Кислотный след

Они называли это «Искусственной зимой», хотя снега не было. Был пепел. И дождь.

Катастрофа 196G года не была мгновенной. «Погодный реактор» на южном полигоне не взорвался — он разорвался, как перезревший плод, выпустив на волю неведомую до сих пор цепную реакцию в самой атмосфере. Учёные, те немногие, кто выжил в первые месяцы, говорили о «нарушенном термостате планеты». Обывателям было проще: Небо сломалось.

Сначала это казалось локальной трагедией. Аномальные бури в южном полушарии. Потом кислотные туманы стали подниматься выше, пожирая озоновый слой, который должен был их сдерживать. Через год уже не было «юга» или «севера». Была Планета, и была Язва — гигантская, бьющая через край рана в климатическом теле Земли. Кислотные осадки стали нормой. Они не выжигали города за один раз. Они делали это медленно, изо дня в день: разъедали бетон, превращали металл в хрупкую ржавую паутину, выжигали корневую систему последних лесов.

Человечество перестало быть цивилизацией. Оно стало симптомом.

Те, кто уцелел, сделали это не благодаря технологиям, а вопреки им. Спасли не правительства, а инстинкт. Первые анклавы возникали в гигантских бомбоубежищах, в метро, в карьерах. Потом, когда запасы кончились, пришлось вылезать наверх. Так родился новый быт, новая религия, новая анатомия.

Религия называлась «Фильтр». Чистота вдыхаемого воздуха стала высшей ценностью, мерой богатства и власти. Молитвой был монотонный гул дизель-генераторов, качающих энергию в системы очистки.

Анатомия изменилась. Человек без защитного костюма стал голым, уродливым, неполноценным существом, обречённым на мучительную смерть. Костюм стал продолжением кожи. Его скрип в тишине руин — новым биением сердца. Дети учились застёгивать его раньше, чем ходить. Поцелуй через два стекла шлема стал высшим проявлением доверия и нежности.

Бывшее общество распалось на три архетипа:

1. Ульевые: Те, кто отстроил хоть какую-то стабильность под куполами, брезентом и в подземельях. Их девиз — «Глубоко и тихо». Они копали, выращивали грибы в гидропонике, берегли энергию и друг друга. Их сила — в порядке. Их слабость — в страхе перед внешним миром.

2. Собиратели (Скрипуны): Кочующие группы, жившие в постоянных вылазках. Их дом — костюм, их храм — брошенный склад, их боги — консервы и сухпайки. Они знали руины как свои пять пальцев. Их сила — в свободе и адаптивности. Их слабость — в том, что один прокол, одна несвоевременная смена фильтра означали конец.

3. Хищники: Те, кто понял, что в мире, где всё отравлено, самой чистой валютой стала чужая жизнь и чужие ресурсы. Они строили ловушки из прошлого, вроде того самого лагеря «Надежда». Их сила — в безжалостности. Их слабость — в том, что им некого было грабить, кроме себе подобных.

А между ними, в самых глубоких шрамах земли, начало рождаться Нечто Четвёртое. То, что не было человеческим. Флора и фауна, которая не просто адаптировалась к яду, а начала им питаться. Мутные водоёмы, где плавали слепые рыбы с чешуёй, как у ящериц. Лишайники, пожиравшие пластик. И твари покрупнее, для которых едкая плоть нового мира стала домом. Они были слепы от рождения. Их мир был миром звука, вибрации и тепла. И слух у них был идеальный.

Прошлое стало сказкой. «Дождь из воды», «ветер, от которого не остаётся ожогов», «зелёное дерево» — эти понятия превратились в мифы, в которые верили только самые наивные дети. Архивы сгорели в пожарах или растворились в цифровом небытии. Знания раздробились на обрывочные инструкции: как перепаять сломанный датчик, как отличить съедобную плесень от смертельной, как по звуку скрипа отличить своего в полной темноте.

Но один миф оказался прочнее других. Миф о Создателях Погоды. О машине, которая всё это начала. И о безумной, богохульной, спасительной идее: а что, если пойти туда, не чтобы поклониться руинам, а чтобы найти предохранитель? Что если Язву можно не просто перевязать, а зашить?

Эта мысль была ересью для Ульевых, безумием для Собирателей и кощунством для Хищников. Но, как и кислота, она разъедала умы. Она ждала своего часа. И своих безумцев, которые решатся на последний в истории человечества эксперимент — эксперимент по исправлению неба.

А небо, меж тем, продолжало плакать. Едко, безостановочно, равнодушно. Будто rehearsing свою вечную, бесконечную зиму.