Китобой

Глава 1.

Прогорклый мир

— Мир заканчивается там, где вода чернеет, мальчик. Дальше — только владения Господа и того, кто старше Него.

Голос старого Сайласа хрипел, как ржавый шкив, на который намотало мокрую пеньку. Он сидел в самом темном углу таверны «Сломанный гарпун», вжавшись спиной в стену, покрытую многолетней коркой копоти и засохшей блевотины. Перед ним стояла нетронутая кружка разбавленного джина, за которую Томас отдал свой последний медяк.

Сайлас был живым памятником тому, что океан делает с людьми. Левой половины лица у него почти не было — шрамы стянули кожу в жуткий, блестящий узел, лишив его уха и глаза. Оставшийся правый глаз, мутный, как у вареной трески, смотрел сквозь Томаса, куда-то за пределы грязного окна, за которым непрерывно лил октябрьский дождь.

— Вы думаете, что знаете океан, вы, портовые крысы, — Сайлас пожевал беззубыми деснами, и из уголка его рта потекла струйка коричневой от табака слюны. — Вы видите волны у пирса. Вы видите, как прилив приносит дохлых чаек и гнилые доски. Но вы не видели Лед. Я ходил за мыс Горн, парень. Я видел волны высотой с собор Святого Павла. Вода там густая, тяжелая, как ртуть. И холод… Холод такой, что матросы выплевывали собственные зубы — они лопались во рту от мороза.

Томас слушал, затаив дыхание, хотя его живот в этот момент скрутило от жестокого спазма голода. Ему было шестнадцать, но выглядел он на двенадцать. Щуплый, с выпирающими под грязной холщовой рубахой ключицами и кожей, серой от постоянного недоедания.

— А острова? — жадно спросил Томас, подавшись вперед. Ему нужно было слышать это. Ему нужно было оправдание.

— Острова… — Сайлас внезапно подался вперед, и вонь из его пасти, запах гниющих кишок и дешевого спирта, ударила Томасу в ноздри. Обрубок левой руки старика с глухим стуком упал на липкий деревянный стол. — На картах они — лишь точки от мухи. Но когда ты сходишь на берег, земля под сапогами пружинит, словно живая плоть. Я видел джунгли, где деревья истекают белой кровью, а местные дикари носят ожерелья из человеческих пальцев и молятся тварям, которые выползают из прибоя при свете луны. Тварям без лиц. Мы потеряли там семерых. Плотник кричал двое суток, когда его утащили в чащу.

Старик замолчал, наконец-то потянувшись к кружке. Его дрожащая рука расплескала половину джина на стол.

Томас посмотрел на свои руки. Они были покрыты красными трещинами и незаживающими язвами от соли — результат потрошения трески на пристани по четырнадцать часов в день. За эту работу платили рыбьими головами и горстью овсяной муки. Иногда, если повезет, порченым куском солонины, от которого несло прогорклым жиром.

Тот год выдался на Нантакете особенно суровым для городской бедноты. Городок жил, дышал и истекал китовым жиром. Этот запах — тяжелый, сладковато-трупный аромат вытапливаемой ворвани — висел в воздухе всегда. Он въедался в одежду, в волосы, в саму кожу. Город стоял на китовых костях. Ими мостили улицы, из них делали заборы и пуговицы. И город требовал крови в обмен на это богатство.

Мать Томаса умерла от чахотки прошлой зимой, выкашляв свои легкие в тряпку на соломенном тюфяке. Отец… отец ушел на промысел три года назад на шхуне «Пеликан» и стал просто строчкой в приходской книге пропавших без вести. Томас остался один в продуваемой всеми ветрами лачуге у самого уреза воды, где во время шторма ледяная пена заливала пол.

Вчера хозяин рыбной артели, тучный мистер Кобб, вышвырнул Томаса на улицу за то, что тот попытался украсть кусок тресковой печени.

— Почему ты рассказываешь мне это, Сайлас? — тихо спросил Томас, кутаясь в дырявое шерстяное пальто, которое когда-то принадлежало его отцу. Оно было ему велико и пахло плесенью. — Ты же знаешь, у меня нет выбора.

Смерть от голода на суше была медленной и унизительной. Это было постепенное угасание, когда тело начинает пожирать само себя, десны кровоточат от цинги, а разум мутится от слабости. Море предлагало альтернативу. Море предлагало твердый сухарь, чарку рома, галеты с долгоносиками и кусок солонины. А если повезет пережить рейс и корабль вернется с полным трюмом бочек с жиром — долю от прибыли.

