живо.

Он наклонился. Не для поцелуя. Просто ближе. Его дыхание скользнуло по её щеке.

Губы — у самого уха.

— Это не игра, Кэтрин.

— Я не играю.

Он отпустил её руку. Медленно. Как будто что-то отдавал.

⸻

Вечером она сидела на кровати.

Платье уже снято. Шнуровка распущена. Кожа ещё хранила тепло, которое оставили его пальцы.

Она закрыла глаза.

Представила его лицо.

Дыхание.

Прикосновение.

Рука скользнула ниже по шее. Затем — по ключице. Ниже.

Она не думала.

Она просто хотела вспомнить.

Чувствовать.

### Глава 9

Кэтрин не сразу поняла, что просто стоит посреди своей комнаты. Платье надето, волосы уложены, шляпка в руках — но она не выходит.

Сегодня они встречались в галерее, где выставлены картины с умирающими героями и женщинами, глядящими в пустоту. Подходящее место для не-романа.

Наконец, она вышла.

⸻

Эдвард ждал внутри. В чёрном костюме, со светлым шарфом, запаханным под воротник. Он смотрел на картину — морское побоище, где белеет парус среди кровавых брызг.

— Здесь всегда тихо, — сказал он, не оборачиваясь. — Даже смерть здесь красивая.

— А вы часто ищете красоту в смерти?

Он повернулся.

— Только на картинах.

Она не ответила.

Они шли медленно. Галерея была пуста, шаги звучали глухо.

Они остановились перед полотном, где женщина держала в руках письмо — нераспечатанное.

Её взгляд был напряжён и одинок.

— Интересно, она ждёт, что там будут слова любви? — сказал Эдвард.

— Или что там будет прощание, — ответила Кэтрин.

— А вы бы открыли?

Она посмотрела на него.

— Я бы сожгла, не читая.

Он усмехнулся.

— Звучит так, будто вам уже приходилось.

— Не раз, — произнесла она.

— И всё равно рука дрожала.

— С вами хочется быть честным. Но это страшно.- вдруг сказала Кэтрин

— Потому что честность — это как письмо. Открыть — легко. Пережить — сложно.

Эдвард чуть склонил голову.

— Я не из тех, кто кричит над чужими письмами.

— И точно не тот, кто рвёт страницы.

⸻

Джонатан чертыхался, бросая мешки с пыльными бумагами на стол в старом складе. Николас лениво сидел у стены и наблюдал.

— Снова никто не пришёл? — спросил он.

— Все “думают”. Все “передумали”. Все хотят вложений вперёд, — Джонатан злился. — Мы не получим ничего, пока не вложим того, чего у нас нет.

— Тогда, может, стоит перестать держаться за мёртвое?

— Это дело отца. Это его последний шанс доказать, что он не сломался.

— А ты? — спросил Николас.

— Что — я?

— Ты зачем в это влез? Ты не влюблён в склады, Джон. Ты просто ищешь, куда деть свой гнев.

Джонатан резко развернулся.

— А ты, Ник, просто ждёшь, когда кто-то сделает всё за тебя.

На мгновение — молчание.

Потом Николас встал.

— Мы оба бежим. Просто ты бежишь в пыль, а я — в постели. Но никто из нас не идёт вперёд.

Джонатан не ответил. Только сжал кулаки.

⸻

Этим вечером он пришёл домой позже обычного. Элеонора сидела у камина и пыталась шить.

— Как прошло?

— Склад гниёт. Люди гнутся.

— А ты?

Он устало опустился напротив:

— Я не знаю, принесёт ли всё это результат, мама.

Но я хочу, чтобы когда мои сёстры выйдут замуж — их имена не произносили с жалостью.

Хочу, чтобы, когда люди слышали «Киллмартин», у них не было в голосе иронии.

Элеонора молча передала ему чашку.

— Иногда, Джонатан, единственный путь — это идти, даже когда не знаешь, куда.

— А потом уже смотреть, что из этого вышло.

Он держал чашку обеими руками.

И впервые за долгое время — не чувствовал ярости.

Только спокойствие. И что-то новое, ещё не оформленное. Может быть — надежду.

### Глава 10

Кэтрин стояла у окна в своей комнате. За стеклом лондонская серость, в отражении — она сама: распущенные волосы, расстёгнутый корсет, голые плечи. Она думала, как легко было бы сейчас притвориться холодной. Снова надеть контроль, снова спрятаться.

Но не хотела.

Сегодня она увидит его снова.

⸻

Они встретились в оранжерее у друзей семьи Рэдгрейв. Тепло, запах цитрусов и пыльцы. Гостей было мало, и он был один.

— Вы всё чаще оказываетесь там, где тихо, — сказала Кэтрин.

— Там, где вы, — поправил Эдвард.

Она не отводила взгляда. Он подошёл ближе. Слишком близко — по меркам приличия. Но никто не смотрел.

— Сегодня вы другая, — сказал он.

— Какая?

— Меньше защищаетесь.

— Потому что устала прятаться.

Он дотронулся до её руки. Легко, пальцами — у запястья. Пульс отозвался мгновенно. Она не отдёрнула руку. Он провёл ладонью выше — по предплечью. Осторожно. Внимательно.

— Я хочу вас, Кэтрин, — сказал он, не шепча, но не громко.

— Я знаю, — ответила она. — И… это не пугает.

Он не поцеловал её. Но это было ближе, чем любой поцелуй.

⸻

Позже, в спальне, Кэтрин застала Марианну сидящей у окна с книгой. Но книга была закрыта. Платок — тот самый, мужской — лежал на коленях.

— Ты ведь всё ещё его хранишь, — сказала Кэтрин, присаживаясь рядом.

Марианна не стала притворяться. Лишь кивнула.

— Он говорил мало. Но когда смотрел — у меня будто исчезал воздух, — прошептала она.

— Доктор Роу?

— Да. Он моложе большинства. Не богат. И всё равно… я не могу выбросить этот кусок ткани. Глупо, да?

Кэтрин улыбнулась.

— Нет. Это не глупо. Это — чувства.

Марианна подняла взгляд:

— А ты? У тебя с лордом Кроуфордом… всё серьёзно?

Кэтрин замерла. Потом выдохнула.

— Слишком рано говорить. Но я позволила себе чувствовать. А это уже — многое.

⸻

Джонатан вошёл в старый офис на складе — и впервые за долгое время не один.

Рядом стоял мистер Эллиот — бывший поставщик древесины.

— Вы хотите вернуть старые линии? — удивился он.

— Не хочу. Я собираюсь вернуть. Нам нужно пять человек, трое подмастерьев и бумаги на аренду грузчиков.

— У вас нет аванса, — напомнил Эллиот.

— У меня есть план. И фамилия. И земля.

Старик посмотрел на него долго. Потом протянул руку:

— Договорились. Начинаем с малого.

⸻

Ночью, лёжа в постели, Кэтрин касалась того самого места на руке, где он держал её.

Губы у неё были сухими. В груди — странное ощущение: будто её уже коснулись, но не снаружи, а изнутри.

Она не знала, куда всё приведёт. Но впервые… не хотела всё контролировать.

### Глава 11

Кэтрин подошла к зеркалу — не ради платья, не ради причёски. Просто чтобы увидеть, как она выглядит, когда теряет контроль.

Щёки были чуть румяны, губы — приоткрыты. Она не умела быть глупо влюблённой. Но хотела.

Он ждал её в пустой комнате на втором этаже того же дома, где днём собирались дамы на обсуждение вышивки и политики. Теперь всё было тише.

Когда Кэтрин вошла, Эдвард не подошёл. Просто смотрел. Долго.

— Вы пришли, — сказал он.

— Разве у меня был выбор?

— Всегда есть выбор.

Она подошла сама. На расстояние дыхания. Их пальцы почти соприкасались, но не двигались.

— Это безумие, — прошептала она.

— Нет. Это — правда. Всё остальное — фальш.

Он коснулся её щеки. Медленно. Не как мужчина, берущий, а как тот, кто спрашивает позволения.

И она позволила.

⸻

Он целовал её не торопливо.

Руки его скользили по спине — ниже, осторожно, но не робко. Пальцы касались ткани так, как будто она мешала.

Она поддалась всем телом, но где-то внутри оставалась нить: нельзя. Рано. Опасно.

Они оторвались почти одновременно.

— Я… должна идти, — выдохнула она. Голос дрожал.

— Я не прошу большего.

— Я просто… рад, что вы тоже это чувствуете.

⸻

На следующий день в доме Киллмартинов пахло вином и гневом. Джонатан был у себя — и крушил. На полу валялись черновики, список имён, разбитая чернильница.

Артур вошёл и всё понял без слов.

— Что случилось?

— Нас блокируют. Кто-то пустил слух, что у нас нет законных прав на использование склада.

— Бумаги исчезли.

— Это был кто-то из старых партнёров.

— Ты уверен?

— Это грязная игра, — резко сказал Джонатан, запустив пятерню в волосы. — Они боятся, что мы встанем. Я же даже нашел спонсоров.

Артур кивнул.

— Значит, надо встать окончательно.

— В войне побеждает тот, кто не считает себя жертвой.

Мы обратимся к юристам и восстановим документы.

⸻

Вечером Элеонора застала Кэтрин в спальне. Та молча расчесывала волосы перед зеркалом.

— Ты была с ним?

— В каком смысле?

— Ты знаешь, что уже шепчутся?

— Я знаю.

— Он должен быть не только мужчиной. Он должен быть — готовым мужчиной. Для тебя. Для семьи.

Кэтрин молчала. Потом:

— Он такой.

— А я… уже не хочу быть пешкой. Даже ради нас всех.

Элеонора долго молчала.

— Тогда сделай шаг так, чтобы выйти за него замуж. Иначе ты уничтожишь свою репутацию и репутацию твоих сестёр.

### Глава 12

Кэтрин вошла в салон с прямой спиной, подбородком чуть выше, чем позволял этикет, и глазами, в которых больше не было сомнений.

Приглашение пришло от семьи графини Линдхёрст — старой, упрямой, влиятельной. Там, где Эдвард был желанным гостем, она оставалась “возможной ошибкой”.

И всё же она пришла.

Она стояла у окна, с бокалом, когда услышала:

— Она просто красиво держится. А внутри — пустышка.

Слова леди Хавенвуд звучали, как удар веера по щеке.

Кэтрин повернулась.

— Слухи — это жалкие разговоры. Их шепчут за спиной, потому что боятся сказать в лицо.

— Вы говорите так, будто вас это не задевает, — холодно ответила Хавенвуд.

— Но стоит задеть не того — и вас быстро заставят замолчать.

— Возможно, — спокойно сказала Кэтрин. — Но я не ищу защиты. И не привыкла прятаться.

Они замолчали. За их спинами — публика. И только Эдвард, стоящий у рояля, смотрел на неё не с тревогой, а с тихим восхищением.

Позже, когда он подошёл, он ничего не сказал. Только взял её за руку — и больше не отпускал весь вечер.

⸻

Джонатан вошёл в дом Харроу — бывшего делового партнёра отца.

Мужчина уже ждал. С игриво-извиняющейся улыбкой.

Он был из тех, кто ударяет в спину, а потом угощает вином.

— Джонатан. Рад, что ты всё же пришёл.

— Это ты распространил заявление о правах на склад? — спросил Джонатан.

— Это рынок. Конкуренция. Не сердись.

— Это честь, а вернее её отсутствие.

— Ты хочешь нас убрать. Но я скажу тебе честно: я уже прошёл ту грань, после которой теряешь стыд.

— Значит, ты пришёл угрожать?

— Нет, — спокойно ответил Джонатан. — Я пришёл предупредить.

— Предупредить о чём?

— О том, что я не остановлюсь. И если ты снова влезешь в наше дело — я сделаю так, что твоя репутация начнёт трещать по швам.

Ты знаешь, я не блефую.

Харроу прищурился.

— Угрожаешь всё-таки.

— Я просто говорю, как будет.

Он развернулся и ушёл. Спокойно, без лишнего слова.

И на этот раз — Харроу не усмехнулся. Только провёл рукой по подбородку, словно почувствовал, как что-то сдвинулось не в его сторону.

⸻

Николас сидел в конюшне. Один.

К нему подошла Каролина.

— Что ты здесь делаешь? Ты же вроде бы не любитель лошадей.

— Прячусь, — честно сказал он.

— От кого?

— От мысли, что если они справятся, я стану тем, кто остался в стороне.

Она замолчала.

Потом села рядом.

— Тогда встань, Ник. Стань тем, кем будут гордиться.

Он посмотрел на сестру.

— Удивительно. Ты взрослеешь. А я — нет.

— Начинай с одного шага, — сказала она. — Просто сделай что-то не для себя.

И он, впервые, не пошутил в ответ.

### Глава 13

Они встретились в доме, где когда-то собирались на камерные музыкальные вечера. Теперь всё было пусто — слуги ушли, свет был приглушён. Эдвард снял перчатки, не произнеся ни слова.

Кэтрин стояла у окна. Она слышала, как он подошёл. Как затаил дыхание.

И как не приблизился.

— Ты боишься меня? — спросила она с улыбкой.

— Нет, — ответил он. — Я жду.

Она медленно развернулась. На ней было тёмное платье с глубоким вырезом декольте, эффектно подчеркивающим ее идеальную фигуру.

— Тогда подойди.

Он подошёл. И больше не было места разговорам.

Он поцеловал её медленно, словно проверяя, не оттолкнёт ли она его. Его губы были тёплыми, движения — уверенными, но осторожными. Он обнял её за талию и провёл руками вверх по спине, чувствуя, как её тело едва заметно дрожит. Она не отстранялась, наоборот — прижималась ближе.

Он начал расстёгивать платье, сначала очень аккуратно, пальцами, едва касаясь ткани.

Когда верх платья чуть соскользнул с плеч, он увидел её обнажённую грудь. Кэтрин слегка вздохнула и тут же покраснела от смущения. Такой её еще никто не видел.

Он наклонился и провёл губами по её ключице, медленно опускаясь ниже, пока не коснулся губами кожи чуть выше её груди. Её спина выгнулась навстречу.

Он обхватил грудь ладонью, и она легла в руку, идеально подходя по размеру. Её сосок напрягся под его пальцами, и она не скрыла вздоха. Он чувствовал её дыхание у своего уха, и это возбуждало больше, чем любые слова.

Он продолжал медленно — целовал, трогал, слушал, как она реагирует. И когда его рука скользнула ниже, под ткань, туда, где было уже тепло, влажно, и она не возражала — он понял, что этот момент стал настоящим.

— Скажи, — прошептал он, — если не хочешь.

— Я хочу, — прошептала она. — Но…

Но потом она отодвинулась. Впервые — резко.

— Я слышала, — произнесла она тихо, пытаясь восстановить дыхание — что ты должен покинуть Англию. Скоро.

Он замер.

— Это правда?

Он не ответил сразу.

— Да, — сказал он наконец. — Но я не знал, как…

— Сказать? До или после? До того, как я бы тебя впустила?

Её голос стал холодным.

— Я не хотел терять это, — сказал он. — Хоть на миг. Хоть…

— Хоть украсть? — перебила она.

Он молчал.

Она поднялась, подобрав с пола накидку.

—— Я не хочу быть человеком, которого легко оставить. Даже если ты потом вернёшься.

Мне нужно знать, что я не просто воспоминание.

Она повернулась и ушла, не оборачиваясь.

Он остался один, полностью одетый, но с ощущением, что с него сняли всё.

### Глава 14

Кэтрин не плакала. Не билась в подушку, не рвала письма. Она просто перестала отвечать. Ни на записку, ни на голос слуги у двери.

— Передайте: я не готова, — сказала она, и больше не уточняла — к чему именно.

Она ходила по дому, как по чужому месту, держалась прямо, не разговаривала без надобности. Только с Марианной — та поймёт.

Они сидели вдвоём у окна.

— Он знал, — сказала Кэтрин. — Знал, что ему нужно надолго уехать. Но ждал, пока я привяжусь. Или вообще не планировал рассказывать.

— Может, он боялся потерять тебя, — тихо ответила Марианна.

— Боялся? Или не считал нужным говорить? — Кэтрин вздохнула. — Я была не той самой женщиной, а всего лишь эпизодом. Он скрыл от меня свои планы на ближайшее будущее, как мне после этого ему доверять?

Марианна не знала, что сказать. Но взяла её за руку. И этого было достаточно.

⸻

Джонатан сидел напротив мистера Харкнесса — сухощавого мужчины лет пятидесяти, с тонким лицом, острым подбородком и тремя крупными перстнями, блестящими в свете лампы. Тот листал документы не торопясь, с тем видом, с каким рассматривают товар перед покупкой.

