Китобой

Моё имя — Кирилл Константинович Белов, я научный сотрудник кафедры зоологии морских млекопитающих при одном из старейших институтов Санкт-Петербурга. Долгие годы я изучал морскую фауну Арктики и северной части Тихого океана; моя специализация — крупные киты холодных морей. Работы, публикации и доклады заняли значительную часть моей жизни. Я никогда не отступал перед трудностями научного поиска и жаждал открыть что-то действительно новое, что-то большее, чем простые наблюдения за миграционными путями серых китов или описание особенностей питания гренландских. Мне хотелось понять суть самой жизни на пределе человеческого существования там, где холодная снежная пустыня переходит в такое же ледяное море.

Когда я впервые услышал об уникальной охоте за китами, которую ещё практикуют некоторые народы севера России, сердце моё содрогнулось от предвкушения. Эти люди, веками живущие в тяжёлых условиях, наследуют традиции предков, почитают и умоляют тёмные силы суровой природы, где каждый выловленный зверь не просто добыча, а часть ритуала, отражающего древнее понимание мира. Услышав, что племя, именуемое среди этнографов «хэттангцы» (хотя сами они предпочитают другое название, которое не выговаривается на русском языке), всё ещё выходит в открытое море, чтобы столкнуться с китами лицом к лицу, я загорелся идеей присоединиться к ним. Сколько исторических документов, сколько свидетельств тонули в пучине времени! Сколько всего было утрачено и забыто! Но я мог стать звеном, которое связано одновременно с современностью и той древней верой, родившейся ещё в ледниковые эпохи.

Меня не остановили даже опасности, которые пророчили более осторожными коллегами. «Это смертельно, — говорили они, — эти люди ведут охоту по старинке, они пользуются деревянными лодками без надлежащей защиты, их обычаи непонятны и даже мистичны. Что тебе там делать, Кирилл? Ты можешь погибнуть, а если выживешь — вернёшься покалеченным и ни с чем!» Но я, как заядлый исследователь, у которого в крови искра жажды познания неизвестного, не мог отступить.

Путь мой начался со сбора бумаг и разрешений в разных ведомствах, круговерть бюрократии была изматывающей. Однако мысль об открывающемся необычном мире поддерживала меня. В конце концов, куда страшнее было упустить возможность проникнуть вглубь чужих ритуалов, чем погибнуть в шторме. Когда я наконец получил все подписи, на руках у меня было разрешение на выезд в максимально северные районы края, где, по слухам, и обитало то самое племя.

Долгий перелёт, скрип вертолётных лопастей, арктический мороз, вой ветра над безжизненной тундрой — всё смешалось в полусонной дремоте моих мыслей. Этому миру были чужды городские суета, шум, спешка. Арктика представлялась неизменной и вечной, столь далёкой от мирской суетности. Оставалась лишь голая бесконечность, место, где природные законы суровы, а человек это муравей, которому дозволено лишь кротко существовать здесь.

Наконец я достиг крохотного посёлка, что представлял собой несколько низких домов и склады с углём и дровами. Здесь я встретил проводника и переводчика — мужчину по имени Егор, наполовину русский, наполовину эвен, с грубыми чертами лица, глубокими морщинами и тёмными, будто медвежьими, глазами. Он был знаком с племенем хэттангцев и должен был договориться о том, чтобы меня взяли с собой на их ритуальную охоту.

С трудом, благодаря подаркам и моим заверениям, что я не вредитель и не журналист, а наблюдатель-учёный, нам удалось получить согласие старейшины. Старейшина не говорил ни на русском, ни на английском, и всё, что доходило до меня, было переведёнными обрывками его неприветливой речи. Вижу, как он смотрел на меня тяжёлым взглядом, и в его мутных глазах поблёскивало что-то… отталкивающее. Возможно, это была та самая ревнивая недоверчивость к чужакам, которые вторгаются в священныесекреты народа.

Несколько недель я готовился к выходу в открытое море. Хэттангцы обычно охотились в начале лета, когда льды начинали отступать и в побережье приходили киты, поднимаясь кормиться планктоном. Старейшина тихо, почти шёпотом, рассказывал Егорке — так я к тому времени уже стал называть проводника, — об их древних обычаях. Я ловил каждое слово, думал, что запомню всё, но ум оставался неспокойным. Что-то неуловимое витало в воздухе.

