Кладбище несбывшихся амбиций.

В сельской библиотеке пахло временем.

Это был особый запах — сложный, многослойный, как сама история этого места. Он впитывался в стены за шестьдесят лет существования библиотеки, пропитывал деревянные полки, въедался в страницы тысяч книг.

Этот запах был терпким, как старая заварка, сладковатым, как пожелтевшая газета, и горьким, как чернильные пятна на конторских книгах.

Деревянные полки в библиотеке, потемневшие от возраста, поскрипывали под тяжестью томов, будто вздыхали, вспоминая былую востребованность.

Сделанные в 60-х руками местного столяра Петровича из добротной сосны, они за семь десятилетий потемнели до теплого медового оттенка, а в некоторых местах — до почти шоколадного цвета.

Казалось, сами полки помнили каждую книгу, которая когда-либо стояла на них.

Помнили руки, которые брали эти тома — дрожащие пальцы стариков, неуверенные прикосновения школьников, быстрые движения завсегдатаев.

Пыль лежала повсюду ровным сероватым слоем, как снежный покров в безветренную погоду.

На некоторых книгах её было больше — там, куда реже заглядывали читатели.

На других — меньше.

Совсем не было пыли только на нескольких томах: — сборнике рассказов Василия Шукшина…его часто брали местные учителя, …томике стихов Сергея Есенина, любимца пенсионерок и детективах Дарьи Донцовой , хите среди дачников.

Остальные книги медленно покрывались всё более толстым слоем забвения.

Особенно грустно выглядели те, что когда-то были гордостью своих авторов — с дарственными надписями "Дорогой библиотеке от автора" на форзацах.

В углу стоял особый шкаф — "спецхран" советских времён.

Там до сих пор хранились никому не нужные партийные брошюры, сборники речей Брежнева, материалы съездов КПСС.

Их уже лет двадцать никто не открывал, но и не выбрасывали— а вдруг пригодятся для какого-нибудь юбилейного мероприятия?

На подоконнике, куда падал солнечный свет, стояли горшки с геранью — единственные живые существа в этом царстве бумаги, если не считать мышей, которые иногда зимой пробирались в подпол.

Цветы поливала библиотекарь Мария Ивановна, и разговаривала с ними, как с читателями:

— Ну что, мои хорошие, сегодня вас напоим... Видите, какая пыль на вас осела...

Даже воздух в библиотеке был особенным — густым, насыщенным миллионами бумажных частиц, которые кружились в солнечных лучах, как микроскопические бабочки.

Когда сквозь высокие окна пробивалось солнце, можно было увидеть целые галактики из пылинок, медленно танцующие над рядами книг.

А ещё здесь всегда стояла особая тишина — не мертвая, а живая, наполненная едва уловимыми звуками: шуршание страниц, тиканье старых часов за спиной у библиотекарши, поскрипывание половиц, гудение мухи, залетевшей с улицы

Эта тишина была не угнетающей, а уютной — как старый плед, в который можно завернуться холодным вечером.

Но самое главное — библиотека хранила в себе тысячи историй.

Не только тех, что были напечатаны на страницах книг, но и тех, что происходили между её стенами.

Историй о людях, которые приходили сюда за знаниями, за утешением, за мечтой.

И каждая пылинка на полках помнила их всех...

Иногда, в тихие вечера, когда библиотека была пуста, казалось, что полка слегка поскрипывает — будто вздыхает под тяжестью не столько физического веса книг, сколько груза нереализованных надежд.

Здесь хранились не просто книги. Здесь теперь навечно хранились:

Чьи-то ночи за пишущей машинкой… мечты о славе… гордость родителей… и мимолетная известность.

Теперь все это было покрыто равнодушным слоем пыли — мягким, как саван, неумолимым, как время.

На самой верхней полке, куда не доставали лучи послеобеденного солнца, где пыль скапливалась особенно густо, стоял сборник стихов Виктора Лебедева.

Тонкая — всего 64 страницы — книжечка в картонном переплете цвета выцветшей охры.

На обложке скромная надпись: "Виктор Лебедев. Стихотворения. 1972". Тираж — 5000 экземпляров.

