Клан бетона

Сознание вернулось ударом — тошнота, холод, и запах такой, будто я провалился в выгребную яму и решил там остаться на постоянное жительство.

Попытался открыть глаза. Веки будто склеили столярным клеем — пришлось приложить усилие, чтобы разлепить их. Результат не порадовал. Темнота, хоть глаз выколи, и в паре сантиметров от моего лица плавала дохлая крыса.

Я заорал.

Вернее, попытался. Из горла вырвался только сиплый хрип, перемешанный с бульканьем. Рот тут же заполнился вонючей жижей. Я закашлялся, забился, пытаясь вскочить, но тело слушалось через раз — руки подломились, и я снова рухнул лицом в грязь.

Крыса качнулась на волне, ткнулась мне в щёку мокрым боком.

— Твою же мать, — прохрипел я, отплёвываясь.

Звук собственного голоса резанул слух. Чужой. Тонкий. Молодой.

Я замер, лёжа в этой жиже по шею, и попытался сообразить, что вообще происходит.

Последнее, что я помнил — обрушение. Торговый центр «Плаза», объект, где я работал сметчиком от подрядчика. Я приехал на проверку, потому что прораб уже неделю жаловался на трещины в несущих стенах, а заказчик слал всех в задницу. Я стоял на втором этаже, смотрел на свежий косметический ремонт, за которым угадывались проблемы посерьёзнее штукатурки, и записывал в блокнот очередное замечание.

А потом пол ушёл из-под ног.

Крики, пыль, грохот — как будто поезд сошёл с рельсов прямо у тебя в голове. Удар плитой по спине, хруст собственных рёбер, и мысль: «Допрыгался, Королёв. На сметах экономил, на арматуре сэкономили — вот и результат».

И темнота.

— Я умер, — сказал я вслух. — Определённо умер.

— Умер, — подтвердила крыса, качнувшись на воде.

Моргнул. Крыса молчала. Нервы, понятно. Попытался приподняться снова, на этот раз осторожнее, распределяя вес. Рука нащупала что-то твёрдое — край канавы, выложенный камнем. Дно, в котором я лежал, было старым, с илистым осадком. Крыса, кстати, дохлая, но без признаков разложения. Просто утонула, бедолага.

Подтянулся, ухватился за край, перевалился через бортик и рухнул на землю. Минуту лежал, глотая ртом воздух, который здесь, наверху, был лишь немногим лучше того, что в канаве. Холод пробирал до костей. Одежда — какая-то рваная рубаха и штаны из мешковины — промокла насквозь и липла к телу. Зубы выбивали дробь так, что челюсть сводило. Я поднял руку и поднёс к лицу.

Тонкая. Бледная. Без единой мозоли. Подростковая.

— Да ну на фиг, — прошептал я.

Ощупал лицо. Худое, острое, небритое — молодой пушок, а не щетина, которая была у меня ещё вчера. Волосы длинные, спутанные, пахнут так, будто в них кто-то умер.

Я сел. Голова закружилась, к горлу подкатила тошнота. В боку кололо, будто ножом. Тело было чужим — слабым, мелким, не моим. Я помнил своё тело: сорок пять лет, лишний вес, больная спина, одышка после третьего этажа. А это... это даже не тридцать.

Сорок пять лет спину растил, — мелькнула горькая мысль. — А теперь получил тело подростка, которое даже сидеть нормально не может. Прогресс, мать его.

— Попаданец, что ли? — спросил я у темноты.

Темнота многозначительно молчала.

Я попытался встать. Ноги дрожали, подкашивались. Пришлось опереться о край канавы и переждать, пока перестанет кружиться голова. Сделал шаг, второй. Тело было чужим, лёгким, непривычным. Я всегда был грузным, тяжёлым, а это — как перышко. Шаг получался слишком широким, руки болтались, равновесие держалось с трудом.

— Ладно, привыкну, — сказал я себе. — Хуже другое.

Я похлопал себя по карманам. В мокрых штанах нашлось три медных кругляша с каким-то двуглавым орлом и размокшая бумага.

Бумага.

Я развернул её осторожно, боясь, что она рассыплется в руках. Но местная писчая бумага оказалась крепче современной — расползлась по краям, но текст читался.

«Расписка.

Я, нижеподписавшийся, Михаил Алексеевич Ветров-Земляной, обязуюсь уплатить господину Захарову Матвею Игнатьевичу сумму в размере пятисот золотых империалов в срок до тридцати дней с момента подписания. В случае неуплаты означенной суммы в срок, господин Захаров имеет право обратить взыскание на имущество, принадлежащее моей матери, Елене Ветровой, а именно: земельный надел при тракте Зареченск-Губерния, ориентировочной площадью три десятины.

Подпись: Ветров-Земляной М.А.