Есть ли какая-то тайна или что-то наподобие тотемного духа, которого почитают эти люди? Почему их методы охоты настолько отличаются даже от других коренных народов? Они не просто выплывают за китом, они совершают обряд: приносят жертвы духам моря, бьют в бубны, читают монотонные заклинания, от которых у меня шевелились волосы на затылке. Странная мелодия напоминала смесь ветра, воющего в глубоких ущельях, и крика птицы, бьющейся в ловушке.

Когда лед в заливе стал таять, и хэттангцы решили, что настало время, мы прибыли к месту сбора. Три длинных байдары лежали на берегу. Они были сделаны из сшитых вручную шкур морского зверя, натянутых на скелет из древесины и костей. У каждой лодки имелась голова моржа, искусно вырезанная из кости, и странные знаки, написанные, как мне объяснил Егорка, «священными чернилами» из жира и неизвестной мне руды. Эти знаки, похоже, были не просто орнаментом, а особыми символами, магическими защитными письменами, которым приписывали силу удерживать злых духов на расстоянии.

Я ощущал некоторую тревогу, но любопытство пересиливало страх. С того момента, как мы вышли в море, моя жизнь изменилась навсегда.

Океан простирался до горизонта, словно бездонная ледяная пустошь. Мы были ничтожно малы перед лицом тёмных и равнодушных вод. Воздух обжигал, холод колол кожу, как тысячи игл. Волны перекатывались, каждая как бы грозясь поглотить крохотные лодки, в которых мы сидели.

Прежде я не раз бывал в научных экспедициях в Баренцевом и Карском морях, но обычно мы пользовались ледоколами или хотя бы относительно надёжным судном, оборудованным современной аппаратурой. Теперь же моей защитой были лишь деревянный каркас, слой промасленных шкур да молитвы хэттангцев.

Первые дни проходили спокойно. Люди племени неохотно шли на контакт, а их шаман, если можно так назвать того, кто руководил песнопениями и обрядами, всё время поглядывал на меня с подозрением. Я понимал: они терпят меня потому, что так повелел старейшина. Каждый вечер, когда мы бросали небольшой походный якорь или привязывались к льдине, проводился тихий ритуал благодарения морских духов за безветренную погоду и спокойную воду. Я прислушивался к странным словам, в которых сквозили интонации, пугающие меня больше, чем любой шторм.

Разумеется, я старался вести свои записи, фиксировать всё происходящее. Но я быстро заметил, что, стоит мне взять фотоаппарат или видеокамеру, окружающая меня враждебность резко усиливалась. Шаман, не произнося ни слова, тыкал пальцем в мою камеру и что-то зло говорил на своём языке. Переводчик растерянно говорил, что «духам не нужны эти штуки, духи сердятся, когда чужаки тащат свои странные машины». Пришлось убирать аппаратуру поглубже, а когда я всё же что-то снимал украдкой, мною овладевало странное чувство вины и даже страха.

На третий день появилась первая возможность выследить кита. Мы заметили фонтан — столб брызг, поднимающийся над поверхностью воды. Хэттангцы пришли в возбуждение. Забыв про моё присутствие, шаман принялся бить в бубен, в то время как другие доставали гарпуны, с острым каменным наконечником, с привязанными веревками. Они начали тихо грести, стараясь подкрасться к киту. Лодки рассредоточились полукругом, чтобы отрезать животному пути к бегству. Сердце моё колотилось, я был полон адреналина, ведь никогда не думал, что участвовать в подобной охоте придётся именно мне.

Когда кит вновь поднялся на поверхность, один из охотников метнул гарпун с невероятной ловкостью. Раздался рёв раненого зверя, и байдара заходила ходуном. Киту удалось погрузиться, утащив за собой верёвки и лодку, но, к счастью для хэттангцев, они отпустили часть снастей, оставив гарпун в теле кита, и принялись преследовать его, ориентируясь по пузырям и кровавым пятнам на воде. Надо признаться, зрелище было ужасающим. Несмотря на то, что я зоолог и, казалось бы, привык к виду крови и внутренностей, мне тяжело было наблюдать за агонией большого морского зверя.