По нынешним меркам — целый литературный тираж.

Когда-то это издание было гордостью районной типографии.

Для него специально заказали бумагу повышенной плотности — не ту сероватую массовку, на которой печатали брошюры, а плотные белоснежные листы.

Наборщики работали особенно тщательно: тогда еще набирали вручную, и каждая буква в слове "стихотворения" легла на свое место с особым трепетом.

Виктор Лебедев, тогда еще просто Виктор Петрович, учитель литературы из райцентра, стоял у печатного станка, когда выходил первый экземпляр.

Его руки дрожали, когда он взял еще теплую от типографской краски книгу. Он провел пальцами по своему имени на обложке — буквы слегка рельефно выступали под подушечками пальцев.

— "Ты теперь настоящий писатель!" — прошептала жена Наталья, целуя его в щеку.

На ее губах был вкус помады и безмерной гордости.

Родители Виктора, простые колхозники, в тот вечер обошли всех соседей:

— "Наш сын — поэт! Книгу видал! В библиотеке стоять буде!"

В первые два года книга пользовалась спросом.

Ее брали учителя, местная интеллигенция, даже школьники для сочинений.

На полке она никогда не задерживалась дольше недели.

В 1975 году в областной газете вышла рецензия: "Свежий голос советской деревни". Виктора пригласили на совещание писательского актива.

Он купил новый костюм — первый в жизни не из вещевого рынка.

Но к 1980-м спрос угас.

Новые авторы, новые имена.

Книга стала задерживаться на полке на месяцы, потом на годы.

Теперь сборник стоял на самой верхней полке, куда даже библиотекарши заглядывали раз в год — во время генеральной уборки.

Пыль покрыла его ровным слоем в полмиллиметра. Если провести пальцем по корешку, оставался четкий след, как на заснеженном поле.

Обложка выцвела — от охристого остался лишь бледный намек. Страницы пожелтели по краям, будто книга медленно тлела изнутри.

На форзаце еще можно было разобрать надпись фиолетовыми чернилами:

"Дорогой Серебрянской библиотеке от автора. Пусть мои строки согревают души читателей. 15.03.1973"

Подпись почти выцвела.

А рядом стоял роман "Последний покос" Ивана Семенова — объемный том в синем переплете с золотым тиснением.

Когда-то это было знаковое произведение.

В 1968 году роман получил одобрение Союза писателей. Критики хвалили "правдивое изображение колхозной жизни". Тираж разошелся за месяц.

Теперь золотые буквы на корешке потускнели. Страницы 112-113 (самый драматический эпизод про гибель тракториста) были слегка загнуты — кто-то когда-то оставил здесь закладку.

— "Кто-нибудь брал эту книгу?" ,спросил - я

Библиотекарша Мария Ивановна только вздохнула:

— "Нет, лет двадцать уже никто. В прошлом году только историк из области интересовался — для диссертации про советскую литературу".

Эти две книги были не исключением, а правилом. В этом ряду также стояли: — "Весна в Заречье" М. Петровой (1978) — последний экземпляр из 10 000.
— Сборник "Стихи о Родине" пяти местных авторов (1982).

— "Трактористы" А. Козлова (1965) — с дарственной надписью первому секретарю райкома.

Все они имели пожелтевшие страницы, выцветшие обложки, карточки учета, где последняя дата возврата приходилась на 1980-е, и еле заметный запах старых чернил и времени.

На некоторых сохранились следы читательского внимания:

— загнутые уголки, карандашные пометки на полях: "Верно!", "Совсем как у нас в колхозе", и засушенные цветы между страниц

Но теперь все это было никому не нужно.

В учетной книге сельской библиотеки за весь 2024 год против этих названий стояли аккуратные нули.

Для сравнения:

— Донцова — 23 выдачи

— Устинова — 17

– Детективы — 45

Классика (Пушкин, Толстой) — 3-5 в год.

Советская литература о деревне — 0.

Максим Лебедев нашел фотографию случайно, разбирая коробки на антресолях.

Снимок пожелтел по краям, его углы были слегка мятыми.
На обороте синими чернилами выцвевшими от времени было написано: "Виктор Петрович Лебедев. 1973 год. После презентации сборника".