— Я готов вложить деньги в восстановление складов, — сказал Харкнесс наконец. — Люди, техника, оформление прав — всё, что нужно, чтобы вы начали работать. Но есть условие. Но я не собираюсь делить контроль с человеком, который давно выбыл из игры.

— Вы о моем отце?

— Я о ком угодно, кто мешает делу идти вперёд. В этом проекте ты — единственный, с кем я готов говорить. Все бумаги оформляются на тебя. Фамилия? Пусть висит на табличке. Народ любит гнилую романтику. Ну и, разумеется, мне будет полагаться небольшой процент с будущей прибыли. Также, я ожидаю, что все важные решения будут проходить через меня.

— То есть ты вложишь деньги, но управлять хочешь сам?

Харкнесс улыбнулся, но глаза остались холодными.

— Ты можешь считать, что управляешь. Пока всё будет идти по моим условиям.

Джонатан не ответил сразу. Он чувствовал, как внутри сжимается что-то старое — инстинкт, который всегда говорил, кому доверять, а кому только жать руку и сразу вытирать пальцы.

Это был шанс. Реальный. Но цена — не только часть прибыли, но и честь, и свобода.

— Я дам тебе ответ в течение недели.

— У тебя пять дней, — спокойно сказал Харкнесс. — Если промолчишь — я пойму это как “нет”.

⸻

Когда он рассказал об этом Артуру, тот выпрямился в кресле, как будто моложе стал на десять лет.

— То есть они хотят убрать меня?

— Не так, — ответил Джонатан. — Они хотят, чтобы за всё отвечал я один.

— Тогда вперёд.

— Ты серьёзно?

— Да. Но не забывай: если ты провалишься— ты сам за это в ответе.

Они смотрели друг на друга. Без злобы. Но впервые — не как отец и сын. Как два мужчины, у которых теперь разный маршрут.

⸻

Николас был в клубе. Без женщин, без карт. Просто сидел в кресле и пил чай.

— Всё в порядке? — спросил Джонатан, проходя мимо.

— Пока да. Но если ты сорвёшь это дело, я же буду вынужден работать.

И, Джон… я ведь ничего не умею.

Джонатан усмехнулся.

— Ты умеешь слушать, а это уже больше, чем у половины Лондона.

### Глава 15

На третий вечер Кэтрин сидела у окна, обхватив себя руками, и пыталась больше не думать. Не получилось.

— Он не предал, — прошептала она. — Он просто испугался. И я тоже.

— Он вернётся, и всё будет хорошо. Я не могу вот так просто упустить возможное счастье из-за гордыни.

Она закрыла глаза. А ранним утром отправила слугу с запиской: «Да. Я готова с вами встретиться»

⸻

Утро было серым. Дождь ещё не начался, но небо уже нависло, как будто готовилось к чему-то тяжёлому.

Кэтрин стояла у калитки в саду, в пальто на меху, скрестив руки.

Он опоздал на три минуты — и это почему-то успокоило её.

Эдвард вышел из экипажа и без слов приблизился к ней.

— Когда? — спросила она.

— Через два дня. Утром.

— Америка?

— Сначала. Потом, возможно, Индия. Отец сказал: «если хочешь быть рядом с деньгами, учись договариваться с теми, кто их делает».

— А ты хочешь?

Он посмотрел в сторону. Потом снова на неё.

— Знаешь, я же всё таки младший сын, мне нужно уметь самому зарабатывать.

— Сколько?

— Полгода. Может чуть дольше.

Она кивнула.

— Я не буду писать каждый день.

— И не нужно. Просто... не забывай.

Он протянул ей коробочку.

Простая, обитая бархатом. Внутри — медальон на тонкой цепочке. Золотой, без камней. Внутри — миниатюра его профиля. Как из другого века.

— Это принадлежало моей бабушке. Потом матери. Теперь тебе. Просто держи при себе.

Кэтрин взяла медальон. Не открывая. Просто сжала в ладони.

Они обнялись — без напряжения, без истерики.

Долго. Тихо. По-настоящему.

⸻

В тот же день Марианна спустилась в аптекарскую лавку — под предлогом купить настойку лаванды.

Доктор Роу поднял взгляд и сразу встал:

— Добрый день, мисс Киллмартин.

— Здравствуйте.

Она держала в руках корзину, хотя ничего в ней не было. Он заметил, но не стал комментировать.

— Вы себя хорошо чувствуете?

— Да. Я просто… решила пройтись.

— Это хорошо. Гулять нужно. Особенно тем, кто часто молчит.

Она чуть улыбнулась.

Он подал ей маленький свёрток.

— Это лаванда. Я отложил на случай, если вы зайдёте.

— Спасибо. Запах лаванды мой любимый.

Марианна хотела что-то сказать, но не знала что. У нее было совсем мало опыта общения с молодыми людьми не своего пола и она всегда ужасно робела в их присутствии. А к Роу у нее были какие то особые чувства, и это еще сильнее сбивало с толку.

— До свидания, доктор Роу.

— До свидания, Марианна.

Он впервые назвал её по имени.

### Глава 16

Марианна сидела в открытой беседке на краю внутреннего дворика.

Сад только начинал зеленеть, но воздух уже пах весной. Она слушала тишину.

Это было её любимое занятие — когда никто не трогает, не требует, не ждёт.

— Вам не холодно в беседке? — раздался голос

Она обернулась. Доктор Роу стоял у ограды, в простом пальто и с книгой в руке.

— Нет… я просто вышла ненадолго, — ответила она, немного смущаясь.

\-Разрешите войти? Я как раз пришел передать вашей матушке травяные сборы.

\-Конечно,- она приветливо кивнула.

Он сел напротив, сохраняя приличия.

Он смотрел на неё, не в силах оторвать взгляд.

Эти пылающие волосы, цвета золотой осени, собранные в толстую косу… никогда он не видел ничего подобного. Кожа – безупречная слоновая кость, если не считать россыпи веснушек вокруг аккуратного носика.

Глаза — светло-карие, окаймленные шикарными ресницами. Внимательные, но немного грустные.

Когда она улыбнулась, Бенджамин ощутил, как что-то туго сжимается в груди.

— Вы часто здесь сидите? — спросил он.

— Почти каждый день.

— Потому что никто не мешает?

Она улыбнулась.

— Потому что здесь слышно, как всё дышит. Земля, деревья, птицы. И это спокойнее, чем люди.

Он кивнул.

— Вы очень необычная молодая леди.

— Это хорошо?

— Безусловно. По моим наблюдениям, девушки в вашем возрасте обычно стремятся изо всех сил понравиться, но при этом теряют искренность и самобытность. А ведь это самое ценное.

Она покраснела, не зная, что сказать. Но уходить не хотелось.

И он не вставал.

— Я рад, что вы тогда пришли в аптеку.

— Я… тоже, — тихо сказала она.

⸻

Утром Джонатан снова пришёл к Харкнессу. Без папок, без бумаг.

— Ты принёс договор? — спросил Харкнесс, даже не поднимая глаз.

— Нет. Я пришёл сказать, что мы не работаем с вами.

— Что ж, признаться, ты меня удивил

— Просто хочу пойти другим путем. Я не могу терять самостоятельность, даже за деньги.

Харкнесс вздохнул.

— Твои принципы дорого тебе обойдутся.

— Может быть. Но я сам за них заплачу.

Он развернулся и ушёл.

⸻

Вечером он вернулся домой и зашёл к отцу. Артур сидел в кресле, как обычно — с газетой. Однако на этот раз он кашлял чаще и сильнее обычного.

\-Отец, всё в порядке? Ты не болен?

\-Ерунда, просто весь день приводил в порядок участок. Ты же знаешь, за всем нужно сделать, если хочешь, чтоб было сделано на совесть... —Тут он зашёлся в приступе кашля — Видимо немного простудился, март нынче выдался холодный

— Я сказал Харкнессу «нет».

— Я знаю, — отозвался Артур. — И хорошо, что ты сделал это сам.

— Теперь всё сложно.

— У нас всегда было сложно. Просто теперь ты это чувствуешь на себе.

Они замолчали.

⸻

Поздним вечером Николас зашёл в клуб, где не был уже неделю.

Без привычной лёгкости, без женщин под руку. В этот раз — не развлекаться.

Он заметил у камина старого приятеля по учёбе — Джулиана Беркли. Тот пил бренди и листал вечернюю газету.

— Боже, неужели сам Николас Киллмартин спустился с небес, — усмехнулся Джулиан.

— Не шути, — сказал Николас. — Мне нужно узнать одну вещь. У вас в семье всё ещё есть связи в торговом регистре?

— А что, решил всерьёз заняться бумагами? Не узнаю тебя.

— Не совсем. Мой брат. Ему нужен человек, который может ускорить оформление разрешений по складам. Легально, но быстро.

— Это можно устроить. Поговорю с отцом. А ты взамен дашь мне адрес той хорошенькой блондинки из театра, с которой ты ушел пару дней назад

— Договорились. Представь, я вдруг начал быть полезным для семьи.

Джулиан рассмеялся.

— Ну что ж, Николас, если ты наконец решил быть Киллмартином, мы все обречены.

### Глава 17

День был пасмурным, но не холодным. Марианна сидела в библиотеке, делая вид, что читает. На коленях лежала раскрытая книга, но глаза её не двигались по строчкам — она ждала.

Когда в дверь постучали, она знала — это он.

Слуга провёл доктора Роу в гостиную. Он держал в руках свёрток с какими-то травами и банку с настойкой.

— Прошу прощения за визит, — сказал он Элеоноре, которая встретила его в холле. — Я принёс сборы, как вы просили, и… решил лично передать. И заодно — осведомиться о самочувствии мистера Киллмартина. Слуга упомянул, что кашель не уходит.

Элеонора вежливо кивнула.

— Спасибо, доктор. Он в кабинете. Вы можете взглянуть на него.

— Разумеется.

Он прошёл в кабинет. Артур сидел у окна, в пледе, с той самой газетой в руках. При его виде Роу слегка наклонил голову.

— Вы доктор, да? — коротко спросил Артур.

— Да, сэр. Меня зовут Бенджамин Роу.

— Я не просил врача.

— Я пришёл не как врач. Просто как человек, который умеет слушать. Кашель у вас сильный, глубокий, держится дольше недели. Пульс учащён, дыхание — тяжёлое.

— Я простыл. В марте это не редкость.

— Это может быть пневмония, сэр. Вам нужно лечь в постель и принимать лечение. Иначе станет хуже. Намного.

Артур молчал. Сжал подбородок.

— У меня нет времени валяться. Пока могу стоять — буду делать своё.

— Это не о вас. Это о тех, кто будет рядом, если вы не встанете.

Они посмотрели друг на друга. Жёстко. Без лишних слов.

— Я подумаю, — сказал Артур. — Это всё.

Роу кивнул и вышел.

⸻

Элеонора задержалась у лестницы, а Роу прошёл в гостиную, где всё ещё была Марианна.

— Если у вас есть пара минут... — тихо сказала она.

— Конечно.

Они сели на диван. Между ними — заварочный чайник, чашки, блюдо с печеньем.

Марианна налила чай, дрожащей рукой передала ему чашку. Он принял её аккуратно, не касаясь пальцев, но взгляд задержался дольше обычного.

— Здесь тихо, — сказал он.

— Мне это нравится. Я не люблю шум.

— Я тоже. Наверное, поэтому и стал аптекарем, а не адвокатом.

Она улыбнулась. Её глаза сияли, а щёки вспыхнули.

— Я не знала, что вы умеете шутить.

— Только в хорошей компании.

Марианна взяла печенье и вертела его в руках. Он заметил.

— Вы не голодны?

— Просто… не уверена, что получится не уронить его.

Они оба рассмеялись. Тихо, но искренне.

И в этот момент Элеонора, проходя мимо, задержалась на полшага. Она посмотрела на дочь, которая впервые смеялась открыто. И на мужчину, который смотрел на неё не просто вежливо, но почти с обожанием.

⸻

В столовой, позже:

— Он врач. Без титула, без состояния, — произнёс Артур, не поднимая головы от супа.

— Но у него ум, руки и честность, — сказала Элеонора. — И у Марианны светятся глаза, когда он рядом.

— Свет в глазах не оплачивает будущее. Я просто хочу, чтобы она не пошла за первым, кто ей улыбнулся.

— А может, именно первый — и есть самый настоящий?

— Мы увидим, — коротко бросил Артур.

⸻

Каролина услышала часть разговора и позже, под вечер, прошептала Марианне:

— Ты знаешь, он на тебя смотрит, как будто ты невеста, а не просто мисс Киллмартин.

Марианна отвела глаза.

— Не смей смеяться.

— Не смеюсь. Завидую.

### Глава 18

Ночью Марианна проснулась от звука. Сначала ей показалось, что ветер — но это был кашель.

Глухой, мучительный, почти с хрипом. Она встала, накинула шаль, вышла в коридор.

Из-за двери отца — снова кашель. Дольше. Тяжелее.

Она стояла у стены, нервно перебирая пальцами подол ткани.

Впервые ей стало по-настоящему страшно.

⸻

Утром Элеонора вошла в спальню Артура с подносом. Он не поднялся.

— Пожалуйста, хватит упрямиться, — тихо сказала она, — ты больше не справляешься один.

Он откинулся на подушки. Лицо было серым, губы — сухими.

— Ладно, — выдохнул он. — Я устал.

⸻

К полудню пришел доктор Роу.

Марианна открыла дверь — и шагнула в сторону. Её голос был обеспекоенным:

— Он… он согласился. Он в постели.

— Я рад, что не пришлось спорить.

Они стояли у порога. Секунду. Две.

И вдруг он коснулся её руки — очень легко, двумя пальцами, как будто случайно, но задержался чуть дольше.

Марианна не двинулась. Только посмотрела на него и отвела взгляд.

Щёки её порозовели.

— Я зайду позже. У вас есть кто-то, кто может остаться с ним ночью?

— Пока есть я, — ответила она.

Он кивнул.

— Я принесу лекарства и дам необходимые инструкции.

⸻

Вечером Джонатан сидел в кабинете. Николас вошёл, стянул перчатки и бросил их на стол.

— Всё устроено. Джулиан подтвердил: документы пойдут через человека из канцелярии. Через две недели — всё будет готово.

Джонатан смотрел на него долго.

— Спасибо.

— Только не привыкай. Я могу снова стать бесполезным.

⸻

Ночью Элеонора не спала. Она сидела в кресле у кровати Артура, смотрела на его лицо, которое теперь стало другим — более жестким, бледным и как будто угловатым.

Он спал неровно. Дышал тяжело.

Когда свеча догорела — она впервые в жизни осознала, что может остаться одна.

### Глава 19

Дом был тише, чем обычно.

Слуги ходили мягко, говорили в полголоса. В коридоре пахло травами и чем-то кислым — как будто воздух стал другим.

Артур лежал в постели. Глаза — чуть прикрыты, дыхание тяжёлое. Он пил понемногу, и почти ничего не ел.

Утром он попросил Элеонору:

— Позови детей. По одному. Не всех сразу.

⸻

Первым вошёл Джонатан.

Он стоял у изножья кровати, спина прямая, руки за спиной.

— Ты стал настоящим мужчиной, — сказал Артур. — И я спокоен, что оставляю семью на тебя.

Он замолчал, потом добавил:

— Но не теряй себя в долге. И не бойся ошибаться.

Мужчина — это не тот, кто не падает. Это тот, кто поднимается не смотря ни на что.

Джонатан кивнул. Взгляд у него был твёрдый. Но в горле — стоял ком.

— Ты гордишься мной? — спросил он вдруг, почти по-детски.

Артур посмотрел прямо на сына и с трудом улыбнувшись, прошептал:

— Горжусь

⸻

Вторым вошёл Николас и сел в кресло у окна. После недолгого молчания Артур спросил:

— Ты ещё в долгах у картежников?

— Уже нет.

— Ты всё ещё гоняешься за женами других?

— Теперь только за вдовами.

Они оба на секунду усмехнулись.

— А если серьёзно, — сказал Артур — Ты можешь многое. Просто перестань валять дурака. Ты уже не юнец, пора наконец стать мужчиной.

Николас посмотрел в пол. Потом поднял глаза.

— Я постараюсь, отец.

С трудом преодолев приступ кашля, Артур сказал:

— Этого достаточно.

⸻

Кэтрин вошла третьей.

Она села, как будто ненадолго. Улыбка — сдержанная. Глаза — напряжённые.

— Ты сильная, — сказал Артур. — Слишком. Иногда даже… чересчур.

— Это плохо?

— Это тяжело. Для тебя. И для тех, кто рядом.

— Будь мягче. Не со всеми. Но… мужчинам не нужно, чтобы их побеждали. Иногда им нужно, чтобы им позволили победить.

Она чуть усмехнулась.

— Ты просишь меня притворяться слабее?

