Кипящее море

1

День, когда Микаэре едва не потерял Тайру, рассыпался в его памяти на пёстрые сценки – будто развешенные для просушки одёжки красавиц Морского гарема, всех цветов, форм и плотностей. Бьются полотнища на ветру, путают яркой паутиной, не рассмотреть – кто за ними, не со злым ли умыслом крадётся?

Микаэре держит голову обеими руками, чтобы не укатилась. В стену врезано золотистое зеркало в затейливой оправе, оно показывает Микаэре заплывшее лицо с тёмной щелью правого глаза, с разбитым ртом. Он качает головой, и боли в ней прибывает, вот-вот выплеснется через уши или глаза. Пальцы нащупывают мокрую шишку на темени. Грязно, длинно ругается Микаэре – поминает он и всеокеанского бога Моана, и алонкейскую ипостась его, что называют Номосом, и различные срамные места их божественных тел, и крупных зубастых животных, которых туда им стоило бы засунуть. Но ругается вполголоса – вдруг боги услышат?

Тихо, осторожно, будто бредя против течения, Микаэре пересекает комнату, отодвигает лаковую ширму. В янтарном свете лампадки на низком ложе лежит молодая девушка с очень светлыми, почти серебряными волосами. Она ровно дышит. Она спит.

Микаэре вдруг понимает, как устал, ужасно устал он за этот нескончаемый день. Спящая поворачивает голову, и Микаэре видит багровую вздувшуюся полосу поперек её белой шеи. Он опускается на ложе у ног девушки, двигается осторожно, чтобы не задеть разбитую голову. Засыпая, он легко, нежно сжимает её тонкую щиколотку. Она, не просыпаясь, шарит рукой – ищет Микаэре, не найдя, вздыхает.

– Я здесь, Тайра, – шепчет он, не открывая глаз. – Всё хорошо. Спи, любимая, эте ароха…

Тайра послушно спит. Микаэре спит. Рана на его голове сочится кровью, красным подмокает затканное золотом покрывало.

В комнату заглядывает молодой мужчина, очень похожий на Микаэре – но выше и мускулистее. На поясе у него оружие, в глазах тоска. Он проверяет спящих, прикрывает дверь, мрачно оглядывается.

В красноватом свете единственной луны мерцают борта серебряной ладьи. На борту лишь несколько человек, почти весь Морской гарем остался на берегу. Среди костров и шатров мелькают тени, слышен дальний рокот беспокойных женских голосов, как тихое гудение потревоженного улья.

– А-э! – зовёт его тихий голос.

Человек оборачивается. От лестницы, ведущей на нижнюю палубу, где спят раненые девушки, к нему приближается тоненькая фигурка, очерченная неярким лунным светом. Это юноша с повязкой на глазу, высокий, почти наголо стриженный. За ним крадётся зверь – чёрная пантера скользит в тенях, сама как тень. Но ни мужчина, ни мальчик не удивляются огромной кошке – значит, ей позволено быть тут, среди людей, на серебряном корабле в чёрном ночном озере.

– А-э! – снова говорит мальчик. Так звучит имя «Андель», если его говорит человек, которому отрезали язык.

Юноша подходит ближе, кладёт руку на плечо Анделю. Рука тоже пострадала когда-то, на ней не хватает трёх пальцев, оставлены только большой и мизинец – чтобы можно было выполнять простые работы. Андель поворачивает голову, прижимается к страшной руке сухими губами.

– Оба наконец уснули, – говорит он.

Девушка – конечно, это девушка – черты её юного лица тонкие, чистые, скулы высокие, да и маленькая грудь угадывается под жёлтым шёлком – жестикулирует обеими руками.

«Ты не виноват», – показывает она.

Он пожимает плечами. Если воин не оказался в нужном месте в нужное время, и пострадали те, кого он должен был защитить – виноват ли этот воин?

«Это я виновата. Дура».

Она с досадой отворачивается, смотрит на берег. Пантера низко, почти неслышно рычит, чуть обнажая клыки.

Андель открывает рот – спросить, почему же Зойи не отправилась утром в поход, а осталась чистить котлы и делать грязную работу – но осекается. Знает, что ему не понравится ответ, даже если девчонка ответит. Вместо слов он тянется к ней, обнимает, целует в бритый висок. Она на секунду подаётся в его тело, мягкая, нежная – но тут же застывает, отстраняется дрожа. Андель подавляет глубокий вздох, почти стон.

– Как раненые? – спрашивает он, чтобы не тянулась между ними эта жёсткая пауза, стена из холодного воздуха.

«Спят. Женщин Тоулега непросто убить».

– Я знаю, – говорит он, и на его мрачном лице мелькает слабая улыбка. Они стоят рядом у борта ладьи, чуть соприкасаясь плечами, и смотрят, как переливается на чёрной воде розоватая лунная дорожка.

На берегу суета и разговоры наконец умолкают, поднимаются и падают входные полотнища шатров, и, выставив пару зевающих часовых, Морской гарем засыпает.

Спят красавицы Тоулега, бывшие рабыни Бессмертного Нихаба – кому-то из них снится дом, много лет назад покинутые родители, братья-сестрёнки, детские секретики, любимая дерзкая козочка, верный пёс, всё то, что пришлось оставить, когда на пороге встали гонцы фараона. Кто-то гуляет в прекрасных садах Нерушимого Дворца – под огромным стеклянным куполом журчат прозрачные ручьи, качаются на ветках дивные фрукты. Кто-то выбирает снасти, жмёт рычаги, чтобы повернуть по ветру тяжёлые паруса, а потом взбирается на мачту, смотрит на невыносимо яркую синеву океана, которая вся – свобода, бесконечность, одиночество. Спят красавицы, каждая в своём мире, в чаяниях и мечтах.

Лишь одна не спит – боится, раскаивается. Тихо лежит, отвернувшись к стене шатра, слезы сочатся из-под век.

Микаэре снится – он поднимается с золотого ложа, тело слушается легко, ничего не болит. Он выходит на палубу, прыгает с борта в прохладную воду и плывёт по озеру. Обе луны, Сохо и Рохо, в зените, жёлтый свет мешается с красноватым, и вот круги светил становятся глазами огромной птицы – та ныряет вниз, разевая чёрный клюв, и проглатывает Микаэре целиком. Секунда темноты – и он сам становится птицей, Крылом Бури, синим оркланом, что когда-то унёс его с родного острова.

Из-под облаков видит Микаэре – вот чёрное зеркало озера внизу, на берегу стоят шатры и палатки, горят костры, сушится бельё. Выше, выше поднимается Крыло Бури – вот уже лежат под ним и другие озёра, холмы, бесконечные топи заброшенного, запретного материка Омахапа, а вокруг океан дрожит обманчивым, гибким серебром. Каменным крошевом рассыпаны по нему острова и архипелаги, шестнадцатью лепестками лежит на воде прекрасный город алонкеев Ачтаплис, Цветок Океана. Вот уже видит Микаэре до самой Границы Ада, и весь мир, Таплис, замыкается ею, плывёт по Изнанке Мироздания, как мыльный пузырь по воде. Под взглядом Микаэре пузырь лопается и исчезает, становится темно. Микаэре спит до утра.