Число: 15 листопада».

— Пятнадцатое, — пробормотал я. — А сегодня какое?

В голове было пусто. Никаких воспоминаний о том, как я здесь оказался, как подписывал эту бумагу, куда делись деньги. Только холод, тошнота и три медяка на ладони. И тут меня ударило. Резкая боль в виске — и перед глазами вспыхнуло.

Душный полумрак кабака. Грязные столы, чадящие лампы. Напротив сидит мужик с хитрыми глазами, тасует засаленные карты. На пальцах — перстни, в ухмылке — золотой зуб.

— Ставь, малой! Чего боишься? Удача сегодня твоя, я чую!

Чьи-то руки пододвигают ко мне стопку монет. Медяки, серебро... много. Чужие руки. Мои руки? Я сгребаю их в кучу, толкаю в центр стола.

— Всё ставлю!

Карты ложатся на стол. Хитрый мужик улыбается шире.

— А вот и не угадал, милок. Пусто.

Монеты сгребают в чужой кошель. Я смотрю на пустой стол, пытаясь сообразить, что произошло. В голове муть, язык заплетается.

— Ничего, — говорит кто-то сбоку, пододвигая новую стопку. — Повезёт в другой раз. Подпиши вот тут, а я тебе ещё дам. Поиграем...

Видение погасло, оставив после себя тошноту и стыд. Чужой стыд. Или уже мой?

— Проиграл, значит, — прохрипел я. — В карты спустил. Идиот.

Я снова посмотрел на три медяка. Всё, что осталось от той кучи? Или... Новая вспышка. Уже темнее, злее.

Тот же кабак, но позже. Я сижу, уронив голову на стол. Рядом пустая бутыль. Кто-то трясёт меня за плечо.

— Эй, вставай, выходи проветрись.

Меня тащат под руки. Ноги не слушаются, волочатся по земле. Холодный воздух бьёт в лицо. Тёмный переулок, лужи, запах помоев.

— Чего с ним возиться? — голос сзади. — Обыщи, и в канаву.

Чьи-то руки обшаривают карманы, вытаскивают кошель. Последние монеты звякают.

— Слышь, Захаров велел, чтоб неповадно было...

Удар по затылку. Темнота.

Я вынырнул из чужой памяти, хватая ртом воздух. Руки тряслись. Не от холода — от злости.

— Суки, — выдохнул я. — Напоили, обыграли, раздели и в канаву. Красиво.

Три медяка в кармане — видимо, мелочь, которую не нашли в темноте. Или выпала, пока тащили. Я посмотрел на расписку. Пятьсот золотых. Месяц сроку. И земля матери в залоге.

— Захаров, значит, — пробормотал я. — Лицо с перстнями из первого воспоминания. Ты там был, улыбался, пока я карты тасовал.

Картинка сложилась мгновенно. Двадцать лет работы сметчиком не прошли даром — я видел схемы за версту. Подпоить мальчишку, подсадить за карточный стол, дать выиграть пару раз, а потом ободрать как липку. Когда проигрыш перевалит за все мыслимые пределы — подсунуть расписку под залог земли. А потом — тихо убрать должника, чтобы не мешал оформлять актив.

— Месяц, — прошептал я. — У меня месяц.

Я посмотрел на три медяка. Пятьсот золотых. Даже если не знать местных цен, понятно, что это астрономическая сумма. На три медяка можно купить краюху хлеба. На золотой — корову, наверное. — Красавчик, — сказал я себе. — Влип так влип.

И тут в голову пришла мысль, которая должна была возникнуть первой.

Полиция. Стража. Суд.

Я усмехнулся. Представил, как захожу в местный участок, мокрый, вонючий, в лохмотьях, и говорю: «Здравствуйте, меня напоили, обыграли в карты, избили, ограбили и выкинули в канаву. А ещё заставили подписать расписку на пятьсот золотых, которую я, будучи в невменяемом состоянии, подписал. Прошу разобраться».

Перед глазами встало холеное лицо Захарова. Перстни, уверенная улыбка, важный вид. Уважаемый человек, ростовщик, благотворитель, поди.

А кто я? Безродный бастард, которого вчера видели пьяным в кабаке. Даже имени моего никто толком не знает.

Скажут: «Иди, малец, проспись. А если будешь на уважаемых людей клеветать — выпорют прилюдно, для науки».

Закон в этом мире, судя по обрывкам памяти, на стороне тех, у кого толще кошелёк. А у меня три медяка.

— Значит, будем играть по-другому, — сказал я вслух.

Первым делом — выжить. Потом — понять, что за мир, какие здесь правила, где можно заработать. Потом — разобраться с Захаровым. Спокойно, без спешки, с холодной головой.