— Я прошу тебя быть женщиной, а не генералом. Твоя сила — в другом.

Она кивнула.

И вдруг поцеловала его в лоб.

— Спасибо, папа.

⸻

Марианна вошла последней из старших.

Она села ближе всех. Взяла его руку сама.

— Ты всё ещё веришь, что люди добрые? — спросил он.

— Я хочу верить.

— Тогда верь. Только не всем. И не сразу.

Он посмотрел на неё долго.

— Тот человек, с которым ты говорила… доктор Роу... Он тебе нравится?

Марианна густо покраснела, не ожидая такого вопроса от отца

— Думаю, да. Он хороший. И очень за тебя переживает

— Кажется, что так. Я сомневался из-за... его финансового положения. Но теперь хочу, чтобы ты знала, я не против. Вряд ли я застану вашу свадьбу, но такова судьба.

У Марианны дрожали губы. Но она кивнула.

— Спасибо, папа.

— Будь счастлива

Артур откинулся на подушки, наставления детям отнимали последние силы, но он чувствовал, что должен.

⸻

Каролина и Изабелла вошли вместе.

Они сели на край кровати. Тихо, напряжённо.

— Вы должны слушаться маму. И Джона. Иногда Николаса.

— Не спорьте со взрослыми просто потому, что вам хочется доказать что-то.

Каролина прикусила губу. Изабелла молчала, но крепко держала его за руку.

⸻

Когда все вышли, Элеонора осталась одна. Она села рядом, молча. Артур посмотрел на неё.

— Ты устала?

— Очень.

— Прости. Я мало тебя берег.

Она взяла его ладонь и приложила к щеке.

— Просто останься. Ещё немного.

⸻

Вечером вся семья собралась в гостиной.

Слуга разжёг камин. Марианна сидела рядом с доктором, но не касалась его.

Кэтрин — у окна. Джонатан и Николас — напротив. Каролина и Изабелла на полу, у ног матери.

Элеонора держала чашку чая, но не пила. Она просто смотрела на огонь.

Все молчали. Но никто не чувствовал себя одиноко.

### Глава 20

Утро началось как всегда. Только тише.

Слуга Уильям открыл дверь в комнату Артура — как делал это каждое утро. Постучал.

Ответа не было.

Он вошёл, не спеша. Сначала подумал, что хозяин просто спит. Но лицо было слишком неподвижным.

⸻

Элеонора зашла первой.

Сев рядом, она медленно дотронулась до его руки. Пальцы были уже холодными. Она не могла поверить в происходящее, поэтому просто замерла в попытке осознать действительность.

⸻

Марианна стояла в дверях. Белая, как полотно.

— Он… — начала она.

Элеонора только кивнула и по ее морщинистым щекам потекли слезы.

Марианна подбежала к кровати, опустилась на колени рядом с почившим отцом и закрыла лицо руками. Громкие рыдания вырвались из ее груди.

⸻

Кэтрин вошла спустя несколько минут.

Глаза у неё были уже сухие, но лицо — каменное. Она подошла и села на край кровати.

Медленно положила руку на плечо отца.

— Спасибо, — прошептала она. — За всё то многое, что ты для нас сделал

— Теперь нам придётся справляться самим.

⸻

Изабелла нашла Каролину у себя в комнате.

Сестра сидела на полу, прислонившись к стене, сжав колени.

Изабелла просто опустилась рядом и молча взяла её за руку.

И вдруг Каролина всхлипнула — резко, зло.

— Он обещал, что не умрёт.

— Он не умер. Он просто… ушёл, — ответила Изабелла.

Обе плакали. Каждая — по-своему.

⸻

Николас не остался дома. Он вышел в сад, где ещё лежал холодный туман.

Сел на скамью. Запустил пальцы в волосы.

Он не мог плакать — ему мешал ком в горле, который не давал дышать.

Он остался там надолго. Один.

⸻

Вечером все снова, не договариваясь, собрались в гостиной.

Элеонора сидела у камина, обхватив чашку чая. Но чай давно остыл.

Джонатан стоял у окна. Потом обернулся.

— Завтра я поговорю с нотариусом. Всё должно быть оформлено.

— Мы не будем звать гостей на похороны. Только семья. Так, как он хотел.

Элеонора кивнула.

— Сделай, как считаешь нужным.

Николас присел на подлокотник кресла.

Кэтрин молчала.

Марианна сидела с пустым взглядом рядом с доктором Роу, который с утра помогал со всеми похоронными хлопотами и утешал её, как мог.

Они были вместе. Но каждый чувствовал: мир стал другим. И как раньше уже никогда не будет.

### Глава 21

Прошло три дня.

Чёрные ленты на дверях ещё висели, но в доме стало не столько траурно, сколько… глухо.

Как будто звук ушёл вместе с ним.

⸻

Утром за завтраком за столом сидели не все.

Элеонора ела мало, надолго погружаясь в мрачные мысли.

Марианна ни к чему не притрагивалась.

Джонатан ел быстро, как будто это было не про еду, а про обязательство. А после сразу принялся за работу.

⸻

Кэтрин вышла в сад после завтрака. Воздух был сырой, трава мокрая, и туфли тут же промокли — но ей было всё равно.

Когда подошла служанка с письмом, она взяла его молча.

На обороте — коротко: «E. Crawford».

Она открыла.

«Кэтрин,

Мне трудно писать — не потому, что нет слов, а потому, что их слишком много.

Ты каждый день в моей памяти: твой голос, карие глаза, твоя невероятная походка...

Я скучаю.

Я знаю, как это может звучать, особенно сейчас, когда меня нет рядом.

Но если ты всё ещё носишь медальон — знай: я вернусь к тебе.

Я не прошу ответа. Только… не забывай.»

Она прочитала письмо дважды. Потом свернула его и долго держала в руке, глядя на хмурое небо.

Слёзы не текли. Но внутри — что-то поддалось. И она вынуждена была признать, прошло всего пару недель с его отъезда, но она уже безумно соскучилась.

⸻

В доме, внизу, Николас заканчивал разговор с поверенным — первый официальный визит, который он организовал сам.

Джонатан наблюдал из коридора.

Когда всё закончилось, Николас подошёл к нему:

— Хочешь сказать, я справился хуже, чем ты ожидал? — усмехнулся он.

— Хочу сказать, ты справился. Без «хуже».

Николас пожал плечами.

— Это просто… странно — делать что-то, и чтобы от этого зависели другие.

— Привыкай. Теперь так будет всегда.

⸻

Марианна сидела в кресле в библиотеке, когда вошла мать.

Элеонора остановилась у окна. Несколько минут просто молчала.

— Ты выглядишь иначе, — сказала она наконец.

— Я не спала, — ответила Марианна.

— Нет. Это не об этом. Ты теперь — взрослая. Не внешне. Внутри.

Марианна посмотрела на неё.

—Кажется, я влюбилась, мама.

— Ты про Бенджамина?

Кивок.

— Я вижу, как он на тебя смотрит. Он добрый, честный молодой человек. Но он не богат и к тому же не нашего круга.

— Мне всё равно.

Элеонора подошла ближе.

— Тогда я не буду мешать. Но если он хоть раз даст повод в нем сомневаться… я не стану сдерживаться.

⸻

В саду, ближе к вечеру, Джонатан столкнулся с доктором Роу. Тот стоял у кованной ограды, смотрел на дом.

— Спасибо, что оставались всё это время с нашей семьей, — сказал Джонатан.

— Мы обязаны вам больше, чем вы думаете.

Бенджамин покачал головой.

— Вы ничего мне не должны.

— Но я хочу быть честным. Я не просто лечил вашего отца.

— Я хотел бы попросить вашего согласия ухаживать за вашей сестрой. За это время я понял, Марианна стала очень дорога моему сердцу и я хочу сделать её самой счастливой.

Джонатан молчал. Несколько долгих секунд он просто смотрел на Роу — не с подозрением, но с тем типом сосредоточенного взгляда, когда человек не ищет слов, а взвешивает. Не фразы — поступки.

Он медленно кивнул.

— Ты знаешь, Марианна для нас — не просто “дочь” или “сестра”. Она — свет. Единственная, кто до сих пор умеет видеть хорошее в каждом. Даже когда хорошего уже нет.

Бенджамин слегка опустил взгляд. Но не отступил.

— Я знаю.

Джонатан продолжил, чуть тише:

— Я не из тех, кто требует обещаний на крови.

Но если ты сделаешь ей больно — ты не просто столкнёшься со мной.

Ты потеряешь самую чистую душу, которую тебе когда-либо доверяли.

— Я это понимаю, — спокойно сказал доктор. — И именно поэтому я здесь.

Ещё секунда тишины. Потом Джонатан кивнул — коротко, почти жёстко.

— Тогда ухаживай. По-настоящему.

И если однажды она будет рядом с тобой — значит, ты это заслужил.

Роу чуть улыбнулся.

— Я сделаю всё для этого.

⸻

Вечером Каролина всё-таки спустилась. С книгой — для вида.

Она села у камина, но не читала. Просто вертела страницы.

Изабелла принесла ей чай.

— Все вдруг стали другими, — сказала Каролина. — Как будто теперь я тоже должна быть «серьёзной».

— Ты можешь продолжать быть дерзкой.

Каролина не ответила.

Но книгу она открыла — и на этот раз действительно начала читать.

———

Поздним вечером Кэтрин осталась одна в библиотеке. Свет был только от одной лампы. Перед ней — письмо Эдварда, аккуратно разглаженное на столе. Рядом — чистый лист.

Она долго не брала перо, но потом всё же начала писать, твёрдо, без лишних украшений:

«Эдвард,

Я получила твоё письмо.

Я ношу медальон.

И да — я тоже скучаю.

Ты стал для меня не просто воспоминанием, а обещанием.

Я не прошу, я просто жду.

Будь осторожен. И возвращайся.

— К.»

Она не перечитывала. Только аккуратно сложила лист, вложила в конверт и запечатала.

Отправит его она завтра утром. А пока — просто поднесла письмо к груди и закрыла глаза.

### Глава 22

Прошло 3 месяца.

Дом больше не казался погружённым в траур, хотя память о нём всё ещё висела в воздухе — в тишине утреннего чаепития, в отсутствии любой музыки и громкого смеха, в том, как Элеонора дольше задерживала взгляд на пустом кресле.

Была середина лета. Воздух — тёплый, но не душный. Из окон тянуло запахом свежескошенной травы, а по дому расходился аромат свежей выпечки: кухарка наконец решилась печь пироги с ревенем, как прежде. Слуги снова двигались с уверенностью, а женщины — реже ходили в чёрном.

Жизнь возвращалась. Не быстро, не шумно. Но уверенно.

⸻

— Доход от складов стабилен, — сказал Николас, входя в кабинет с кипой бумаг.

— Я уже не первый день слышу довольных поставщиков.

Джонатан отложил перо, поднял глаза:

— Значит, работает.

Он подошёл к брату, похлопал по плечу:

— Если так пойдёт дальше, к зиме мы вернём себе не только имя, но и безбедное существование.

— Серьёзно? Ты меня хвалишь? — усмехнулся Николас.

— Просто фиксирую факт. Не расслабляйся.

⸻

Утром Кэтрин получила письмо от Эдварда. Только второе за всё это время.

Три месяца. Долгих, тягучих, наполненных домом без отца, новыми обязанностями и тревожным молчанием почтовой службы.

Она сразу узнала почерк. Строчки — уверенные, ровные, но немного выцветшие от морской влаги. Бумага пахла солью и чужими берегами.

Она не пошла в сад, не осталась в комнате. Просто присела в коридоре на лавку — как стояла, так и села. И развернула письмо.

"Кэтрин,

Я узнал о смерти вашего отца только недавно. Прости, что не написал сразу. Почта, как видишь, идёт медленно, а мой ответ — ещё медленнее, чем хотелось бы. Но я всё это время думал о тебе.

Твоё письмо… короткое, но я перечитывал его десятки раз. Знал по памяти, ещё до того, как слова потускнели от времени.

Я не прошу ничего, Кэтрин. Только скажи — по-прежнему ли я есть в твоей жизни? Или остался только на бумаге?

Твой — Э."

Она сидела молча. С минуту. С две.

Затем медленно поднялась, пошла в кабинет, где стоял письменный стол.

"Эдвард,

Ты не исчез. Ни на миг.

Я по-прежнему ношу медальон.

И если ты держишь моё письмо рядом — знай: я держу твоё в сердце.

Хорошо ли идут дела? Если ли надежда, что увидимся до начала зимы?

Твоя — К."

Она запечатала конверт.

И только тогда позволила себе улыбнуться. Она знала, что он её не забыл.

***

Марианна шла по садовой тропинке, чуть опережая доктора Роу. Сегодня она была особенно неотразима. На ней было платье из тонкого муслина, ткань мягко двигалась при каждом шаге, ловя ветер и свет, будто платье жило вместе с ней.

Рыжие волосы убраны в косу, аккуратно уложенную венцом, но пряди у висков всё равно выбивались — она не пыталась их прижать.

На груди — брошь, скромная, овальная, в серебряной оправе. Подарок доктора. Её пальцы время от времени неосознанно касались её.

— Погодите, — сказал он. — Я хотел вам кое-что дать.

Он достал из внутреннего кармана небольшой футляр.

Открыл — внутри были серебряные серьги с маленькими изумрудиками в каждой.

— Мне показалось, они очень подойдут к вашим глазам.

Марианна не сразу протянула руку. Она смотрела на серьги, словно не верила, что они действительно для неё.

— Они… прекрасны, — прошептала она, почти не поднимая глаз.

— Спасибо. Я… я не знаю, чем заслужила.

— Тем, что вы —это вы, — мягко ответил он.

Он чуть наклонился. Она заметила движение — и тоже подалась вперёд, едва заметно.

Губы их встретились — неуверенно, почти робко. Но тепло от касания разлилось моментально, как будто сердце расправилось после долгого сжатия.

Он не торопил.

А она не отпрянула — только замерла, вслушиваясь в себя.Это было странное, неожиданно ясное чувство абсолютного счастья.

Она отстранилась, но не отвернулась. Смотрела прямо. В её глазах читался не испуг,а смущение и лёгкая растерянность

— Я… просто не ожидала, — прошептала она.

— Простите… — сказал он.

— Не надо, — прошептала она. — Всё хорошо.

Он улыбнулся — впервые за долгое время по-настоящему.

— Я никуда не спешу. Но я рядом.

⸻

Каролина спрыгнула с лошади прямо у ворот конюшни, легко, будто не касалась земли вовсе.

Щёки порозовели от ветра, волосы выбились из-под ленты. Она провела рукой по холке гнедого жеребца и что-то тихо ему сказала — ласково, но с тоном, как будто это был спор, а не разговор.

Из открытой двери конюшни доносились голоса.

— Николас говорил, они снова ведут дело с Вестоном. Платёж обещали вдвое быстрее.

— Становятся людьми, видишь?

Она вошла, не торопясь, и сразу заметила, как один из парней отступил в сторону. Второй — не двинулся. Широкоплечий, с почти светящимися золотистыми волосами и серо-голубыми глазами, которые казались слишком ясными для конюшенного света. Красивый — смущающе красивый для слуги. Опрятен, сдержан, но с упрямым подбородком.

— Вы точно уверены, что стоит обсуждать семейные финансы рядом с лошадьми? Они, конечно, молчаливы, но слух у них отменный.

Он поклонился коротко и уважительно.

— Простите, мисс Каролина. Мы не хотели, чтобы вы это слышали.

— А вы кто?

— Гилберт, — сказал он, когда она подняла на него бровь. — Я работаю с лошадьми. Следил за вашим ещё в первый день приезда.

— И как тебе Бруно?- спросила Каролина, поглаживая шею лошади.

— Воля у него сильная. Но уважает тех, кто держится в седле уверенно.

— Как и большинство в этом доме, — усмехнулась Каролина. — Сильные подчиняются только тем, кого признают.

— Я здесь всего месяц, мисс, — ответил он спокойно. — Но уже понял: с вами лучше говорить прямо и только по делу.

Она чуть склонила голову.

— Умный. Осторожный.

— Только вот с осторожными мне всегда было скучно.

Он улыбнулся, но больше ничего не ответил.

Она отвернулась, но на выходе обернулась через плечо.

И он всё ещё смотрел.

Уже не просто вежливо.

А как мужчина, который только что разрешил себе интерес.

⸻

Вечером в гостиной было тихо.

Изабелла сидела у камина и читала вслух рассказ о далёких землях. Рядом — мать, с пледом и чашкой, не слушала, но ловила интонации дочери. Это успокаивало.

Николас протирал бокалы. Джонатан писал в блокнот, но чаще — посматривал на всех.

Марианна сидела с коробочкой в руках.

На щеках — румянец. На губах — остаток улыбки.