На фото — мужчина лет сорока, в очках с толстыми линзами, в строгом коричневом пиджаке.

Он стоял, слегка склонившись, держа в руках книгу. Его пальцы сжимали ее так бережно, словно это была не тоненькая брошюра, а драгоценная реликвия.

За его спиной виднелся стенд с надписью "Новые имена советской литературы".

— О, это же твой дед? — друг Максима, Сашка, взял фотографию, разглядывая ее под светом лампы.
— Да, он был писателем, — Максим произнес это с невольной гордостью, хотя до этого момента почти никогда не задумывался о деде.
— Писателем? Серьезно? А что он написал?

Тишина.

Максим нахмурился. Он знал, что дед писал стихи.
Мать иногда упоминала об этом за праздничным столом, когда разговор заходил о семейных корнях.

Но ни разу за свои семнадцать лет он не держал в руках ту самую книгу.

— Не помню… — наконец пробормотал он.

На следующий день Максим пришел в сельскую библиотеку.

Он знал, что должен быть здесь — тот самый сборник.

Библиотека встретила его запахом старых страниц и тихим скрипом половиц.

За столом сидела пожилая женщина с седыми волосами, собранными в пучок.

Она подняла глаза, узнав Максима — он иногда заходил сюда за книгами по школьной программе.

— Максимка? Что-то нужно?
— Да… Вы не знаете, есть ли у вас книга моего деда? Виктора Лебедева?

Библиотекарша замерла на секунду, будто вспоминая что-то давно забытое. Потом медленно поднялась и, не говоря ни слова, повела его в дальний угол зала.

— Вот, — она дотянулась до верхней полки, смахнула пыль с корешка и протянула ему тонкую книжку.

Максим взял ее в руки.

Он ожидал… чего?

Трепета? Воспоминаний? Может быть, даже гордости?

Но книга в его руках была просто предметом.

Тонкая, потрепанная, с выцветшей обложкой.

Таких в библиотеке были сотни.

Он открыл ее наугад.

"Осенние поля
Стелились серым полотном,
А я шел за плугом,
Забыв, что я поэт…"

Стихи показались ему старомодными, слишком простыми.

Никаких ярких метафор, никакой игры слов — просто строки о колхозе, о природе, о любви к Родине.

— Вы читали это? — спросил он у библиотекарши.
— Когда-то давно. В семидесятых. Тогда многие брали.
— А сейчас?
— Сейчас? — она покачала головой. — Никто. Лет двадцать, наверное.

Максим перелистал страницы. На одной из них кто-то оставил карандашную пометку: "Прекрасно!".

Он закрыл книгу.

Через неделю Максим сидел в кафе с Леной, одноклассницей, которая ему нравилась.
Разговор зашел о семьях, о прошлом.

— А у тебя в роду есть кто-то интересный? — спросила она, попивая капучино.
— Ну… Мой дед был поэтом.
— Правда? — ее глаза загорелись. — А какие стихи он писал?

Максим замер.

Он так и не дочитал тот сборник. Полистал пару страниц, отложил.

— Честно? Не знаю. Никогда не читал.

Лена удивленно подняла брови.

— Как так? Ты же говоришь, он поэт, а сам не читал?
— Ну… Это не совсем моё. О колхозах, о природе. Скучно.

Девушка рассмеялась.

— Ну, может, для своего времени это было круто?

Максим пожал плечами.

Вечером он снова взял в руки фотографию. Вглядывался в лицо деда.

Тот человек на снимке когда-то так гордился своей книгой. Для него это было главным достижением жизни. А теперь…

Теперь его стихи лежали под слоем пыли.

Даже собственный внук не смог прочесть их до конца.

Максим положил фотографию обратно в коробку.

Где-то в глубине души ему стало стыдно. Но ненадолго.

Через месяц Лена спросила его снова:

— Ну что, прочитал стихи деда?

Максим только покачал головой.

Книга так и осталась лежать на верхней полке.

Пыль на ее обложке становилась все толще.

А вместе с ней — и слой забвения.

Полуденный свет, проникая сквозь запылённые стёкла библиотечных окон, рисовал на деревянном полу причудливые узоры.

