Кино-утопия

Виктория и Армен

Виктория Аргольц наотрез отказывалась сниматься в душной сцене (она же – сцена в душе). Ее уламывали уже час, но безуспешно. Режиссер уговаривал, продюсер угрожал, коллеги по съемкам ходили с лицами, на которых было ясно написано: «И чего она выпендривается, тоже мне, примадонна нашлась». Но Виктория стояла на своем. Ее аргументы в общем и целом сводились к одному положению:

- Объясните мне, зачем тут нужна эта сцена, и я первая побегу в этот треклятый душ.

Режиссер (достаточно безликий, чтобы не награждать его фамилией), с которым у Виктории до сих пор складывались прекрасные отношения, понемногу терял терпение.

- Ну что тут непонятного: сцена в душе как бы обнажает душу героини… - увещевал он капризную приму.

- Не знала, что тело и душа – синонимы. К тому же «обнажать душу в душе» – довольно дешевый каламбур.

- Не хочешь смотреть на это так, посмотри по-другому. Вспомни все знаменитые душевые сцены из истории кинематографа: «Психо», «Зеркало»…

- Только не говори мне о «Зеркале», а то я начну психовать. Чтобы сняться в «Зеркале», я бы не то что в душ, я бы… - Виктория не нашла четких слов, выражающих то, что бы она сделала, но было понятно, что она сделала бы всё, что угодно. – А так, когда я вижу на экране женщину в душе, да и просто обнаженную женщину, я сразу думаю: режиссеру-мужчине захотелось показать немного голого женского мяса. Так, без особой причины – просто чтобы немного взбодрить мужчин-зрителей, да и самому словить немного кайфа. Я не права?

- О, господи, дожили мы до времен. Мужчинам скоро запретят проявлять, да и вообще иметь любые естественные мужские инстинкты. Слава богу, мы хоть в России живем, а не в Америке, а то там бы ты меня еще и засудила. Но, слава богу…

- Я бы даже уточнила - слава православию.

- Не шути такими вещами. Я серьезно – не шути.

- Хорошо, не буду. Но и оголяться за ради мужского инстинктивного позыва тоже не буду.

- А ради Искусства, конечно, оголилась бы? – спросил режиссер, пропитав свой голос всем сарказмом, отпущенным ему православным Богом[1].

- Да, – на полном серьезе ответила Виктория. - Ради Искусства – да.

- Так вот, девочка моя…

- Мы дошли и до этого - теперь вы собираетесь обращаться со мной, как с умственно-отсталой девчонкой?

- О, господи…

- … (пародируя чуть ранее произнесенные слова режиссера) Дожили мы до времен угнетения мужчин вздорными бабами.

- Просто бездна остроумия. Ну просто бездна. Еще таланта хотя бы вполовину – вообще была бы сказка.

- А, теперь у меня и таланта, оказывается, нет. А ведь совсем недавно вы мне пели совсем другие песни. Но я понимаю: главный талант женщины – это ее тело. А я отказываюсь его демонстрировать.

- Всё, я выслушал достаточно. Объясняйся с Бахчи.

Объяснение с невысоко-округлым восточнолице-сластолюбиво-добродушно-властным пузаном Арменом Бахчи (продюсер), с которым у Виктории с самого начала сложились мерзкие отношения, вышло предсказуемо провальным. Да и каким оно могло выйти, если мерзость их отношений вытекала из факта самых банальных продюсерских домогательств. Бахчи умудрился обтрогать ее с ног до головы при первой же и вполне официальной встрече, с улыбкой пояснив, что «не может удержаться, чтобы не потрогать всякую попавшуюся под руки поверхность, а поверхность женского тела – особенно»; она с улыбкой ответила ему, что еще одно касание, и он будет трогать собственный расквашенный нос. Бахчи посмеялся, трогать ее с того времени не трогал, но не менее раза в неделю на полном серьезе приглашал ее в номер отеля, где или она должна была сделать ему массаж, или он ей – на выбор. «Только массаж, - смеялся он, - поверь мне, только массаж. Что предосудительного в массаже? Десять минут массажа – десять тысяч долларов – неплохо, а?» На ее «нет» он мягко напоминал ей, что есть множество актрис, которые тоже хотят сниматься в кино и при этом не имеют ничего против массажа, - то есть после первого ее отказа его слова были мягко-увещевательными, но с каждым последующим становились всё более грубоватыми. Громкое дело всесильного продюсера-домогателя Харви Вайнштейна, сотрясшее Голливуд, конечно, не открыло никаких тайн голливудского двора: мир кино был миром секса; заправилы мира кино хотели заполучить так много секса, как только могли. Они были бравыми охотниками, актрисы – законными трофеями. И в самом деле: ну чего эти актрисы выпендриваются? Ведь им дается всё – слава, деньги, всеобщее обожание. А за что? Извольте расплатиться, дорогие дамы. Душ открыт, скидывайте-ка свою одежду.