Это был не просто вечер.

Это было что-то новое — тёплое, но ещё хрупкое.

Как будто в стенах снова зажгли не только лампы, но и что-то живое.

### **Глава 23**

Утро было особенно тихим. По кухне ещё не разнеслись запахи булочек, а сад только просыпался под утренним солнцем.

Кэтрин стояла у зеркала, поправляя волосы. Сегодня она собиралась на небольшое собрание в доме леди Рэдгрейв — не светский бал, а скорее встреча влиятельных дам, где обсуждаются благотворительные инициативы. Но она знала: именно там формируются альянсы.

Она выбрала скромное, но утончённое платье темно-синего цвета, с тонкой вышивкой по лифу. Никаких излишков. Только медальон — тот самый, от Эдварда. Она снова ощущала его тяжесть на груди — и спокойствие.

— Готова? — в дверях появилась мать.

— Всегда, — ответила Кэтрин.

⸻

На встрече Кэтрин вела себя сдержанно, уверенно. Она говорила мало, но точно, её слушали. Леди Уилмонт, стоявшая у окна с бокалом шерри, сдержанно кивнула, когда Кэтрин выступила по вопросу организации поддержки вдов ветеранов.

Кэтрин стояла у окна, наблюдая, как гости рассредоточиваются по залу.

— — Мисс Киллмартин, — прозвучал голос с заискивающей мягкостью.

К ней подошла леди Локсли — женщина средних лет с ястребиным носом и слишком внимательным взглядом.

— Скажите… вы всё ещё поддерживаете переписку с лордом Кроуфордом?

Кэтрин не изменилась в лице.

— Да. Мы продолжаем общение, — ответила она ровно.

— Он, должно быть, очень занят. Говорят, уехал надолго… Без объяснений? Без… формальностей? — её улыбка была безжалостной.

— Он уехал по семейным делам, — Кэтрин посмотрела прямо. — Но, поверьте, мы оба знаем, что между нами существует.

— Ну конечно, — протянула та с лёгким смешком. — Иногда мужчины оставляют самое дорогое — чтобы потом вернуться.

— Или — чтобы не возвращаться вовсе.

Кэтрин не ответила. Только склонила голову и, сдержанно улыбнувшись, отошла.

Она вышла в сад, под предлогом освежиться. Солнце било в глаза, зелень была сочной, воздух — прохладным. Но внутри её начало знобить.

“Без объяснений? Без формальностей?”

Фразы леди Локсли вертелись в голове.

Она сжала медальон на груди. Он был здесь, с ней. Но сам Эдвард — далеко. Письма? Да. Они были. Но редкие. Осторожные. Без конкретных обещаний.

Она замерла, прислонясь к каменной колонне.

А если он не вернётся?

Если это была просто… игра?

Приятная встреча, лёгкая страсть — но не больше?

“Ты стала для меня обещанием,” — писал он.

Но что стоит обещание, когда его ничем не закрепляют? Ни словом, ни датой, ни кольцом?

Она вдруг осознала: она ничего не знала о его жизни там. Ни адреса, ни имени сопровождающего, ни даже деталей его дел. Только красивый почерк и печать. Это всё?

Может, она — просто запасной вариант? Девушка из старого рода, с хорошими манерами, на случай, если не найдётся более выгодной партии?

Кэтрин выпрямилась, медленно вдохнула. Нет. Не сейчас. Не здесь. Не под чужими взглядами.

Но в тот вечер, впервые с начала переписки, она не написала ответ сразу. Просто смотрела на перо и пустой лист. И не могла понять — боится ли она поверить… или боится, что поверила зря.

⸻

В то же самое время, Каролина скакала бешеным галопом по Роттен-роу — главной аллее Гайд-парка, куда Лондон выезжал демонстрировать себя миру. Под копытами глухо отбивалась уплотнённая дорожка, ветер бил в лицо, рвал завязки на шляпе, рассыпал волосы.

Она ехала одна, оставив сопровождающего далеко позади. Так, как не позволено. Так, как нельзя. Но именно это ощущение скорости, свободы и риска было ей нужно — единственное, что помогало сбросить напряжение последних дней.

Она не знала, когда началось это странное чувство. Может быть, в тот день, когда впервые увидела его голубые глаза и золотистые волосы. Или когда наблюдала, как он с лёгкостью поднимает седло, будто оно ничего не весит.

Но она ловила себя на том, что ждёт его взгляд. Что слушает шаги в конюшне. Что ищет повод выйти к лошадям. Просто чтобы увидеть.

Он не был как мужчины из салонов. Не носил перчаток, не говорил витиевато, не улыбался, чтобы понравиться. В нём не было игры. Только кожа, загорелая на солнце. Сильные руки. И какая-то притягательная дикость.

А вчера она случайно — или не случайно — заметила, как он переодевался за стойлом. Сорочка соскользнула с плеч. Он не знал, что её тень замерла за щелью двери.

Мускулы на его спине двигались, как волны.

Она не могла отвести глаз. В груди — бешенно стучало сердце, а разум пытался воззвать к совести. И всё же… она смотрела.

Он натянул рубашку, поправил штаны и повернулся — к счастью, не в её сторону. Она отступила, почти не дыша, и бесшумно выскользнула прочь, чувствуя себя вором.

Но в её голове, сердце, теле — всё горело.

Она пыталась осознать захлестнувшие ее эмоции. Страх? Нет. Смущение? Отчасти. Но главное — что-то тягучее, горячее, пульсирующее. Она не могла назвать это словом. Только чувствовала.

Каролина натянула поводья, заставила лошадь замедлить шаг. Щёки пылали. Но не от ветра.

Её жизнь изменилась, хотя он — ничего не сделал.

⸻

Марианна в этот день впервые вышла с доктором Роу в город. Прогулка по набережной Темзы, где ветер путал её волосы, а он рассказывал про аптекарские снадобья, казалась почти сказкой.

Вы знали, — начал он, — что запах лаванды успокаивает сердечный ритм? Но только если человек верит в её силу.

— Значит, всё зависит от веры? — улыбнулась она, откидывая с лица прядь, пойманную ветром.

— Почти всё. Кроме химии. И чувств.

— Вы всё делите так строго?

— Только чтобы не запутаться. Но иногда… даже я не различаю. Что помогает больше — настойка или чьё-то присутствие.

Марианна замедлила шаг. Она посмотрела на него — прямо, впервые за день.

— А что бы вы выписали… себе? Когда трудно?

Он задержал взгляд.

— Вашу улыбку. В малых дозах. Но регулярно.

Марианна чуть опустила глаза. Щёки её покраснели — не от солнца. Но она не отвернулась.

Ветер шевелил её юбку, он чуть склонился ближе — не слишком, но достаточно, чтобы почувствовать запах её волос. Она знала — он рядом. И в этом было что-то надёжное.

⸻

Вечером Джонатан получил письмо.

На конверте стояла печать — правительственная.

Внутри — уведомление: проект реконструкции складов одобрен. Финансирование — частично. Но это значило одно: они прошли точку невозврата.

Он поднял взгляд. Вошёл Николас.

— Что-то случилось?

— Нас официально признали. И у нас новый контракт.

Николас сел в кресло.

— Отец бы улыбнулся.

— Думаю, он уже это сделал.

— Теперь главное — не сойти с пути.

### Глава 24

Утро было ясным, как будто даже небо праздновало их новую реальность. В кабинете пахло бумагой, свежим деревом и парфюмом Николоса.

— Клиент из Саутуорка просит расширение, — сказал Джонатан, просматривая письма. — Хочет выкупить часть соседнего ангара. Платит вперёд.

— Мы ещё недавно сами просили их работать с нами, — отозвался Николас, усмехнувшись. — А теперь они в очередь становятся.

Джонатан не улыбался, но уголки губ дрогнули. Он смотрел на бумаги, как генерал на карту — зная, что за каждым словом стоит битва.

⸻

В аптеке было пусто. Утро ещё не разогнало сонных, и доктор Роу стоял у полки с настойками, держа в руках маленькую коробочку. Внутри — кольцо. Не роскошь, не вызов обществу — скромное, но изысканное.

Тонкий ободок из золота, без тяжеловесных узоров. В центре — небольшой овальный сапфир, обрамлённый двумя крошечными бриллиантами по бокам.

Он медленно опустился на стул, разглядывая его в ладони. Внутренний голос звучал чётко:

— Я не лорд. У меня нет титула, нет поместий. Только имя, репутация и две руки. Но есть любовь. И не сказать об этом — значит предать себя.

Он встал, накинул на плечи пальто и стремительно вышел, боясь потерять решимость.

⸻

Марианна сидела в саду, под старой яблоней, книга раскрыта на коленях, но глаза её смотрели в небо. Лёгкий ветер тронул листву, птицы щебетали, как будто нарочно создавая идеальный фон.

Он подошёл молча. Сердце её дернулось — она знала эти шаги.

— Простите, — сказал он негромко. — Я не хотел вас отвлекать.

Она улыбнулась — спокойно, но с тем особым теплом, что было только для него.

— Я хотел бы сказать вам нечто важное.

Он встал на колено — не театрально, а просто, как будто так и должно быть.

— У меня нет земель. Нет герба. Но я знаю, как поддержать в беде. Как не уйти, когда трудно. Если вы согласны идти рядом со мной рука об руку, сделайте мне честь стать моей женой.

Она не отвечала сразу.

Слова застряли где-то в горле, а мысли — будто рассыпались.

Её глаза остановились на кольце, но видела она не золото и камни — а дрожь его пальцев, его открытость, его веру в неё.

Она вдохнула — глубоко, как перед прыжком.

А потом — посмотрела ему в глаза.

И в этом взгляде было всё: растерянность, тепло, страх, и то самое хрупкое чувство, которое ещё не называли вслух.

Она тихо кивнула.

— Да, — сказала она. — Конечно — да.

Он взял её руку, поцеловал легко, бережно. И в этот миг она знала: это начало их общего счастья.

⸻

Вечером вся семья собралась за столом. Свет свечей играл на бокалах. Воздух был наполнен запахами запечённой птицы и корицы.

Элеонора первой заметила кольцо на руке дочери.

— Ты что-то хочешь нам сказать?

Марианна подняла взгляд. Она не стала выдерживать эффектную паузу.

— Мы помолвлены.

На секунду наступила тишина. А потом Каролина подняла бокал с водой:

— За первую победу любви в этом доме.

Все рассмеялись. Смеялись искренне. Даже Джонатан, впервые за долгое время.

Кэтрин тоже улыбалась. Но её глаза не отражали смех. Только тень мысли:

— А если у меня всё будет иначе?

И эта мысль осталась с ней, когда свечи догорели, и все разошлись по комнатам. Она держала медальон, и сердце её било уже не от радости. От тревоги.

### Глава 25

⸻

Утро в доме началось не с шума, а с шепота.

Слуги передавали друг другу новость с видом заговорщиков, будто речь шла не о свадьбе, а о каком-то тайном заговоре.

— Мисс Марианна… выходит замуж за доктора.

— Того самого? Что спас ухо лорда Эштона?

— Самого. И ухо, и сердце, судя по всему.

На кухне миссис Грей уже раскатывала тесто с особой тщательностью, будто венчание назначено на завтра. В коридорах перешептывались. В комнатах — стучали, носили, подглядывали.

В гостиной Элеонора сидела с прямой спиной, вокруг неё — три дочери.

На столе — кипящий чайник, на полу — клочки кружевных образцов.

— Времени у нас немного, — строго сказала мать. — Летние баллы мы уже упустили. Но к осеннему сезону ты должна быть женой.

Марианна смущённо кивнула. Счастливая — но немного испуганная.

— Ты должна быть не просто невестой, — добавила Элеонора. — Ты должна быть леди. Леди Роу.

Каролина хмыкнула:

— Ну, это почти как графиня… только без графства.

— И с настоящей любовью, — мягко добавила Марианна.

⸻

Мадам Сен-Клер жила на Пикадилли — в доме, где ковры были мягче весенней травы, а стены хранили запах шалфея и лавандового масла.

— Ах, молодая леди с тонкой талией! — воскликнула она, завидев Марианну. — Как роза в бутоне, которую вот-вот сорвут. Надеюсь, господин жених достоин такого венчика?

Каролина прыснула в кулак.

Платья рассматривались, ткани щупались, узоры активно обсуждались. Марианна терялась — между кремом и слоновой костью, между вышивкой и гладью, между мечтой и реальностью.

Наконец мадам Сен-Клер вынесла набросок: платье с мягким лифом, лёгким шлейфом и намёком на скромность — но не на простоту. Идеально.

— Кажется, я начинаю понимать, — с теплом в голосе сказала Каролина, глядя на рисунок. — Этот доктор… он тебе по сердцу. И знаешь… я за тебя рада. Правда.

⸻

Джонатан сидел в кабинете. Николас развалился напротив, с видом человека, который умеет отдыхать даже в планировании.

— Мы не можем позволить себе роскоши, — хмуро сказал Джонатан. — Но и жалкое чаепитие с кексами будет позором.

— Тогда сделаем просто. Но стильно. Небольшой приём, сад, фонари, музыка. Как у тех, кто ещё верит в красоту.

— А если не хватит на музыку?

— Тогда сыграю я, — усмехнулся Николас.

⸻

Поздно вечером, в спальне, все трое — Кэтрин, Марианна и Каролина — устроились у камина, укутавшись в пледы. Свадебное платье обсуждали сначала всерьёз, потом с хохотом — доходя до шуток про корсеты и панталоны.

Потом Каролина, подложив под спину подушку, сказала:

— Ладно. Ты выйдешь за него. Но ты вообще понимаешь, что с тобой будет делать мужчина? Настоящий? Не книжный?

Марианна покраснела до корней волос. Кэтрин строго посмотрела — но не оборвала.

— Я… — Марианна запнулась. — Я не совсем…

— Он разденет тебя, — продолжила Каролина с тёплой, но вызывающей дерзостью. — Не как в романе. А как… в жизни.…

— Каролина… — прошипела Кэтрин.

— Что? Мы взрослые. Ты же теперь замужняя женщина, почти. Мы имеем право знать.

— А что ты хочешь знать? — вмешалась Кэтрин, стараясь сохранить нейтралитет.

Каролина повернулась к ней. Её взгляд был чуть дерзким, но не насмешливым — скорее честным.

— Всё. Что происходит между мужчиной и женщиной, когда они остаются одни. Что чувствует женщина? Как понять… что готова?

Кэтрин медленно поставила чашку.

— Это нечто большее, чем просто прикосновения, — произнесла она. — Это… отдаться кому-то не телом, а целиком. Когда не боишься быть увиденной до самой сути. Без масок и без одежды.

Каролина не отвела взгляда.

— А ты… ты уже знаешь, каково это?

Кэтрин не ответила сразу. Только медленно кивнула. Слишком медленно, чтобы это можно было спутать с бравадой.

— Почти, — сказала она. — Я стояла у этой грани. И… поняла, что боюсь не близости. А того, что останусь одна после неё.

Марианна посмотрела на неё с нежностью.

— А ты любишь его?

— Любила, — тихо произнесла Кэтрин. — Или думала, что люблю. Теперь я не уверена, кто он на самом деле.

Каролина села ближе, глядя внимательно.

— Но ты хочешь этого? — прошептала она.

— Я хочу, чтобы это было по-настоящему. Без страха, без манипуляций. Чтобы не сомневаться утром.

Каролина задумалась. Потом сказала с нехарактерной серьёзностью:

— А если всё пойдёт не так? Если он окажется не тем?

Кэтрин фыркнула, но без злости.

— Добро пожаловать во взрослую жизнь. Тут никто не гарантирует счастья. Только возможность рискнуть.

⸻

Позже, когда все разошлись, Кэтрин осталась в комнате одна. Взяла в руки медальон, как делала много раз.

Она вспомнила его голос. Прикосновения. Как замирало дыхание, когда он приближался. Как трепетала, когда он смотрел не на платье, не на манеры — на неё.

Но теперь всё казалось призраком. Обещанием, которое не исполнилось. Опытом, что разбудил в ней женщину — но не стал домом для её сердца.

Она прошлась по комнате босиком. Прикоснулась к шее, к плечу — туда, где ещё помнила его ладони.

Женственность проснулась в ней не через поцелуи. А через ожидание, тревогу и правду, которую теперь она знала. Любовь — это не страсть. Это выбор. И риск.

### **Глава 26**

Утро было тихим. В саду — только шелест листвы и звонкое пение птиц. Кэтрин сидела на скамье у аллеи роз, скрестив руки на коленях. Вокруг царила жизнь: из дома доносились голоса, смех, шаги слуг. Но внутри неё — пустота.

