Кирпичи и часы

Он думал, что строит дом. На самом деле он строил гробницу для времени.

Семь лет. Он знал эту цифру до минут. Сколько их ушло на фундамент — на эту проклятую, вечную основу, которая теперь лежала покорёженным бетонным кладбищем. Сколько — на стены. Он помнил каждый кирпич, каждый шов. Его руки помнили вес, шершавость, холод. Руки, которые должны были обнимать детей, а вместо этого стали инструментом. Хорошим, ценным инструментом. «Золотые руки», — говорили на стройке. Да. Золотые. И он обменял их — нет, подарил — этим бездушным глиняным блокам.

Он стоял сейчас посреди пепла и понимал страшную вещь: дом сгорел за три часа. А он строил его семь лет. Двести пятьдесят пять тысяч пятьсот пятьдесят пять часов. Он мог бы за это время прочитать детям тысячу книг. Он мог бы пройти с женой двадцать тысяч километров, держа её за руку. Он мог бы научить сына ловить рыбу, а дочь — кататься на велосипеде. Он мог бы просто жить. Вместо этого он считал мешки с цементом. Он верил в незыблемость камня.

Здоровье. Он всегда считал его главным капиталом. «Главное — здоровье, остальное купим». Ложь. Здоровье — это просто футляр для часов. Красивый, дорогой футляр. Но если сами часы остановлены, то какой смысл в футляре? Он тратил здоровье, этот бесценный футляр, чтобы купить... что? Право однажды, в неопределённом будущем, наконец завести часы? Он берег спину от радикулита, но не берег душу от сожалений. Он пил витамины для суставов, но не давал витаминов любви своей семье — простого присутствия, взгляда, «я здесь».

Ветер поднял пепел, и он увидел в нём лица. Не гостей, которые так и не собрались в новой гостиной. А тех, кого не было, потому что его не было. Своего отца, который звал на рыбалку, а он отмахивался: «Дом, пап, понимаешь?». Друзей, чьи свадьбы и дни рождения прошли без него. Собственных детей — на утренниках, где все папы, а его место пустовало. Каждый кирпич в стене был куплен ценой чьей-то улыбки, которой не случилось.

Он подошёл к тому, что осталось от детской горки. Синяя пластиковая горка, теперь оплавленная, лежала на боку, как поверженный динозавр. Он сделал её в прошлом месяце. Его младшая дочь, Лиза, каталась с неё всего четыре раза. Он помнил каждый. Первый — осторожный, она боялась. Четвёртый — уже с визгом. Он торопился тогда, нужно было монтировать котел. Он видел её сияющие глаза и думал: «Хорошо, вот сейчас доделаю и пойду к ней». Не пошёл. А на следующий день был пожар.

Четыре раза. Два месяца работы по вечерам. Пятьдесят часов его жизни против десяти секунд её восторга. Он мысленно пересчитал это соотношение — и у него перехватило дыхание. КПД его любви был катастрофически низок. Он вкладывался в активы, которые не приносили дивидендов счастья. Он строил замок, но забыл заселить его королём и королевой — собой и ими.

Он сел на обгоревший порог, которого больше не было. Вынул сигарету. Руки дрожали. Он представил эти семь лет не как стройку, а как чистый, нетронутый лист времени. И на этом листе был нарисован не дом, не план этажа. Были пустые клетки календаря. «Папа на стройке». «Папа устал». «Папа спит». Монолог отсутствия. Его семья жила в режиме ожидания, как пассажиры на вокзале, где их поезд всё откладывался и откладывался. И вот поезд пришёл. А вокзал сгорел.

Он понял, что оплакивает не дом. Он оплакивает альтернативную стоимость. Страшное экономическое понятие, которое сейчас жгло его изнутри ярче, чем пламя. Стоимость не сделанного. Не прожитого. Не сказанного. Каждый час у стены был часом не у колыбели, не у плиты, где жена готовила ужин один на один с тишиной. Каждая заработанная на кирпич тысяча была тысячей не на мороженое в парке, не на нелепый, ненужный, но такой смешной сувенир.

Он зашёл на пепелище спальни. Там должна была быть их кровать. Там он обещал жене: «Вот переедем, будем каждое утро пить кофе у окна, смотреть на сад». Они выпили этот кофе один раз. В день новоселья. А потом он снова ушёл — доделывать отопление в гараже.

Здоровье? Да, оно у него ещё было. Но это был двигатель, работающий вхолостую. Он крутил шестерёнки, чтобы катить в гору валун, который в итоге скатился вниз, раздавив на своём пути все цветы, что росли у подножья — те самые редкие, хрупкие цветы совместных завтраков и спонтанных прогулок.

Телефон в кармане завибрировал. Сообщение от жены: «Как ты там?» Он посмотрел на эти три слова. Сколько таких сообщений он оставил без ответа? «Занят». «Позже». «Не могу».

Он не стал отвечать. Он поднялся и пошёл прочь. Не к машине. Куда-то в сторону. Ноги несли сами. Он прошёл мимо своего сгоревшего будущего, мимо памятника своей глупости, и вышел на пустырь. Там, где ещё ничего не было построено и нечего было сжигать.

Он достал телефон и набрал номер не жены, а сына. Тому было четырнадцать. Возраст, когда отцы уже не нужны. Или так только кажется.

— Алло, пап? — голос сонный, безразличный.

— Витя, — сказал он, и голос сломался. — Прости.

— Что?

— Всё. Просто… прости, что не был рядом. Когда ты рос.

На той стороне провода повисла тишина. Не пустая. Густая.

— Ты что, пьяный?

— Нет. Я просто… прозрел. Хочешь, поедем куда-нибудь? Сейчас. Куда хочешь.

— Сейчас уроки.

— Чёрт с ними, с уроками. Поедем. Пожалуйста.

Ещё тишина. Потой тяжёлый вздох.

— Ладно. Заезжай.

Он положил трубку. Посмотрел на свои закопчённые, потрескавшиеся, но всё ещё сильные руки. В них больше не было дома. Зато в них было сейчас. Один час. Одна поездка. Одна попытка выложить из пепла времени не фундамент, а мост. Хлипкий, шаткий, но мост. К тому, что ещё можно спасти.

Он пошёл к машине, не оглядываясь на руины. Он нёс в себе более страшные руины — руины семи про́клятых лет, в которые он был архитектором, а не отцом, строителем, а не мужем. Эти руины уже никогда не разобрать. Но рядом с ними, на самом краю, ещё оставался небольшой, нетронутый участок. Чистая земля. Сегодняшний день. И он решил построить здесь не дом. Просто разжечь костёр. И сесть рядом с сыном. Молча. Просто греясь. Пока есть что греть, и кого греть, и пока это хрупкое, сиюминутное пламя не погасло.

Потому что время — это не кирпич. Его нельзя положить в стену про запас. Оно — огонь. Либо ты греешь им тех, кто рядом, либо ты наблюдаешь, как оно бессмысленно жжёт дотла то, что ты считал вечным.