В этих золотистых пятнах медленно кружились пылинки, словно исполняя свой вечный, никем не видимый танец.

Десятилетний Ванька, сын местного механизатора, тыкал грязным пальцем в ряды книжных корешков, оставляя на них жирные отпечатки.

— Кто вообще эти книги читает? - Спросил он.

Мария Ивановна, библиотекарша , медленно подняла голову от картотеки.

Её очки, покрытые тонким слоем пыли, блеснули в солнечном луче.

— В 1900 году, — начала она, поправляя съехавший набок платок, — в России было тысячи поэтов и писателей.

— Её пальцы с выцветшими от времени чернильными пятнами мягко провели по корешку толстого тома. — Попробуй-ка назвать хотя бы десять.

Мальчик нахмурился, почесал нос и неуверенно пробормотал:
— Пушкин... Толстой... Ну, ещё... Гоголь, наверное...

— А остальные? — старушка улыбнулась.

— Куда делись сотни других? Где их слава, их признание?

Она поднялась с скрипучого кресла и подошла к ближайшей полке.

Каждое её движение было наполнено странной торжественностью, будто она участвовала в неком сакральном ритуале.

— Вот, смотри, — её потрескавшийся ноготь постучал по корешку книги с едва читаемым названием.

— "Стихотворения" Николая Верещагина. 1898 год. Тираж 1200 экземпляров.

— Она вытащила том, и облачко пыли взметнулось в воздух. — В предисловии сказано, что современники сравнивали его с самим Некрасовым.

Ванька недоверчиво потрогал пожелтевшие страницы.
— И что, его кто-то сейчас читает?

— Никто, — просто ответила библиотекарша.

— Последний раз эту книгу брали в 1923 году. По записи в формуляре — для школьного сочинения.

Она провела рукой по соседним полкам, словно гладя старую собаку.
— Здесь тысячи судеб.
Каждая книга — чьи-то бессонные ночи, чьи-то слёзы над черновиками, чьи-то мечты о бессмертии.

— Её голос дрогнул. — Мой дядя, например, издал в 1962 году сборник рассказов.

Весь район гордился. А теперь... — она махнула рукой в сторону дальнего угла, — там и лежит, под слоем пыли.

Мальчик задумчиво полистал несколько страниц.
— Но если их никто не читает, зачем они тут?

Солнечный луч, скользнув по лицу старушки, высветил сеть глубоких морщин.

— Затем, Ванюша, что кто-то когда-то верил, будто его слова важны. Что они переживут века.

— Она взяла книгу из рук мальчика и бережно поставила обратно на полку.

— Может, в этом и есть настоящая магия литературы — не в славе, а в самой этой вере.

Наступила тишина.

Даже пыль, казалось, замерла в воздухе.

Библиотека в этот момент напоминала гигантский мавзолей, где каждая книга была своеобразным надгробием — аккуратно вырезанным из мрамора, с красивой эпитафией, но без живых цветов и скорбящих родственников.

Вдруг где-то на улице раздался смех детей, игравших в футбол. Звук, живой и радостный, резко контрастировал с атмосферой книжного склепа.

— Беги, — вдруг сказала Мария Ивановна, — твои друзья зовут. А книги... книги подождут. Они привыкли ждать.

В тысячах библиотек по все России пыль продолжает медленно оседать на страницы никем не читаемых книг, слой за слоем, год за годом.

И каждая пылинка — как песчинка в часах времени на кладбище амбиций, которые безжалостно отсчитывают срок, отпущенный человеческой памяти в архиве человеческих надежд и мечтаний…

Мы все с вами видим как прямо сейчас…умирают библиотеки с бумажными книгами.

Им на замену приходят электронные библиотеки в которых мы с вами и печатаем наши книги и стихи. Говорят, что через лет 50 будут виртуальные кладбища

А это значит, что совсем скоро, возможно именно сейчас, все наши электронные библиотеки с нашими книгам, стихами и рассказами превращаются виртуальные кладбища …никем не читаемых книг и стихов…

Но все равно …так хочется верить и надеятся…что все то, что мы делаем-не зря!