Всё шло своим чередом: свадьба, заказы, письма, планы. А она — словно осталась на остановке, где никто уже не ждёт. Казалось, каждый в доме движется вперёд, растёт, влюбляется, женится, мечтает. А она — застыла.

Когда подошёл слуга и протянул конверт, сердце её не дрогнуло. Почерк был знакомым, но не тревожащим — словно письмо от дальнего родственника, а не от человека, которого она ждала.

Она развернула лист.

“Кэтрин,

Надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии.

У нас здесь всё осложнилось — проект, связанный с перевозками, затянулся, возникают трудности с агентами.

Пока не могу назвать дату возвращения, но уверен, всё разрешится.

С уважением,

Э.К.”

Слова были ровные. Вежливые. Осторожные.

Никакого “твоя”. Никакого “скучаю”. Никакого “помнишь”.

Кэтрин сложила письмо аккуратно, положила в карман и больше не вернулась к нему. Никакого ответа — и никаких слёз. Только странное чувство, будто медальон на шее стал холоднее.

⸻

В доме кипела подготовка. В гостиной — суета: примерки, обсуждения музыки, список гостей. В столовой — слуги, носившие ткани и венки. У входа — батюшка вёл переговоры с Элеонорой о датах и благословениях.

Изабелла сидела в кабинете с бумагами и записной книгой — сверяла приглашённых, помогала с бюджетом. Говорила чётко, делала замечания точно. Ни тени ребёнка — только деловая серьёзность.

Каролина нигде не появлялась.

— Где Каролина? — как-то спросила Элеонора, листая ткани.

— У себя, кажется, — пробормотала Марианна. — Или в конюшне…

Но никто не обратил внимания. Было не до нее.

⸻

Каролина стояла у стойла, поправляя перчатки.

— Оседлайте Бруно, — велела она. — И вторую лошадь тоже.

Гилберт, стоявший с вилами в руках, поднял голову:

— Вторая? Для кого?

— Для тебя, — бросила она, не глядя. — Я поеду за город. Мать не велела одной — ты поедешь со мной.

Он на миг замер, потом кивнул:

— Да, мисс.

⸻

Лошади неслись по прибрежной дороге — ветер путал волосы, юбка выбивалась из-под седла, щёки пылали. Они выехали за холмы, туда, где уже не видно было домов, а только лес и голубое небо.

Вскоре дорога превратилась в едва заметную тропинку, ведущую в лес. Деревья сомкнулись над ними, как зелёные своды древнего храма. Листва шептала под копытами, солнце просачивалось сквозь кроны золотыми прожилками. Пахло мхом, сырой землёй и чем-то терпко-сладким — то ли смолой, то ли диким медом.

Они остановились у небольшой поляны, где струился ручей. Лошади пили, а Каролина, спрыгнув с седла, стояла, прижав руку к груди, пытаясь уловить, что это было — страх или восторг? Сердце билось, как пойманная птица.

— Вы не должны были ехать так далеко, — сказал он.

— Я не “должна” — ничего, — отрезала она. — Это ты — должен.

Он молчал. Но смотрел. С тем взглядом, от которого по коже пробегал жар.

Она чувствовала себя странно — свободной. Дерзкой. Владеющей ситуацией. Ни один мужчина не смотрел на неё так. Ни один не знал, как она выглядит, когда ветер путает волосы и платье прилипает к ногам.

Каролина отвернулась, чтобы скрыть, как смутилась от собственного же вызова. Подошла к ручью — вода текла быстрая, холодная, и блики солнца играли на её поверхности, как живые. Она присела на корточки, опустила ладонь в поток. Он был ледяным, и она вздрогнула, но не отдёрнула руку.

— Осторожно, скользко, — негромко предупредил он.

— Я не ребёнок, — отозвалась Каролина, не глядя.

Но в ту же секунду нога её поехала по влажному мху, и она с коротким вскриком потеряла равновесие. Гилберт оказался рядом быстрее, чем она успела осознать. Его рука крепко обвила её талию, поддерживая, прижимая к себе. Каролина вдохнула резко — от неожиданности или от того, как близко он был — непонятно.

— Вот и не ребёнок, — прошептал он, и она почувствовала, как вибрация его голоса отозвалась у неё под рёбрами.

Она стояла в его объятиях, затаив дыхание. Всё вокруг словно выцвело: ни леса, ни ветра — только он и его рука, горячая через тонкую ткань платья. Он не отпускал, а она не делала ни малейшего движения, чтобы вырваться.

Каролина подняла глаза — он был всего в нескольких дюймах. Её щёки пылали. Только молчание и взгляд, в котором ясно читалось отражение её собственных эмоций.

— Спасибо, — прошептала она.

— Пожалуйста, — ответил он, не отводя глаз. — Но, знаете, я бы вас поймал даже без повода.

Она хрипло рассмеялась, пытаясь взять себя в руки.

Затем он отпустил её так мягко, будто бы сожалел.Она выпрямилась, пытаясь вернуть себе голос, дыхание и достоинство. Но было поздно — она знала, что он всё понял.

— Пойдём, — сказала она, пряча глаза. — Лошадь у тебя сбежит.

⸻

Уже вечерело, когда Каролина наконец вошла в дом.

— Где ты была? — голос Джонатана прозвучал резко, когда она входила в прихожую. Он стоял у лестницы, с бумагами в руке.

— Каталась.

— С кем?

— Одна, в Кенсингтонском парке. — Она посмотрела прямо. Ни дрожи, ни заминки.

Он сжал губы.

— В следующий раз предупреждай. И не смей выезжать без сопровождения. Это Лондон. Такие поездки небезопасны для молодой девушки.

— Я взрослая и могу за себя постоять, — бросила она и прошла мимо.

Он смотрел ей вслед. И пока ещё ни о чём не догадывался.

⸻

Поздно вечером Кэтрин сидела в библиотеке. На коленях — книга. В руках — медальон.

— Одинокой быть страшно? — услышала она.

Николас вошёл, с бокалом вина. Присел на кресло.

— Нет, — ответила она. — Быть никем — страшнее.

Он не усмехнулся. На этот раз — только слушал.

— Иногда я думаю: а если всё это — просто привычка? Ждать. Думать, что ты любима. Что он вернётся. А он просто вежлив. Просто… оставил запасной адрес.

— Кэт, — тихо сказал Николас. — Ты — не женщина, что ждёт. Ты — та, кого ждут. Просто они слишком глупы, чтобы понять.

Он допил вино и встал.

— Ты не останешься старой девой. Это я знаю точно.

Он ушёл. А она смотрела на дверь. И впервые за долгое время — чувствовала не боль. А опору.

### Глава 27

С каждым днём дом наполнялся всё большим ожиданием: музыка звучала чаще, повсюду виднелись праздничные украшения и белые ленты, слуги шептались о списках и гостях. Четыре недели пролетели почти незаметно, как страницы книги, перелистываемые ветром.

Салон мадам Сент-Клер был всё тем же — ослепительно светлым, пахнущим лавандой и муаром, с зеркалами в позолоченных рамах и горничными в розовых лентах. Марианна стояла на подиуме, в окружении шелков и кружева, пока модистка наводила последние штрихи.

Платье было волшебным: тончайшая органза, мягкий кремовый оттенок, сотни крошечных жемчужин, вплетённых в вышивку. Марианна, глядя на своё отражение, не могла сдержать улыбку.

— Он будет очарован, — прошептала Изабелла. — Ты выглядишь, как героиня баллады.

— Он уже очарован, — ответила Марианна, и на этот раз её голос звучал уверенно.

Каролина отстала от остальных — рассматривала перчатки, фасоны, ткани. Но мысли были не здесь. Они возвращались в лес, к тому моменту, когда его рука обвила её талию, к голосу, от которого сердце отбивало лишний удар. Она сжала веер, чувствуя, как внутри разливается жар.

— Мисс, — позвала одна из горничных. — Мадам спрашивает вас.

— Простите, — отозвалась она, поспешив вернуться к подиуму.

Когда примерка подходила к концу, в салон вошла ещё одна группа клиенток — дама средних лет с двумя дочерьми. Увидев Кэтрин, они остановились на полшага.

— Мисс Киллмартин? — сдержанно спросила старшая. — Мы знакомы по вечерам у графини Уилмонт. Я — леди Бертон.

Кэтрин поднялась, мягко кивнула.

— Разумеется. Добрый день.

— Слышала, ваша сестра выходит замуж? Примите мои искренние поздравления.

Мы как раз устраиваем небольшой вечер у нас дома, только для своих. Сегодня, если вы свободны. Очень камерно: чай, музыка, несколько знакомых. Будем рады видеть вас и вашу семью.

— Благодарю. Мы с радостью примем приглашение.

Когда примерка окончилась, Элеонора с дочерями вышли на улицу — залитую солнцем, гулкую от колёсных экипажей, возгласов торговцев и звонких голосов городских дам. День был тёплым, воздух пах пылью, цветами и жаром лошадей.

— Леди Бертон пригласила нас на вечер сегодня, — негромко сказала Кэтрин, поправляя перчатку. — Небольшой приём, только близкий круг. Я пообещала, что мы появимся, хотя бы ненадолго.

— Сегодня? — удивилась Марианна, но тут же кивнула. — Почему бы и нет. Это будет первый раз, когда я выйду в свет в статусе невесты.

— Будет приятно отвлечься, — добавила Элеонора, не отрывая взгляда от витрины магазина перчаток.

Каролина молчала.

Она шла чуть позади, юбка мягко колыхалась при каждом шаге, взгляд был рассеянным, будто она всё ещё была где-то в другом месте. Или с кем-то.

Приём её не интересовал.

В её планах был вечер, но совсем иной: без свечей, без вальса, без взглядов сквозь веер. Без света. Только ночь. Только он.

И когда Кэтрин оглянулась на неё, Каролина чуть приподняла уголки губ — достаточно, чтобы не задавали лишних вопросов. Но в её глазах не было ни веселья, ни любопытства. Только решимость. Опасная, тихая, уверенная.

***

Позже, когда в доме готовились к выходу, Каролина стояла у двери конюшни. Платье на ней было домашним, волосы небрежно заколоты. Она не собиралась никуда ехать, сославшись на головную боль.

Гилберт вышел, неся сено. Заметил её — замер.

— Я не могу с тобой говорить, — сказал он, прежде чем она открыла рот.

— Тогда слушай, — отрезала она. — Если ты боишься — не приходи. Если нет — будь у старой калитки после заката

Он хотел что-то сказать, но она уже ушла, не обернувшись.

***

Каролина вышла в сад, когда солнце окончательно скрылось за крышами.

Дом дышал пустотой. Слуги ушли раньше — часть была отпущена к семьям, остальные сопровождали на приём. Все Киллмартины, включая Изабеллу, были у леди Бертон, и Каролина знала: ближайшие два часа — в её распоряжении.

На ней был тёмный плащ, под ним — простое платье из тёмного батиста, мягко очерчивающее талию. Волосы она распустила — такой она нравилась себе больше всего.

Он ждал в тени старой беседки, где сирень отцвела, но всё ещё пахла влажной древесиной и остатками цветущего лета.

— Ты пришла, — тихо сказал он.

— А ты думал, не приду? — так же тихо, но с тем чуть задранным подбородком, который он знал уже слишком хорошо.

Его пальцы коснулись её щеки — неуверенно, словно спрашивали разрешения. Она не ответила — но и не отстранилась. Гилберт опустил руку ниже, к её шее, к ключице, едва скользя по ткани. Его ладонь легла на талию — осторожно, как будто он всё ещё боялся, что это сон.

Он притянул её ближе. Она чувствовала его ладони — на спине, на талии, на сгибе локтя. Чувствовала, как её тело стало странно отзывчивое. Никто никогда не держал её так. Никто не смотрел, не касался, не дышал так близко.

Он поцеловал её — медленно, почти благоговейно. Но это был не поцелуй юноши, не первый порыв. Он целовал так, как мужчина целует женщину, которую ждал. Каролина ответила, и всё, что было стыдом, тревогой, даже страхом — растворилось.

Он отстранился всего на полшага, и, не говоря ни слова, взял её за руку и потянул в беседку. Он придержал для неё занавес из лиан, и она вошла первой. Здесь царствовал запах древесины и растущих рядом роз.

Он прижал её к стенке беседки, спиной к деревянному столбу. Воздух между ними сгустился, стал вязким. Он целовал её шею, плечо, опускался ниже, но не смел дотронуться до того, что казалось уже почти дозволенным.

Каролина сдалась.

Руки её скользнули под его рубашку — туда, где можно было почувствовать тепло кожи. Она чувствовала его сердце. Оно било в том же ритме, что и её собственное.

— Ещё немного, — прошептал он. — И я не смогу остановиться.

— А если я не попрошу остановиться? — ответила она тихо.

Гилберт замер. Всего на миг.

А потом — не спросив, не предупредив — обхватил её за талию, приподнял и резко посадил на лавку у задней стены беседки.

— Знаешь, — прошептал он, подаваясь ближе, — если ты ещё раз посмотришь на меня так… я забуду, кто ты, кто я и где мы.

Каролина ответила не словами. Просто развела ноги чуть шире — неуверенно, почти дрожа. Приглашение. Подчинение. И власть — всё в одном движении.

Он зарычал почти неслышно, как зверь, которого долго держали в клетке.

Его пальцы скользнули вверх, по внутренней стороне бедра и она вздрогнула — не от страха, от остроты ощущения.

Он не спешил. Каждый его жест был как глоток вина: медленный, распаляющий, тягучий. Его рука добралась до самого края её белья — лёгкого, почти невесомого. Он провёл пальцем вдоль линии, едва касаясь, и её бёдра сами подались ближе.

— Каролина… — выдохнул он. — Ты вся дрожишь.

— Не останавливайся, — сказала она, почти беззвучно. — Только не это.

Он наклонился ближе, его губы вновь нашли её шею, язык скользнул по нежной коже под ухом, и в тот же миг его пальцы сместились — чуть глубже, мягче, настойчивее. Он ласкал её через ткань, в самом центре жара, круговыми, медленными движениями. То надавливал чуть сильнее, то почти отрывался, заставляя её подавлять стоны.

Он смотрел, как она теряет себя — по-настоящему, впервые.

— Такая тёплая… — прошептал он. — Такая готовая. Я чувствую это. Вот здесь.

Он провёл пальцем вдоль тонкой ткани, уже влажной от её желания.

И в этот момент щёлкнула ветка. Резко. Сухо. Совсем рядом.

Каролина вздрогнула так сильно, что Гилберт сразу убрал руку. Их взгляды встретились — на один, длинный, неподвижный миг.

Он хотел сказать: «Это, наверное, просто кошка…», но не успел.

Она уже отстранилась. Скользнула с лавки, поправляя юбку дрожащими пальцами.

— Мне нужно идти, — выдохнула она.

Голос был чужим. Слишком резким, срывающимся.

— Каролина… — начал он.

— Нет. Не сейчас. Если я останусь — я… — она не закончила и выскочила из беседки.

Она шагала быстро. Ноги были ватными, колени дрожали, но она шла — как могла. Сад показался длиннее, чем прежде. Воздух был вязким, платье липло к коже. Всё, чего она так страстно хотела минуту назад, теперь обжигало изнутри, как пепел.

Каролина поднялась по лестнице, прошла по коридору на цыпочках, будто боялась, что воздух её выдаст. В комнате было темно. Тишина — плотная, вязкая. Только её дыхание — неровное, хриплое. Сердце стучало, как в запертой клетке.

Она не сожалела. Но и не могла перестать дрожать.

Когда она легла, простыни были холодными под её разгорячённой кожей. Она закрыла глаза. Не чтобы заснуть — чтобы вспомнить. Почувствовать снова.

В этот вечер она поняла: желания — не грех. Грех — это бежать от себя и притворяться.

### **Глава 28**

Каролина проснулась рано.

Солнце ещё не заглядывало в окна, но в комнате уже стоял тот особый августовский воздух — тёплый, чуть сладковатый, с примесью пыли и розовой влажности. В груди — тугое, странное ощущение. Не волнение. Не сожаление. Что-то другое.

Она лежала, не двигаясь. Волосы растрёпаны. Кожа… тёплая. Чувствительная. Особенно между ног.

Она не жалела. Ни одной секунды. Но ей было страшно потому, что она знала: теперь не сможет остановиться.

И если она однажды дойдёт до конца, если он… войдёт в неё, — всё изменится.

Не внутри, а вокруг.

Она потеряет то, что в их мире называли «честью».

И пусть она ненавидела это слово, но знала: без него девушкам вроде неё не найти своё место в обществе.

Ни один порядочный мужчина не возьмёт её в жёны, если узнает.

Мать ослепнет от гнева. Джонатан не простит. Кэтрин — осудит.

И всё, что у неё останется — это воспоминание.

Запрещённое, сладкое… и бесполезное.