Однако охотники не проявляли ни малейшей жалости. Они действовали чётко, хладнокровно и стремительно. Когда кит всплыл на поверхность, чтобы захватить воздух, они накинулись на него с новыми гарпунами, и в конце концов он обессилел, превратив воду вокруг в бурлящую пену из пузырей и крови. Тушу привязали к лодкам. Начался долгий и тяжкий путь буксировки.

Тогда-то и случилась первая вспышка дурного предзнаменования. Стоило нам только двинуться с добычей обратно к лагерю, внезапно потемнело небо, и послышался гул. Словно из небытия надвигался шторм, хотя утром ничего подобного синоптики не предсказывали. Я взглянул на Егорку, он выглядел встревоженным. В воздухе повисала странное ощущение, словно сами небеса сердились на нас. Шаман начал что-то яростно нашёптывать, глядя на мрачный горизонт. Я почувствовал, как сердце моё сжимается от какой-то невидимой опасности, от какого-то неясного ужаса.

Небо было окрашено в тревожные синевато-лиловые тона. Казалось, ветер прилетел из древних недр вселенной — такого дикого, потустороннего рева я ещё не слышал. Волны поднимались всё выше, крохотные байдары с трудом удерживались на плаву. Полярный день разразился чёрными тучами, и начало казаться, что мы оказались в первозданной ночи.

Сначала мы думали, что нас просто накроет сильными порывами ветра, но поднимался шторм, который не мог сравниться ни с чем, что я видел ранее. По нарастающему гулу, стонавшему, подобно живому существу, ветру, и зыбким колебаниям лодок я понял, что мы на пороге катастрофы. Хэттангцы бросились укреплять вязки на туше кита и одновременно пытались вычерпывать воду, которая с каждой новой волной заливала судна. Огромные волны, в два-три человеческих роста, надвигались на нас с устрашающей скоростью, обрушиваясь оглушающим ударом.

Я пытался помогать, хотя моё тело уже сковал ужас: было очевидно, что у нас мало шансов выжить, если шторм не утихнет. Секунды сливались в минуты, минуты в бесконечные часы. Одна за другой лодки то терялись в пучине, то вновь выныривали, часто лишь чудом удерживаясь на плаву. По лицам людей стекали потоки солёной воды.

В какой-то момент я услышал крик. Оглянулся: один молодой охотник сорвался за борт, и волна мигом утащила его в тёмные глубины. Никто не мог спасти его, мы сами боролись за жизнь. Я видел страх в глазах шамана, видел, как он бормочет, странные заклятья, пытаясь умилостивить морских богов или демонов.

Шторм выл с жуткой силой, ветер был лютый, что моё лицо словно полосовало ножами. Я потерял счёт времени, прошло несколько часов, а может, несколько суток. Нас бросало в разные стороны, и мы уже не понимали, где берег, где север или юг. Все ориентиры исчезли, а компас, который я попытался достать в начале шторма, выскользнул из окоченевших пальцев и канул в солёной воде.

Мне казалось, что я слышу в реве ветра какие-то мольбы, какие-то животные вопли не человеческие и не звериные. Иногда мне казалось, что в бушующих волнах проглядывают очертания гигантских, немыслимых форм, движущихся сквозь толщу морской воды. Я пытался убедить себя, что это игра теней и вспененных гребней волн, но возникало упрямое чувство: что-то огромное и зловещее плавает под нами.

Наконец буря начала стихать. Мы были разбросаны, как щепки, среди бескрайнего моря. Часть охотников погибла, другие ослабли. Тушу кита мы уже не видели её отнесло волнами, а может быть, она пошла ко дну. Я разглядел лишь две лодки из трёх; одну, нашу, в которой находился я и еще трое хэттангцев, и вторую чуть поодаль, откуда доносились приглушённые крики. Шаман был с нами, но его вид был ужасен: губы пересохли, глаза закатились, в руке он до сих пор сжимал бубен.

Вода вокруг была странного цвета, будто тёмно-багровой, и я не мог понять, это от примеси крови с того злосчастного кита, или может быть моё воображение в ужасе дорисовало его.