Старик поставил пустую кружку. Его мутный глаз вдруг сфокусировался на лице мальчика. Костлявые пальцы впились в запястье Томаса с неожиданной силой. Ногти Сайласа были желтыми и толстыми, как рог.

— Я рассказываю тебе это, Томас, потому что вижу, куда ты смотришь, — прошипел старик, обдавая его зловонным дыханием. — Я вижу, как ты пялишься на мачты в гавани. Ты думаешь, океан — это выход. Ты думаешь, что китобойный промысел — это тяжелая работа за честный кусок хлеба.

Сайлас отпустил его руку и откинулся назад, издав звук, похожий на смех висельника.

— Океан — это не вода, мальчик. Это желудок. Огромный, черный, вечно голодный желудок. А мы для него — просто еда. Он высасывает из тебя душу по капле, а взамен заливает в вены черную, холодную пустоту. Ты умрешь там, Томас. Но смерть — это не самое страшное, что можно найти в темных водах. Самое страшное — это то, что живет под килями. То, что мы тревожим нашими гарпунами.

Томас встал из-за стола. Живот снова заурчал, напомнив о реальности, которая была гораздо ближе и страшнее философских бредней старого калеки.

— Завтра утром на «Слепую Марию» набирают команду, — сухо сказал Томас, надвигая на лоб мокрую шляпу. — Говорят, им нужны юнги. Обещают аванс серебром.

Лицо Сайласа дернулось.

— «Слепая Мария»… Корабль капитана Ионы Кросса? — старик перекрестился единственной здоровой рукой, и в его единственном глазу мелькнул абсолютно первобытный, животный ужас. — Не ходи туда, мальчик. Лучше сдохни в канаве от голода. Лучше перережь себе глотку ржавым ножом для чистки рыбы прямо сейчас. Кросс не за китами ходит. Он ищет то, что нельзя называть.

— Утром я буду на пирсе, — упрямо ответил Томас, отворачиваясь.

Он вышел из таверны под проливной дождь. Холодная вода моментально пропитала пальто, а дырявые башмаки погрузились в вязкую, смешанную со свиным дерьмом и рыбьей чешуей грязь.

Сквозь серую пелену ливня, возвышаясь над жалкими крышами портового города, чернели мачты китобойных судов. В сумерках они казались не творением рук человеческих, а почерневшими ребрами исполинских чудовищ, торчащими из гнилой земли.

Ветер завывал в снастях, и Томасу на секунду показалось, что он слышит не скрежет дерева, а протяжный, многоголосый стон. Он поглубже всунул замерзшие, потрескавшиеся руки в карманы и зашагал к порту. Голод оказался сильнее страха.

***

Ночь опустилась на Нантакет тяжелой, мокрой тряпкой. Дождь перешел в колючую ледяную крупу, которая с яростным шипением секла по крышам.

Томас крался вдоль береговой линии, по колено проваливаясь в ледяную грязь и гнилую ламинарию. Его бывшая лачуга стояла темным, мертвым силуэтом на фоне серого залива. На хлипкой двери теперь висел тяжелый чугунный замок мистера Кобба, а на окне криво прибита доска. Кобб забрал эту хибару в счет карточных долгов покойного отца, а вчерашняя попытка Томаса украсть кусок рыбьей печени стала последней каплей. Если городской констебль поймает его здесь, парня ждет работный дом или плети.

Но ночевать в подворотне в такую погоду означало верную смерть к утру.

Озираясь сквозь пелену дождя, Томас подошел к задней стене хибары, обращенной к воде. Он знал здесь каждую щель. Ухватившись окоченевшими пальцами за нижнюю, насквозь прогнившую доску, он с силой рванул ее на себя. Ржавые гвозди со скрипом поддались. В образовавшуюся дыру, из которой пахнуло сыростью и плесенью, он протиснулся внутрь, извиваясь животом по мокрой земле, словно побитая собака.

Внутри было так же холодно, как и на улице, но хотя бы не сек ледяной ветер. В очаге давно не было огня. Кобб уже успел вынести немногочисленные пожитки: старое кресло отца и медный котелок исчезли. Остался только брошенный в углу матрас, набитый слежавшейся, колючей соломой — видимо, даже для ростовщика он был слишком мерзок.