И всё же — когда она вспоминала, как он дышал рядом, как шептал «Ты такая тёплая…», как смотрел на неё с колен — страх отходил в тень.

Потому что желание было сильнее.

День был томным, жарким. Август выдыхал последние дни, и даже ветер шёл медленно. Дом наполнялся хлопотами — Элеонора перечитывала список гостей, Кэтрин спорила со слугами о драпировках, Изабелла сортировала карточки. Марианна — улыбалась.

Каролина наблюдала за ней из тени. Сестра сидела у окна, перебирая кружево, которое доктор Роу принёс ей для отделки — как ни странно, он оказался знатоком в таких мелочах. Марианна смеялась, тихо, с той самой хрупкой теплотой, которую в ней мог разбудить только он.

— Я всё ещё не верю, — сказала она. — Что буду женой.

— А ты хочешь? — спросила Каролина, опершись на дверной косяк.

— Да, — просто ответила Марианна. — Не из страха остаться одной. А потому что… я нашла своё место рядом с ним.

Каролина кивнула, медленно. И почувствовала, как внутри что-то болезненно откликнулось.

У неё не будет свадьбы.

Не будет одобрения матери, улыбок тёток, благословений от брата.

У неё — только ночь. Только страсть. Только то, что нельзя.

В обед она не могла есть. В кресле у окна пыталась читать, но взгляд всё время уплывал — в сторону шеи, где ещё ощущались его губы. Или в сторону бедра — там, где его пальцы двигались медленно, уверенно, как будто знали эти места наизусть.

Ближе к вечеру она закрылась в ванной.

Вода была чуть прохладной, с запахом лимонника и соли. Она скользнула под поверхность, задержала дыхание, смотрела в потолок. Но даже в этой тишине тело помнило.

Она не касалась себя. Не доводила до конца. Но пальцы дрожали. А грудь поднималась так, будто воздуха не хватало.

Я хочу, чтобы он вернулся.

Хочу, чтобы руки его снова были на мне.

Хочу, чтобы он…

Она выдохнула и закрыла глаза. Но образы не исчезли.

Позже, когда дом почти затих, Каролина стояла у зеркала.

На ней был лёгкий халат, распахнутый у горла. Она медленно развязала пояс, распустила ткань и осталась перед своим отражением — босая, почти обнажённая.

Она смотрела на себя — внимательно.

Грудь. Бёдра. Шея. Место, где он целовал.

Место, где его пальцы были.

Кожа там была всё ещё чувствительной. Пульсирующей.

Он видел её. Не всю. Но достаточно.

И теперь она хотела больше.

Хочу, чтобы он снял с меня всё.

Хочу знать, как это — не бояться. Не просить. Только чувствовать.

### **Глава 29**

Лошади мчались по узкой просёлочной дороге, поднимая за собой пыль, сухую и тёплую, как сама земля в августе. Каролина пригнулась, дав ветру играть в распущенных волосах, — и снова ощутила то, что не давало ей покоя с той ночи: вкус свободы. Той, что приходит, когда ты знаешь: есть граница. И ты уже стоишь за ней.

Гилберт ехал чуть впереди. На нём — простая рубашка, плотный жилет, чёрные перчатки. Он не оглядывался. Знал — она рядом.

Они договорились без слов. Утром она передала записку — «Если хочешь — сегодня. В полдень. За восточным забором». И он пришёл без лишних вопросов.

Когда город остался позади, а высокие заборы сменились полями и зарослями, она впервые за долгие недели выдохнула.

— Далеко ещё? — крикнула она, догоняя.

Он повернулся — с короткой улыбкой, чуть насмешливой:

— Уже почти. Знаю одно место. Там тихо. Никто не ходит.

— Никто? — усмехнулась она.

— Только ты.

Каролина пришпорила Бруно и вырвалась вперёд с беспечностью абсолютного восторга.

Они свернули с дороги — в просеку, где деревья нависали низко, а воздух был влажным, насыщенным запахом травы, сосны и чего-то тёплого, почти сладкого. Земля под копытами стала мягче. Где-то далеко каркала ворона.

Каролина ощутила, как её ноги стали ломкими, как будто тело опережало разум.

Она не знала, куда он её ведёт. Но знала, зачем она едет.

Первые капли дождя упали неожиданно — крупные, тёплые, ленивые. Каролина задрала лицо к небу, и в её смехе было что-то дикое.

— Ну конечно, — сказала она. — Всё слишком красиво, чтобы не намокнуть.

— Быстрее, — крикнул он. — Я знаю, где укрыться.

Они скакали ещё минут пять — лошади нервничали, капли становились гуще. И вот — поворот, овраг, и в глубине — охотничий домик. Старый, с каменным крыльцом и покосившейся крышей, но с дверью, которая всё ещё держалась.

Они привязали лошадей под навесом. Каролина вздрогнула — платье прилипло к телу, стало по настоящему холодно

— Быстро внутрь, — бросил он, открывая дверь.

Внутри пахло камнем, прелыми дровами и временем. Домик был пуст. Только пыльный камин, широкая деревянная лавка, куча холщовых мешков в углу. В окно барабанил дождь, набирающий силу.

Каролина стояла посреди комнаты, медленно откидывая капюшон. Волосы были мокрыми, капли стекали по вискам. Платье прилипло к телу, подчёркивая всё, что обычно скрыто.

— Ты умеешь разводить огонь? — спросила она, всматриваясь в камин.

— Лучше умею только обращаться с лошадьми, — бросил он и направился к очагу.

Гилберт опустился на корточки. Его движения были быстрыми, но аккуратными: сдвинул золу, проверил тягу, нашёл пару поленьев у стены. Подбросил сухих щепок, поджёг. Поддул — коротко, ритмично. Искра вспыхнула, и пламя родилось — медленно, но уверенно.

Каролина смотрела, не двигаясь. В этом было что-то большее, чем просто действие — он создавал тепло для неё и в этом было что-то возбуждающе мужское.

Огонь вспыхнул ярче, отбросив тёплое золото на стены, и Гилберт поднялся, отряхивая ладони.

— Сними мокрую одежду, если не хочешь заболеть, — тихо сказал он. — Я… не буду смотреть.

Каролина молчала.

Он повернулся к камину, сел на край лавки и стал наблюдать за пламенем.

— Ты ведь… почти не видел меня, правда? — её голос прозвучал сзади, мягко, но ясно.

Он не ответил сразу.

— Нет, — произнёс наконец. — Я чувствовал. Но не видел.

В его голосе не было желания торопить. Только уважение — и тщательно сдерживаемое желание.

— Тогда не отворачивайся, — сказала она. Но ты должен тоже раздеться.

Она стояла в полутьме — мокрое платье прилипло к телу, руки дрожали. И всё же она сняла плащ, расстегнула пуговицы на груди. Медленно. Без кокетства. Без стыда.

Он не делал ни шага. Только смотрел.

— Ты тоже, — повторила она. — Я не хочу быть единственной, кому нечего скрывать.

Она позволила платью сползти по плечам — до локтей. Свет камина скользнул по её коже: плечи, ключицы, грудь, изгиб талии. Ткань мягко соскользнула до колен. Она осталась в лёгком белье — влажном, полупрозрачном.

Он не ответил словами.

Просто расстегнул жилет. Потом рубашку — пуговицу за пуговицей. Движения были сдержанными, но в них чувствовалась сила, которую он даже не пытался демонстрировать — она была в нём естественно, как дыхание.

Он снял ткань с плеч, и пламя легло бликами на грудь, на руки, на шею. Его тело было красивым, но не глянцево-салонным, как у изнеженных баронов. В нём было другое — настоящая мужская красота, грубоватая, закалённая тяжёлым трудом.

Он подошёл ближе. Его руки легли ей на талию. Осторожно. Словно он касался не тела — дара.

— Ты прекрасна, — сказал он. Не как комплимент. Как истину.

Каролина ответила не словами. Только выдохом. И шагом навстречу.

Он провёл ладонями по её бокам — вверх, затем ниже, к бёдрам. Пальцы крепко, но не грубо обхватили её талию, и он осторожно усадил её на широкую лавку у камина. Она послушно опустилась, не отрывая от него взгляда. Ноги её коснулись его бедер, а потом — медленно — раздвинулись, давая ему встать ближе, между ними.

Огонь отбрасывал на её тело тёплое, зыбкое золото. Его свет скользил по плечам, по груди, по животу. Она была вся живая, открытая, и в этом свете — будто созданная именно для этого момента.

Он опустился на колени перед ней.

Сначала коснулся губами её колена — нежно, будто впервые. Потом — приподнял подол сорочки и медленно стянул шелковые панталоны.

Ткань зашуршала по её ногам, сползая вниз — и вдруг она осталась совсем обнажённой.

Каролина затаила дыхание. Её кожа вспыхнула не от стыда, а от ужасающей ясности: впервые в жизни она без нижнего белья, на глазах у мужчины. Не во тьме, не сквозь ткань, а вот так — полностью.

Она сжала колени, инстинктивно. Щёки вспыхнули.

Он остановился, не касаясь.

— Всё хорошо, — сказал он тихо. — Смотри на меня.

Она подняла глаза. Он не ухмылялся. Не пялился. Он смотрел так, будто видел больше, чем просто тело.

— Я никогда… — прошептала она. — Никто…

— Только я, — сказал он. — Только я. И только если ты этого хочешь.

Она медленно расслабилась. Разжала колени. Его взгляд остался тем же — внимательным. Почтительным. И в этом — безопасность.

Он не ответил. Только опустился ниже. Его ладони легли на её колени, развели их немного — и остались там.

Он посмотрел на неё снизу вверх. В этом взгляде было почтение, смешанное со страстью.

Потом — склонился. И поцеловал её. Не в губы. А туда, где жар был почти нетерпим.

Язык коснулся мягко, сначала мимо — скользя по внутреннему бедру. Затем ближе. Ниже. Прямо в её центр. Он целовал её, как будто это был вкус, к которому он стремился всю жизнь.

Каролина издала приглушённый звук — стон или всхлип, она и сама не знала. Она откинулась назад, опираясь ладонями о край лавки. Бёдра сами подались вперёд, тело хотело ещё. Он чувствовал это — как её пульс бился прямо под языком.

— Боже… — прошептала она. — Что ты со мной делаешь?

Он ответил между поцелуями:

— Показываю, как тебя можно любить. Не глазами. Не словами. — Поцелуй. — А вот так.

Его язык стал смелее, глубже. Движения — настойчивее. Он провёл пальцами вдоль её бедра, затем — коснулся её внутри. Медленно, один палец, скользящий с влажным, осторожным давлением.

— Ты такая тёплая… Такая готовая… — выдохнул он. — Я едва держусь, чтобы не взять тебя прямо сейчас.

— Тогда… — прошептала она, приоткрыв губы, — не держись.

Он поднялся. Глаза его были тёмными, тяжёлыми от желания.

Он лёг на неё. Осторожно. Поддержал рукой бедро, приподняв её. Другой — направил себя. К её телу. К её входу.

Он не вошёл сразу.

— Это может быть больно, — прошептал он. — Я не хочу ранить тебя.

— Ранишь, — сказала она. — Но не этим. А если сейчас остановишься.

И он вошёл.

Медленно. С натяжением. С дрожью. Она вцепилась в его плечи, зубы сжались. Это была боль — живая, яркая, настоящая. Но она не остановилась.

Он замер внутри неё. Ждал пока она привыкнет к новым ощущениям.

— Всё хорошо, — прошептала она. — Я чувствую тебя. И хочу ещё.

Он начал двигаться. Не резко. Не быстро. С каждой волной она чувствовала, как тело принимает его — глубже, ближе. В нём не было грубости. Только тяжесть его тела, от которой хотелось плакать. Или смеяться. Или раствориться.

— Моя, — шептал он. — Теперь ты моя.

— Да, — простанала она в ответ. — Навсегда.

Когда всё закончилось, дыхание его рвалось. Она обняла его за шею, не отпуская, не позволяя уйти. Он опустил голову ей на плечо. Долго ничего не говорил. Только слушал, как её сердце бешено бьётся — где-то под его ладонью.

Потом он поцеловал её ключицу. Очень мягко. Как извинение. Или благодарность.

Он вышел осторожно, поддержал её рукой. Лавка под ними скрипнула, но они не шевелились. Каролина лежала, раскинувшись, грудь поднималась медленно. Щёки пылали, ноги были ватными, но лицо — спокойным.

— Не холодно? — тихо спросил он.

— Нет, — прошептала она. — Мне никогда не было так… спокойно.

Он положил ладонь ей на живот, чуть ниже пупка. Она накрыла его руку своей. Внутри всё ещё звенело. Но не от страха. От полноты.

— Я чувствую тебя в себе, — сказала она, глядя в потолок. — И не только телом. Глубже.

— Я не уйду, — сказал он. — Я не был первым, кто хотел тебя. Но я буду тем, кто останется.

Она ничего не ответила. Только повернулась к нему лицом. И он поцеловал её — не страстно, не жадно. По-домашнему. Как будто она была его женой.

Они лежали в свете затухающего огня. Дождь за стенами стих. И нужно было возвращаться в реальность.

***

Воздух был свежим, влажным, и сад окутал тот самый вечерний туман, который скрывает шаги.

Каролина спешилась у чёрного входа. Гилберт приехал раньше — минут на двадцать — и давно вернулся к работе в конюшне, как будто ничего не случилось. Всё было рассчитано.

Каролина прошла боковыми дверями в дом. Никто её не встретил — все были наверху, заняты сборами на ужин, репетициями, платьями, списками.

Она поднялась по задней лестнице, в комнату, вымыла руки, сменила платье и расчесала волосы. Посмотрела в зеркало.

«Я была с мужчиной. И это не видно. Никто не узнает… если я не позволю.»

Позже, уже ближе к ночи, когда дом затихал, Каролина вышла в коридор.

Именно там её настиг Джонатан.

Он стоял у окна, руки за спиной.

— Где ты была?

Голос — твёрдый. Ни гнева, ни заботы. Только контроль.

— Верхом. За городом. Мне нужно было… — она осеклась, — просто немного тишины.

— Весь день?

Она кивнула.

— И ты решила уехать одна? Без предупреждения? Без компаньонки?

— Я взрослая, Джонатан.

Он подошёл ближе. Его лицо было почти каменным.

— Ещё одна такая выходка — и ты просто останешься дома. Навсегда.

Без выездов. Без гостей. Без вечеров.

Станешь «той странной сестрой», о которой говорят шёпотом.

Каролина побледнела, но взгляд остался упрямым.

— Я никого не опозорила.

— Пока. — Он склонился ближе, понизив голос. — Но ты уже даёшь повод. И если мать узнает, где ты была и с кем… Ты хоть понимаешь, какие это будет иметь последствия дня всех нас?! У твоей сестры завтра свадьба, ты хочешь всё испортить?

— Я была одна, — ответила она.

— Я даю тебе выбор, Каролина. Или ты часть этой семьи — со всеми её правилами.

Или — ты вне её. Совсем.

Он развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа.

Каролина осталась одна в коридоре.

И только спустя минуту она поняла, что вцепилась в перила слишком сильно — костяшки пальцев побелели.

### **Глава 30**

На следующее утро в доме стояла особенная тишина. Не гнетущая, а торжественная. Слуги двигались мягче, звуки были глуше, даже часы в холле казались тише обычного.

Марианна проснулась раньше всех.

Солнце ещё не поднималось высоко, но в комнате уже рассеивался розовый, пыльный свет, пробивающийся сквозь тонкие занавеси. Воздух был свежим, чуть влажным от ночной прохлады, но уже тёплым — август всё ещё держал лето за край.

Она лежала, не открывая глаз, и чувствовала: теперь всё будет иначе.

Не страшно. Просто иначе. Больше не будет комнаты, полной сестёр. Не будет вечерних разговоров на полу у камина. Не будет тишины, к которой она привыкла.

Будет он.

Позже, когда слуги принесли чай и завтрак, начался день.

Марианна только встала с постели, как в комнату вошла Элеонора. Не громко. Не с напоминанием. А как мать, которая несёт то, что не может быть сказано позже.

На ней был строгий тёмно-синий халат, волосы собраны плотнее, чем обычно. Она села на край кровати, долго смотрела на покрывало — и только потом подняла взгляд на дочь.

— Я не буду говорить банальностей, Марианна. Ты сама всё знаешь.

Но есть вещи, которые не напишут в книгах. И не скажут на приёмах.

Марианна сидела молча. С прямой спиной. Лицо чуть порозовело.

— В первую брачную ночь будет не столько любовь, сколько открытие.

Ты впустишь в себя мужчину — и уже никогда не будешь прежней. Ни физически. Ни в душе.

Марианна кивнула, не поднимая глаз.

— Это может быть больно. Неловко. Не как в романах.