На Армена в каком-то смысле даже было трудно и обижаться – настолько он был продуктом своей среды и делал всё то, что и положено делать карикатурному продюсеру - благо, его домогательства довольно долго носили скорее ритуальный, чем угрожающий характер. И все-таки Виктория понимала – стоит ей хоть немного расслабиться, и она тут же превратится в среднестатистический трофей. Пока же Армен продолжал ее домогаться, а она продолжала отнекиваться. А потом вдруг в сценарии и появилась откровенная сцена в душе – сцена, которой изначально не было и которая никак не вязалась ни с чем происходящим в фильме. Поговаривали, что сцену вставил в сценарий сам Бахчи – просто чтобы посмотреть на голую Викторию.

Нет, решительного объяснения с Арменом было не миновать. Теперь же, когда дело наконец дошло до прямого конфликта, обычно вкрадчиво-мягкий Бахчи («Я мягок с людьми, но жесток с женщинами», - любил говаривать он) быстро показал волчий оскал.

- Тебе не кажется, что ты рановато взялась права качать? Ты, знаешь ли, не Грета Гарбо и даже не Пенелопа Крус. Вот получишь Оскара, тогда и ставь условия. А пока что делай то, что тебе говорят.

- Дорогой Армен, - тот, кто делает лишь то, что ему говорят, никогда не станет ни Гретой Гарбо, ни Пенелопой Крус. Особенно, если он станет делать то, что говорят ему такие типы, как ты.

- Значит, вот так ты заговорила?

- Только так.

- И ты, значит, не хочешь сниматься в этой сцене?

- Не хочу.

- И не надо. Вообще в кино тебе сниматься не надо. В кинобизнесе ведь всё устроено очень просто и даже, я бы сказал, по-родственному. Думаешь, я не могу устроить так, что тебя больше ни один режиссер не пригласит?

- Конечно, не можешь. И Армен, давай ты не будешь плохим парнем из дешевого кино. Таких сцен - когда пытаются сломить героя или героиню - ты и сам, наверное, видел предостаточно. Не стоит порождать еще одну.

- А в кино, конечно же, торжествует несломленный герой или героиня? Но в реальности, дорогуша, всё немного иначе. В реальности торжествую я и такие как я.

- Это ужасно! (нарочито патетически). Но я надеюсь, что это все же не так.

- Не надейся. И не шути, кстати. Речь идет о деньгах, а когда речь заходит о деньгах, всё и всегда очень серьезно. Ты знаешь, сколько мы уже потратили на съемки?

- Больше миллиона, надо полагать.

- Больше, существенно больше. Ты думаешь, я не смогу устроить так, что в случае срыва съемок тебе придется хотя бы отчасти компенсировать затраты? Готова отработать миллион баксов? Тут одним душем или массажем не отделаешься. Не забывай, дорогуша, что мы в России живем…

- Я уже поняла, что не в Америке.

- Да, не в Америке. Если хочешь проверить, можешь подать на меня в суд, и увидишь, что будет.

- Дался вам этот суд… Но может, и захочу; но может, и проверю.

- Проверь, проверь. Голой будешь ходить без всяких съемок.

…

И т.д. и т.п. Виктория браво отбила все нападки, но на душе у нее было невесело. Мир кино вообще ее не радовал, а теперь еще и первые большие съемки в ее карьере зашли в тупик. Придя после всех треволнений домой, она посмотрела на себя в зеркало. Из зеркала на нее взглянуло окаймленное пышными белокурыми волосами лицо, выражение которого, пожалуй, можно было бы описать так: если вы думаете, что сможете игнорировать мою красоту, то вы сумасшедший; если вы думаете, что можете относиться ко мне просто как к красавице-блондинке, то вы сумасшедший; если вы думаете, что я не смогу добиться того, чего хочу, то вы сумасшедший; а если вы думаете, что я сама в точности знаю, чего хочу, то вы совсем сошли с ума. «Нервное, капризное лицо красавицы-трудоголика», - так сказал о ней один из ее бывших поклонников, и эти слова, в отличие от самого поклонника, крепко запали ей в душу. «Душ, душа, в душе́, в ду́ше», - невесело усмехнулась Виктория, еще раз посмотрела в зеркало и сказала самой себе:

- Моя неначавшаяся карьера закончена.

… после чего она немного помолчала, словно бы раздумывая о чем-то и, наконец-то преодолев все мысленные колебания, прибавила:

- Чтобы сниматься в кино, надо ехать в Питер и идти на поклон к Томскому…[2].

Приняв решение, она сбросила с себя одежду и пошла в душ.

Примечания:

[1] «Наконец, во время пятого рейса, Ипполит Матвеевич не выдержал.

— Здравствуйте, батюшка, — сказал он с невыразимой сладостью.

Отец Федор собрал весь сарказм, положенный ему богом, и ответствовал:

— Доброе утро, Ипполит Матвеевич». (И. Ильф. Е. Петров. «Двенадцать стульев»)

[2] «Все эти годы, прожитые в Америке, Бонасера веровал в закон и порядок. Того держался, тем и преуспел. И сейчас, хотя у него мутилось сознание от дикой ненависти, ломило в затылке от желания кинуться, купить оружие, застрелить этих двух мерзавцев, Бонасера повернулся к своей ничего не понимающей жене и объяснил:

— Над нами здесь насмеялись.

Он помолчал и, решившись окончательно, уже не думая, во что ему это обойдется, прибавил:

— За правосудием надо идти на поклон к дону Корлеоне». (Марио Пьюзо. «Крестный отец»)