Не снимая промокшего насквозь пальто, Томас забился в этот угол. Натянул на себя обрывок старого паруса, заменявшего одеяло, и свернулся клубком, подтянув колени к подбородку. Тело била крупная, безостановочная дрожь. Холод забирался под кожу, проникал в мышцы, сковывал суставы. Но хуже холода был голод. Он больше не походил на тупую сосущую пустоту; теперь это была живая, когтистая тварь, которая скреблась изнутри о ребра, требуя хоть куска гнилой требухи.

Томас закрыл глаза, пытаясь заставить себя уснуть, но в темноте перед ним тут же всплыло изуродованное лицо Сайласа. Его единственный мутный глаз сверлил юношу из мрака.

«Океан — это не вода, мальчик. Это желудок. Огромный, черный, вечно голодный желудок».

Томас стиснул зубы так крепко, что заболели челюсти.

— Бред выжившего из ума калеки, — прошептал он в темноту, и его голос потонул в завываниях ветра. — Дешевый джин и сифилис сожрали его мозги. Сказки для сухопутных крыс.

Он знал эти байки. Каждый старый моряк в порту, потерявший ногу в пасти кашалота или отморозивший пальцы в северных широтах, считал своим долгом пугать молодняк. Левиафаны размером с остров, сирены с рыбьими хвостами, корабли-призраки, экипажи которых прокляты пить соленую воду до скончания веков... Все это рождалось в лихорадке от цинги и долгого пребывания в замкнутом пространстве, где люди начинали сходить с ума от монотонности горизонта. Нет никаких тварей без лиц. Есть только киты, гарпуны, тяжелый труд и смерть от неосторожности.

Сайлас просто трус, который сломался. А он, Томас, не сломается. Капитан Кросс и его «Слепая Мария» — это просто корабль. Три мачты, дубовый корпус, котлы для ворвани. Дерево, парусина и железо. Ничего больше. Никакой мистики. Аванс серебром — вот что реально. Кусок горячей свинины, плошка гороховой похлебки и сухая койка в кубрике. Ради этого он готов был терпеть побои боцмана и шторма мыса Горн.

Он убеждал себя в этом снова и снова, пытаясь логикой заглушить липкий, иррациональный страх.

Но что-то не давало ему покоя. Что-то холодное и скользкое свернулось кольцами в самом низу его живота, там, где должна была быть уверенность. Это был не уличный сквозняк. Этот холод шел изнутри.

Слова старика об островах, где земля пружинит, словно плоть... О плотнике, который кричал двое суток... Томас попытался отогнать эти образы, но они въедались в разум, как соль в открытую рану.

Внезапно ветер снаружи стих. Наступила та гнетущая, неестественная тишина, которая бывает только перед сильным штормом. И в этой тишине Томас услышал океан.

Его лачуга стояла так близко к воде, что во время прилива волны лизали сваи под полом. Обычно шум прибоя успокаивал его, это было ровное, убаюкивающее дыхание. Но сегодня ночью вода звучала иначе.

Шурх... Хлюп... Шурх...

Волны не разбивались о берег. Они словно тяжело, с усилием наваливались на гальку и медленно отползали назад, втягивая в себя камни со звуком перемалываемых костей. Вода казалась густой. Тяжелой. Как ртуть, вспомнил Томас слова старика.

Ему почудилось, что пол под его матрасом слегка вибрирует, словно где-то там, в черной ледяной глубине залива, ворочается что-то непостижимо огромное, слепое и древнее. Оно не спало. Оно ждало.

Томас натянул воняющее плесенью одеяло на голову, стараясь дышать как можно тише, словно темнота за тонкими стенами могла его услышать. Он не верил в морских дьяволов. Он был рациональным парнем, рожденным в век просвещения и коммерции, где всё измерялось баррелями жира и фунтами стерлингов.

Но в эту ночь, слушая утробное чавканье ледяной воды под досками пола, Томас понял одну страшную вещь. Он не боялся умереть от голода. Смерть в этой лачуге была бы тихой, как угасание искры. Отправившись на «Слепую Марию», он боялся не смерти.

Он боялся того, что ждет его после того, как черная вода сомкнется над его головой.

До самого рассвета он так и не сомкнул глаз, вслушиваясь в темноту, пока серый, болезненный свет не начал сочиться сквозь щели в ставнях, зовя его на пирс. К кораблю, который уже был готов открыть свое деревянное чрево.