Но ты не должна бояться. Он будет с тобой — не против тебя.

— Я… знаю, мама, — прошептала она. — Он очень… бережный.

— Именно поэтому ты сделала правильный выбор.

А теперь — главное.

Ты должна отдавать себя не потому, что так надо, а потому что ты хочешь быть с ним до конца.

Плоть приходит раньше любви. Но если ты откроешься ему с доверием, тело само подскажет.

Марианна выдохнула. Потом посмотрела в глаза матери.

— А у тебя это было… страшно?

Элеонора на секунду замерла. Потом мягко усмехнулась.

— У меня это было — быстро. Без вопросов. С долгом.

Ты же — выходишь за человека, который любит тебя. Это уже подарок.

Она наклонилась и поцеловала дочь в висок.

— Ты будешь хорошей женой. Только не забывай: жена — это не тень мужа. Это женщина, которая стоит рядом.

\- Спасибо, мама

***

Платье было готово. Цветы — тоже.

Прическу обещала сделать Кэтрин, а Каролина — принести последний штрих: маленькую веточку душистого горошка, который Марианна любила с детства.

Кэтрин, расчесывая волосы Марианны, вдруг сказала:

— Тебе страшно?

— Нет, — ответила та. — Я так долго ждала не мужа. Не фамилию. А покой. А теперь он — в человеке.

И это… хорошо.

Каролина смотрела на сестру со странным выражением. Не зависть. Не грусть.

Скорее — признание. Она тоже нашла. Только её покой совсем не похож на покой сестры.

Когда Марианна вышла из своей комнаты в свадебном платье — в тишине застыла вся лестница. Элеонора прижала ладонь к губам. Изабелла зажала в кулаке платок.

Платье было словно сшито из воздуха — лёгкое, прозрачное, с тонкой вышивкой по лифу и длинной шлейфовой линией сзади. На голове — скромная вуаль, приколотая булавкой, что когда-то принадлежала самой Элеоноре.

— Ты… как из сказки, — прошептала Кэтрин.

— Она и есть, — сказала Каролина. — Только настоящая.

***

Церемония прошла без сбоев: слова были произнесены чётко, кольца скользнули на пальцы с точной уверенностью, в зале стоял лёгкий аромат воска и свежих цветов.

Марианна почти не дрожала. Только губы слегка подрагивали, когда он произнёс её имя.

Когда они вышли из церкви — под аркой из белых лент и летних гортензий — кто-то из гостей захлопал, кто-то бросил лепестки. Элеонора стояла немного в стороне и смотрела не на дочь, а на всех вокруг — оценивая, запомнят ли они этот день как начало новой главы фамилии.

На приёме было светло, душно от скопления людей, но весело. Чай, вино, фрукты, музыка.

Марианна и доктор Роу в первый раз вышли на танец — он был скован, она — сияла. Они смеялись. И в этом смехе был не накал страсти, а будущее, которое строилось между ними прямо здесь, посреди зала.

Гости хвалили платье, обращались к Элеоноре с комплиментами, спрашивали о сестрах.

Каролина всё это время держалась в стороне, молча следила за порядком в столовых зонах и будто бы наблюдала за всем издалека.

Гилберт мелькал за окнами — в помощи с экипажами, с ящиками, с букетами.

Они не пересеклись.

Но она чувствовала его взгляд — сквозь толпу, сквозь шум, сквозь музыку.

***

Позже, уже к вечеру, когда дом стих и последние гости разъехались, Марианна поднялась к себе.

В комнате уже горели свечи. Воздух пах свежими простынями, сандалом и тем, что невозможно описать — ожиданием.

Платье сняли служанки. Волосы распустили. Она осталась в тонком белье, с сердцем, стучащим где-то в горле.

Дверь открылась.

Он вошёл с неловкой улыбкой, в руках — бутылка вина и букет. Цветы были полевыми — совсем простыми: васильки, ромашки, немного мяты. Но в них было что-то настоящее.

— Я… подумал, что, может, это поможет. Не знал, что именно принято приносить в такие вечера, — сказал он, смущённо, — и решил, что лучше быть глупым с вином, чем без всего.

Марианна улыбнулась — не от шутки. От того, как он старался.

— Ты пришёл. Этого достаточно.

Он подошёл, поставил бутылку на столик, рядом положил небрежно перевязанный букет. Цветы были простые, скромные — васильки, ромашки, пара колосьев. Марианна не сказала ничего, но когда коснулась лепестков пальцами, в её движении была благодарность.

— Думаю… нам это пригодится, — неловко сказал он, берясь за пробку.

Она кивнула. Уселась на край кровати, стараясь не сжимать руки слишком сильно.

Первый глоток был почти обжигающим — вино было тёплым, терпким, с фруктовой кислинкой. Но важнее было не само питьё — а тишина, которая за ним последовала. Спокойная. Доверительная.

Он сел рядом, поставив свой бокал на пол.

— Я… должен тебе кое-что сказать, — выдохнул он. — Ты… первая.

У меня до тебя никого не было. Совсем.

Он не смотрел на неё. Говорил в пространство, чуть сбивчиво:

— Я всё время работал, учился, потом были пациенты… И как-то не складывалось.

А потом появилась ты. И я не хотел — ничего случайного.

Я хотел — именно этого.

Он посмотрел на неё, будто ожидая реакции — смеха, стеснения, неловкости.

Марианна не рассмеялась, не вспыхнула. Она медленно встала с кровати и подошла к нему.

На ней была ночная сорочка из тонкого батиста, почти невесомая. Пламя свечей колебалось, отбрасывая свет на её руки, на шею, на ключицы.

Он всё ещё сидел и в немом восхищении смотрел на неё.

Его взгляд придал ей уверенности и

она медленно потянулась к завязке на плече. Узел дрогнул, потом распустился. Вторая завязка — за ней. Сорочка съехала с одного плеча, потом с другого. Скользнула вниз и Марианна осталась совершенно голой.

Он резко вздохнул, пораженный её смелостью. Его взгляд скользнул по ней — жадно, внимательно, словно он читал новую страницу, которую давно хотел открыть.

Её грудь была небольшой, но идеальной формы — высокая, упругая, с бледными сосками, которые уже подрагивали от прикосновений воздуха и взгляда. Он отметил, как плавно сужается её талия — тонкая, но под ней начинался медленный изгиб бёдер: мягкий, женственный, такой, что хотелось положить ладони и не отпускать.

Бенжамин сказал почти шёпотом:

— Ты прекрасна. И я… тебя хочу. Так, как ещё ничего и никого не хотел в жизни.

Он шагнул к ней — не броском, не рывком, а так, как подходят к чему-то хрупкому и драгоценному. Его пальцы коснулись её лица, потом шеи, и только после — груди. Осторожно. Будто он боялся сломать этот момент, разрушить дыханием.

Он провёл ладонью по её телу — от ключицы вниз, к талии, к бедру, медленно, как будто учил себя её форму наизусть.

— Можно я… тоже? — выдохнул он.

Марианна кивнула.

Он начал раздеваться — без суеты. Сначала расправил ворот рубашки, расстегнул пуговицы — одна за другой. Потом стянул с себя ткань, не отрывая взгляда от неё. Его тело было настоящим — не идеальным, но сильным, надёжным. И желающим — это чувствовалось в каждой линии.

После секундного колебания, он решительно стянул брюки и теперь они были на равных.

Её взгляд невольно скользнул вниз.

Он возбуждён.

Это было очевидно, невозможно не заметить — и она, впервые в жизни, увидела мужчину таким. Настоящим. Не приглушённым тканью, не смазанным в силуэт, а вот — ясно, отчётливо.

Щёки её вспыхнули. В груди всё сжалось.

Она не могла оторвать взгляд — и в то же время ей было неловко, будто она подглядела за чем-то запретным.

Он почувствовал её дыхание — чуть сбивчивое, прерывистое, но не испуганное.

Она стояла рядом, обнажённая, с пылающими щеками, с растерянным взглядом, но не отступала.

Он медленно обнял её и притянул ближе — грудь к груди, кожа к коже. Поцеловал сначала в висок. Потом в губы.

Её руки легли ему на спину — пока ещё неловко, неуверенно, но уже с ответом.

Когда он уложил её на кровать, медленно, без давления, она послушно скользнула на простыни, всё ещё затаив дыхание.

Он встал на колени между её ног, опираясь на руки по обе стороны от неё. И медленно — очень медленно — вошёл.

Она почувствовала напряжение, натяжение, даже боль — острую, будто кто-то медленно разрывал внутри что-то тонкое.

Стиснула зубы. Не вскрикнула. Не дрогнула. Только сжала простыню.

Он сразу остановился.

— Всё хорошо? — прошептал он.

Она кивнула. Не глядя.

Хотела, чтобы он продолжал — не потому, что было приятно, а потому что так надо. Потому что она выбрала это. Его. Этот путь.

Он двигался медленно. Почти робко.

Она лежала неподвижно, стараясь понять — в чём же тут радость?

Почему в романах это — кульминация, восторг, дрожащая плоть и трепет души?

Здесь было только напряжение, жар, ощущение чужого тела внутри — и… всё.

Не отвращение. Не страх.

Он дышал тяжело, прижимался ближе, шептал что-то неровным голосом — она любила его за это. За то, что он старался. Что не был грубым. Что держал её лицо ладонями, будто боялся потерять.

И всё же внутри оставалось ощущение: я делаю это не для себя. Я делаю это — чтобы стать женой. Чтобы однажды стать матерью.

Она хотела детей. Очень.

Хотела носить под сердцем, кормить, укладывать, держать за ручку.

И если цена за это — вот такая близость, такая плоть, такая сдержанная боль…

— она была готова платить.

Он замер, задохнулся, прижался крепче. Всё закончилось.

Он остался в ней. На ней.

Она гладила его по спине, успокаивая. И тогда она почувствовала прилив нежности к этому человеку, её мужу. К тому, как он искал путь к ней, старался всё сделать правильно.

### **Глава 31**

Проснулась Марианна от тишины.

Не от звуков, не от солнца — от ощущения, что мир уже начался, а она в нём чуть опаздывает.

Лежала на спине, простыни спутались вокруг бёдер, и всё в теле отзывалось новой, непривычной тяжестью. Не болью — скорее напоминанием, что с её телом произошло что-то важное.

Повернула голову.

Он ещё спал.

Дышал медленно, глубоко. Лицо чуть нахмурено, губы приоткрыты, тёмные ресницы слегка подрагивают. Он лежал на животе, рука небрежно свисала с края постели, вторая — почти касалась её ладони.

Она смотрела на него долго.

И чувствовала странное спокойствие. Не эйфорию. Не волнение.

А как будто в её душе наконец наступила тишина.

Марианна подтянула простыню повыше, провела пальцем по своей ключице — где он вчера целовал.

Её тело стало другим. И она сама — тоже.

Не девицей. Не только дочерью. Не только сестрой.

Женой.

Он зашевелился.

— Уже утро? — голос хриплый, тёплый.

— Уже, — улыбнулась она.

Он приоткрыл один глаз, чуть приподнялся на локте.

— Ты как?

Она колебалась — а потом честно:

— Иная. Уставшая. Немного… но ни о чем не жалею.

— А ты?

— Я? — он потер затылок. — Я всю ночь боялся, что что-то сделал не так.

И всю ночь думал, что, если бы мог повторить — повторил бы всё. До секунды.

Марианна засмеялась — тихо, чуть хрипло. И потянулась к нему, пряча лицо в его плечо.

Впереди — целый день. Но сейчас — только это утро.

**Позже, в кабинете**

Джонатан стоял у окна с бумагами. Его лицо, как всегда, было сосредоточено, но в глазах читалось: он доволен.

— Поздравляю, — сказал он, когда Бенджамин вошёл.

— От души благодарю. Ваша сестра лучшая девушка, которую я когда либо встречал— ответил Роу.

Джонатан кивнул.

Положил бумаги на стол. Протянул один лист.

— Мы приобрели флигель на юге города. Старый аптекарский дом, с помещением под приём. Это наш свадебный подарок. Если хочешь — я помогу с регистрацией и арендой.

Ты начнёшь свою практику под своим именем, с нашей поддержкой.

Но — на своих условиях.

Бенджамин взял лист. Прочитал. Поднял изумлённые глаза.

— Это больше, чем я мог надеяться.

— Это меньше, чем ты заслужил, — сухо ответил Джонатан. — Ты стал частью этой семьи. У нас заведено помогать друг другу.

Но пока вы останетесь здесь. Когда закончишь с ремонтом и соберёшь достаточно денег - сможете переехать.

Они молча пожали руки.

***

**Поздний вечер, комната Марианны**

Ночь уже спустилась на дом: мягкая, тёплая, вкрадчивая.

За окном шелестели деревья, в коридорах было тихо — все ушли по своим комнатам. Только в спальне Марианны горела лампа, и на полу, как прежде, лежали подушки.

Каролина принесла чайник с мятой. Кэтрин — корзинку сладостей, оставшихся с праздника.

Сёстры сидели втроём: Марианна — в лёгкой сорочке, босиком, с растрёпанными волосами; Кэтрин — по привычке держалась прямо даже на подушке; Каролина — в тёмной шали, молча мешала чай.

— Ты выглядишь по-другому, — сказала Кэтрин первой. — Спокойная. Уверенная.

— Я? — Марианна усмехнулась. — У меня всё ноет, я почти не спала, я засыпаю стоя.

Но… да. Спокойная — это подходящее слово.

Каролина подлила чаю.

— Больно было? — спросила она негромко.

Марианна не покраснела. Только отвела глаза.

— Да. Но он был очень бережным. Он всё время спрашивал, всё ли хорошо. И смотрел так, будто я хрустальная.

— Не совсем то, что пишут в романах, да? — фыркнула Кэтрин.

— Не совсем. — Марианна улыбнулась. — В романах всё как-то… ярче. Там всегда резко, страстно, волшебно.

А в жизни… просто по-настоящему. Немного неловко. Иногда больно. Но… я бы не изменила ничего.

Главное, возможно скоро я смогу стать матерью. И тогда вы обе станете тётками. Представляете?

Сёстры одновременно улыбнулись, видимо представив маленького рыжего карапуза, который принесет счастье в Киллмартинхаус.

— Мне очень хочется этого - продолжала Марианна - Скоро всё начнёт меняться, я это чувствую.

Каролина смотрела на сестру внимательно. Почти заворожённо.

Улыбка её медленно растаяла. И она сказала тихо:

— Тебе повезло. Ты живёшь по правилам — но в них есть смысл. У тебя есть дом, муж, цель.

А у кого-то — только мгновения. Которые заканчиваются на следующее утро.

— У кого-то? — Кэтрин повернула голову. Голос был спокойным, но слишком ровным.

Каролина сделала вид, что не заметила. Отхлебнула чай. Слишком быстро. Обожглась.

— У всех по-своему, — только и сказала она. — Не всем дано иметь то, что имеет Марианна.

Кэтрин не ответила. Только еще внимательнее взглянула на сестру. Взгляд этот был долгим, как тень от свечи.

Марианна же, не замечая напряжения, добавила:

— Бенджамин говорил сегодня утром, что не думал, будто близость может быть такой тихой. Он ждал чего-то иного. Но, кажется, мы оба были счастливы, что это — наше. А не чьё-то придуманное.

Каролина поднялась.

— Я пойду. Хватит с меня чая и разговоров. Вы с ним теперь как одно целое, — бросила она с кривой усмешкой. - И я тебя с этим поздравляю.

Она вышла, не прощаясь.

Кэтрин посмотрела ей вслед. И тихо проговорила, будто себе:

Кэтрин смотрела ей вслед долго. Лицо её было неподвижным, но пальцы крепко сжали подол платья. Потом она заговорила — негромко, но глухо, почти как сама себе:

— Что-то с ней не так.

Марианна подняла глаза.

— Думаешь?

— Я вижу. Она нервничает, но делает вид, что просто устала. Говорит о вещах, которых не должна знать. Или… знать иначе.

И это не игра, Марианна. Я её знаю.

Марианна отложила чашку.

— Она, может, сказала книжную глупость просто не подумав. Ей шестнадцать.

— Нет. — Голос Кэтрин стал жёстче. — Это не про возраст.

Это про выбор. Про поступок, который уже сделан. Или вот-вот будет.

И если это правда… — она перевела взгляд на сестру. — Мы должны знать. До того, как станет поздно.

Марианна помолчала.

Потом сдержанно кивнула.

— Хорошо. Но давай — без крика. Без давления.

— Я ничего не скажу, — сказала Кэтрин. — Пока не буду уверена.

Но если окажется, что она отдала себя кому-то… тайно…

— она медленно выдохнула, — тогда у нас всех будут неприятности.

### **Глава 32**

Каролина проснулась в духоте летнего утра. Сквозь приоткрытое окно тянуло теплом нагревающегося камня, в котором за ночь накопился весь август. С улицы доносился глухой ритм метлы по булыжнику, карканье вороны на крыше и ржанье лошади. Где-то вдали загромыхала карета по мостовой.

Каролина поднялась, откинула покрывало и подошла к зеркалу.

Придвинулась ближе.

Лицо — то же. Только глаза. В них было что-то… разомкнутое. Словно занавес сорвался.

“Нельзя так больше,” — сказала она себе. — “Нельзя так светиться.”

Но мысли о нём — о его дыхании, о том, как он держал её, о грубом шорохе соломы под спиной — возвращались сами.

Их встречи стали регулярными.

Тихими, выверенными, скрытыми за рутинами — как дыхание между словами.

Утро в стойле. Вечер у калитки.

Каждый раз — будто последний.

И каждый раз — ещё глубже.

Она умылась, накинула лёгкое утреннее платье, заплела волосы — как обычно, чуть небрежно, с несколькими выбившимися прядями. Всё — как всегда.

Каждое движение было точным. Отрепетированным.

Маска — на месте.

Она вошла в гостиную, налить чаю — и застыла.

Кэтрин уже сидела у окна. В профиль. В позе — полное спокойствие. В руке — кружка. На коленях — тонкая газета.

Но когда Каролина шагнула вперёд — Кэтрин не шелохнулась.

Только медленно подняла глаза.

И встретилась с ней взглядом.

Это был не упрёк. Не подозрение.

Это была тишина, натянутая, как тетива.

Они смотрели друг на друга ровно секунду. Потом Каролина отвела взгляд и налила себе чай — как будто ничего не случилось.

Сердце билось слишком громко. Щёки горели.

Но руки не дрожали.

— Доброе утро, — сказала она, не поворачиваясь.

— Доброе, — прозвучал ответ. Холодный. Ровный. И слишком ясный.

***

Бенджамин разложил на столе грубый лист бумаги с размеченной планировкой.

— Вот это вход. Здесь — стойка и скамья для ожидания. Тут — кабинет. Свет от окна падает хорошо, можно поставить кресло и лампу.

— А ты успеешь всё закончить до зимы? — Марианна подошла ближе, заглядывая в план.

— С твоим участием — да. Я не хочу просто лечить, я хочу, чтобы люди не боялись приходить.

И чтобы ты могла быть там — если захочешь. Или просто пить чай рядом.

Она улыбнулась.

— Я не хочу быть врачом. Но быть рядом с врачом — мне подходит.

Он взял её за руку.

— У нас всё получится.

И в этом была правда. Маленькая, но настоящая.

***

Каролина вошла в полумрак, как в привычное место, где всё пахло спокойствием и свободой. Воздух здесь был иным — тёплым, тягучим, насыщенным терпким ароматом сена, ветоши, вычищенной кожи и железа, которое нагрелось за день и теперь остывало медленно, отдавая тепло в камень стен.

Стук её каблуков по деревянному полу казался слишком отчётливым. Она шла неторопливо, касаясь пальцами крайних стоек, будто проверяя: всё ли осталось на месте. Всё ли ещё принадлежит ей.

Снаружи уже сгущались сумерки. Сквозь щели в крыше пробивались последние полосы жёлтого света — они ложились узкими лентами на спины лошадей и на навесы сбруи. Где-то в глубине фыркнула лошадь. Где-то раздалось короткое пощёлкивание железа о крюк.

Каролина сжала в кулаке повод Бруно и подошла к стойлу — просто так, для вида, чтобы не казаться гостьей в том, что всегда было её вторым домом.

Она прижалась щекой к его шее, глубоко вдохнула.

Конюшня всегда пахла одинаково — и потому казалась самым надёжным местом в мире.

Она слышала, как шаги приближаются, ещё до того, как он появился.

Она не оборачивалась. Не двигалась.

Только прислушивалась — к шагам, к дыханию, к лёгкому скрипу доски где-то сзади.

Он всегда ходил иначе, чем другие — чуть медленнее, с уверенностью того, кто не боится тишины.

— Ты пришла, — раздался за спиной голос. Глухо. Почти сдержанно.

— Я всегда прихожу, — отозвалась она, не оборачиваясь. — Это ты уходишь.

Он остановился. Совсем рядом. Между ними — только вечерний воздух и её спина.

— Я ухожу, потому что боюсь.

— А я остаюсь, потому что не могу иначе.

Она медленно обернулась.

Он стоял в темноте, освещённый лишь отблеском света от двери. Его рубашка была расстёгнута в горле, волосы — взъерошены, а лицо… лицо было напряжённым до предела.

Словно он боролся сам с собой. И проигрывал.

— Это безумие, — прошептал он. — Нас рано или поздно разоблачат.

— Нет, если мы будем осторожны.

— Осторожны? — он шагнул ближе. — Ты думаешь, ты умеешь быть осторожной, Каролина?

Ты ходишь, как пламя. Говоришь, как вызов. Смотришь — как будто хочешь, чтобы тебя схватили.

Она вскинула подбородок.

— А ты хочешь схватить меня?

Он не ответил.

Только протянул руку и коснулся её запястья.

Медленно.

Словно в этом касании заключалась вся боль последней недели.

И в этот миг всё дрогнуло.

Воздух.

Взгляд.

Мир вокруг.

Он притянул её резко — не как даму, а как женщину, которая уже не девица. Она не отпрянула. Наоборот — подалась вперёд. Вцепилась в его рубашку. Зарылась лицом в шею.

— Здесь, — выдохнула она. — Сейчас. Пока никто не смотрит. Пока ты ещё мой.

Он не ждал.

Он толкнул дверь в пустое стойло. Рывком затворил засов.

Тепло от лошадей, солома, пыль в воздухе, резкий запах кожи и железа — всё это казалось неотъемлемой частью их тела.

Он притиснул её к деревянной стенке.

Грудь к груди. Бёдра — вровень.

Он целовал её жадно, не оставляя времени на слова.

Каролина отвечала с еще большим напором. Руки её скользнули под его рубашку, ногти царапали его спину.

Он развернул её, прижал к деревянному разделителю между стойлами. Она упёрлась ладонями, пульс бил в горле.

Он поднял её юбку и расстегнул штаны.

— Держись, — прошептал он в ухо. — Я не буду мягким.

— Не будь.

Он вошёл резко, до упора.

Она вскрикнула. Не от боли — от того, как резко мир сузился до этой точки, до этих движений, до этого фантастического восторга.

Он двигался в ней с силой — будто всё в нём копилось, и теперь не могло не вырваться. Она прижималась к доскам, волосы падали на лицо. Одной рукой она зажимала себе рот, чтобы не кричать от удовольствия.

Он держал её крепко — за талию, за бёдра.

И шептал:

— Моя.

— Только я.

— Ты хочешь этого.

— Признай.

— Я хочу.

— Чёрт, я схожу с ума.

Они оба дрожали.

Они оба знали, что это — грязно, дерзко, неправильно.

И оба не могли остановиться.

Когда всё закончилось, он остался стоять, прижавшись к её спине. Лоб на её плече. Пальцы сжали запястья — до белых костяшек.

— Это конец, — выдохнул он.

Она повернулась, тяжело дыша:

— Нет. Это начало конца. Но не сегодня.

Он смотрел, как она выскальзывает из стойла, поправляя волосы, будто только что кормила лошадей. Дверь за ней закрылась мягко. Без щелчка.

Он стиснул зубы и, сжав кулаки, ударил в доску.

Один раз. Потом второй. Щепа осыпалась.

С губ срывались проклятия.

Он не должен был.

Он знал это.

И всё равно — стоило ей заглянуть в конюшню, сказать «хочу» — и он забывал даже собственное имя.

Это была не любовь.

Не то чувство, что уводит к венчанию и дому.

Это было влечение, похожее на яд.

Он любил её запах. Её дерзость. То, как она выгибалась под ним, как кусала губы, как не умела быть покорной.

Он был старше.

Умнее.

Должен был остановить.

Но когда она обвивала его ногами — весь мир превращался в движение, жар, дыхание.

Он зажмурился.

“Если кто-то узнает — её жизнь будет уничтожена. Меня — вышвырнут. Это нужно прекратить, пока не поздно"

### Глава 33

Октябрь вошёл в город незаметно, почти бесшумно, как бы не желая потревожить и без того уставшее после лета пространство: не было бурь, не было ливней, не было резких похолоданий — только мягкая сырость по утрам, тяжёлые туманы, ленивое солнце, теряющее силу к полудню, и вязкий запах мокрой листвы, в котором смешивались остатки недопетых садов и дым от городских труб.

В Киллмартинхаусе жизнь тоже замедлилась, стала тише, но напряжённей. Как будто под всем этим внешним порядком — чаепитиями, утренними визитами, скрипами кареты и повторяющимися разговорами — копилось нечто, что нельзя было назвать словами, но что ощущалось во взглядах, в молчании, в том, как сёстры теперь чаще оставались каждая при себе, даже сидя в одной комнате.

Кэтрин в последний раз перечитала короткую заметку в „The Morning Post“, в которой без тени сенсации, скорее из светской вежливости, сообщалось о недавнем браке лорда Эдварда Кроуфорда — младшего сына герцога Ричфилда — с наследницей одной из старейших американских семей, мисс Беккет, обладавшей, как уточнял автор, «неоспоримым положением и завидным состоянием».

Она сложила газету медленно, тщательно, словно это могло затушить то, что внутри дрогнуло — не в первый раз, но, пожалуй, впервые так окончательно. И когда она поднялась с кресла, двигаясь плавно, без резкости, с той осанкой, которая была у неё даже в минуту поражения, — лицо её оставалось таким же сдержанным, как всегда, но руки, если бы кто-то присмотрелся, чуть дрожали.

На завтрак она не вышла.

Элеонора, увидев, что старшая дочь не спустилась, не стала посылать служанку — она пошла сама.

Кэтрин сидела у трюмо, расчёсывая волосы, и в зеркале отражалось то самое выражение, которого мать боялась: не страдание, не ярость, а спокойствие. Усталое, тяжёлое спокойствие женщины, которая больше ничего не ждёт.

— Я прочитала, — сказала Элеонора после паузы. — Я знаю, что ты тоже.

Кэтрин кивнула.

— Не стоит волноваться, мама. Всё именно так, как должно было быть.

Элеонора подошла ближе, села рядом, не глядя в зеркало.

— Мы упустили сезон, — произнесла она глухо. — И я позволила тебе надеяться слишком долго. Это моя вина.

— Это не вина, — прошептала Кэтрин. — Это просто жизнь. Не всегда удачная.

Мать молчала.

— Теперь у нас есть только зима, — продолжила Кэтрин. — А зимой, как известно, ничего не цветёт.

***

В теплой осенней прохладе, когда первые сероватые лучи утреннего солнца проникали сквозь высокие окна Киллмартинхауса, Марианна, всё ещё окутанная остатками ночного волнения, тихо, почти неуловимо, начала чувствовать нечто новое в себе. Именно в этот день, когда тонкий ветерок, играющий с пожелтевшими листьями, напоминал о скоротечности времени, она вдруг осознала, что задержка, которую она испытывает, могла означать нечто большее, чем простая усталость после насыщенной ночи.

Позже, когда в полутемной гостиной, где запах свежеразогретых пирогов и травяного настоя разносился по коридору, собралось небольшое семейное собрание, Марианна, сидя на мягком диване, решилась открыть свою тайну. Её голос, сначала тихий и неуверенный, постепенно набирал смелость, когда она говорила с матерью Элеонорой и сестрами Кэтрин и Каролиной о том, что последние недели принесли ей непривычное ощущение, как будто время её менструальных циклов замедлилось, а сам организм, вместо привычного ритма, работал иначе.

— Я чувствую, что что-то изменилось во мне, — начала Марианна, слегка опуская глаза, чтобы взгляд не встречался с настороженными глазами сестёр, — словно я нахожусь в ожидании… чего-то, чего не было раньше.

Элеонора, всегда хранительница мудрости, взглянула на дочь с глубоким пониманием, но и с легкой тревогой:

— Милая, если ты замечаешь, что регулы, те естественные циклические проявления, отсутствуют, это может быть знаком беременности, и, поверь, в нашем мире это не просто интимное дело, это вопрос чести и репутации.

Каролина, сидевшая в тени, не могла сдержать любопытства:

— А как же мы узнаем? Ты говоришь, что ты… беременна?

Марианна, немного покраснев, опустила голос еще ниже:

— Да, мне так кажется. За последние несколько недель я больше не ощущала привычных признаков. И, хотя сердце моё и дрожало от страха перед возможными последствиями, я чувствую радость, потому что это значит, что я, наконец, стану матерью — даже если цена за это будет высока.

В этот момент Кэтрин, всегда внимательная к деталям и тонкостям характера, тихо, почти неслышно, произнесла:

— Я не могу поверить, что это действительно возможно… Честно говоря, я никогда не думала, что ждать может стать таким испытанием для души, и, возможно, даже для тела.

Каролина, задумчиво смотря на сестру, смущённо опустила взгляд и вдруг, будто бы мимоходом, произнесла:

— Подожди… Ты уверена, что это определяется именно так?

Элеонора мягко наклонилась вперёд, её голос оставался ровным, почти спокойным — как будто она объясняла нечто само собой разумеющееся:

— Да, милая. Отсутствие кровотечений — первое, на что обращают внимание. В этом и заключается одно из главных различий между ожиданием и уверенностью. Поверь, я испытывала это 6 раз.

Марианна кивнула, и на её лице появилось сияние, почти девичье — в нём чувствовалась не только надежда, но и счастье быть понятой, принятой, обретённой.

Каролина не ответила.

Она опустила взгляд на чашку, плотно сжав ладонями её края, будто от тепла фарфора зависело её дыхание. Мир, ещё мгновение назад наполненный мягким светом лампы, пирогами, близостью, вдруг накренился, пошёл волной — как треск в стекле, который никто не услышал, кроме неё.

“Последний раз я видела у себя кровь еще летом…”

Мысль была короткой, как удар.

Она никогда особенно не считала дни. Но заметить отсутствие обычной крови не так то сложно. Но такое случалось и раньше. Только вот задержки не были такими долгими.

— Я… — сказала она, но тут же прикусила губу и, наклонившись к чашке, отпила чуть больше, чем нужно. Обожглась. Сделала вид, что ничего не произошло.

“Нет, нет, это невозможно… это всё нервы, усталость, перемена погоды… Я просто запуталась. Я всегда путалась.”

Но сердце уже билось в горле. И в груди была тяжесть — не осязаемая, но знакомая. Та самая, что приходит ночью, когда ты остаёшься одна. Когда в теле всё ещё звучит его голос, его вес, его… след.

Она подняла глаза — медленно. Сделала всё возможное, чтобы никто ничего не заметил. Ни Кэтрин, которая смотрела слишком пристально. Ни Марианна, окрылённая своей надеждой. Ни мать, чьё спокойствие всегда было обманчивым.

Каролина улыбнулась. Очень спокойно.

— Ну, это… полезно знать, — сказала она, чуть пожав плечами. — Я никогда не думала, что всё так просто.

Никто не ответил. А она уже не слышала.

“Если это правда — всё кончено. Всё, что было. Всё, что могло быть. Я — на краю.”

Когда разговор свернул в сторону свадебного фарфора и гардероба для беременных, Кэтрин откинулась на спинку кресла и, будто невзначай, перевела взгляд на сестру — сияющую, лёгкую, женственную до кончиков пальцев.

У Марианны было всё.

И любовь, и цель, и теперь — возможно — ребёнок.

А у неё?

У Кэтрин — ничего. Ни мужчины, ни брака, ни уверенности.

Только сплетни за спиной и медальон, который теперь прятался в нижнем ящике туалетного столика, как позор.

“Моя младшая сестра станет матерью,” — подумала она с внезапной чёткостью. — “А я — стану тем, о ком начнут говорить: «красивая, но не сложилось».”

На фоне этой мысли всё остальное потускнело: шутка Каролины, мягкий голос Элеоноры, даже тихое посверкивание лампад. В комнате стало тесно. Душно.

“Неужели я уже вышла из времени? Неужели мои лучшие сезоны остались позади?”

Она поднялась чуть резче, чем следовало.

— Простите, я вспомнила — мне нужно закончить письмо. — Голос был ровным, даже светским, но глаза… в глазах что-то дрогнуло.

— Конечно, — отозвалась Элеонора.

Когда Кэтрин вышла в коридор, закрыв за собой дверь, она остановилась. Спиной к стене.

Всё внутри неё было жёстким, как выстиранное бельё в мороз.

Не злость.

Не ревность.

Пустота.

“Я не могу больше ждать. Если счастье — это игра на время, значит, я проигрываю.”