Я снова посмотрел на три медяка. На еду и ночлег хватит. А завтра...

И тут перед глазами что-то мелькнуло. Я моргнул, решил, что показалось. Но нет — в правом нижнем углу поля зрения засветилась зелёная линия, тонкая, как паутинка, и сложилась в полупрозрачную рамку.

Внутри рамки поплыли буквы.

Обнаружен резонанс магии земли и человеческого сознания.

Инициализация Инженерного Кодекса...

Успешно.

Я замер, боясь пошевелиться. Рамка пульсировала слабым зеленоватым светом, напоминая старый монитор с ЭЛТ, только без проводов.

— Система? — спросил я шёпотом. — ЛитРПГ? Серьёзно?

Рамка мигнула, и текст сменился.

Добро пожаловать, пользователь.

Ваш профиль:

Имя: Михаил Ветров-Земляной

Возраст: 17 лет

Дар: Земля (ранг 1)

Доступные модули: Сканер дефектов (базовый), Режим «Сметчик» (базовый)

Я уставился на интерфейс. Семнадцать лет. Значит, точно мальчишка. И дар — земля. Магия, значит, здесь всё-таки есть.

Я перевёл взгляд на расписку в руке, и рамка тут же среагировала. Интерфейс подсветил бумагу, и рядом с ней появилось новое окно с текстом.

Объект анализа: Долговая расписка.

Кредитор: Захаров Матвей Игнатьевич.

Должник: Ветров-Земляной Михаил Алексеевич.

Сумма долга: 500 золотых.

Срок: 30 дней.

Обеспечение: право на земельный надел Елены Ветровой (матери должника).

Анализ актива:

Земельный надел. Расположение: примыкает к торговому тракту Зареченск-Губерния. Площадь: ориентировочно 3 десятины. Статус права собственности: не определён. По предварительным данным, надел не оформлен в собственность матери должника и формально может принадлежать роду Ветровых. Требуется уточнение.

Оценка рыночной стоимости: 1500–2500 золотых (в зависимости от подтверждения прав собственности и наличия обременений).

Анализ сделки:

Вероятная цель кредитора — получение контроля над активом. Сумма долга значительно ниже рыночной стоимости актива. Рекомендация: не производить выплату долга до выяснения правового статуса земли. Приоритетная задача — оформление прав собственности на надел. Для этого требуются средства на адвоката и судебные пошлины (ориентировочно 300–400 золотых).

Я перечитал сообщение два раза. Потом третий. И рассмеялся.

Хрипло, сипло, но от души.

— Ну ёлки-палки, — выдохнул я. — Система, ты гений. Я люблю тебя.

Она не оценила юмора, просто погасила окно и оставила в углу маленькую зелёную точку — пульсирует, значит, на связи.

Значит, Захаров не просто ростовщик-кровопийца. Он умный ростовщик. Даёт мне месяц не из доброты, а чтобы я не дёргался, пока он оформляет документы на изъятие земли. А меня, оригинального Михаила, тихо убрали, чтобы не мешал.

— Только вот незадача, — сказал я пустоте. — Оригинал-то того. А я — это я. И просто так в канаву возвращаться не собираюсь.

План вырисовывался сам собой. Не платить, а выкупить права на землю. Для этого нужны деньги. Много. Триста-четыреста золотых. За месяц.

— Реально? — спросил я себя. — А кто пробовал?

Я сжал в кулаке комок грязи, который налип на штанину, и сосредоточился. Система сказала, что у меня дар земли. Надо проверить.

— Ну давай, магия, — прошептал я. — Покажи, на что способна.

Ничего не произошло. Постоял, подождал, потом мысленно представил, как грязь уплотняется, становится твёрдой.

И вдруг руку кольнуло — слабо, как статическим электричеством. Комок в ладони дёрнулся, съёжился, и через секунду я держал в руке твёрдый глиняный шарик, гладкий и тяжёлый.

— Охренеть, — выдохнул я.

Система тут же отозвалась зелёной точкой и выдала сообщение:

Применён дар: Земля (ранг 1).

Воздействие: уплотнение грунта.

Расход маны: 0.5 ед.

Эффективность: низкая. Рекомендуется тренировка.

Повертел шарик в руках. Обычная глина, только спрессованная до состояния камня. Если так можно уплотнять грунт на стройке...

Я хмыкнул. В прошлой жизни я мечтал о такой способности, чтобы уплотнять отчёты нерадивых подрядчиков. Мечты сбываются, вот только вместо отчётов — грязь.

Сунул шарик в карман. Сувенир на память о первом дне в новом мире.

— Ладно, — сказал я. — Хватит философии. Надо искать ночлег.

Память мальчишки, которая до сих пор молчала, вдруг подкинула картинку: длинное одноэтажное здание, подслеповатые окошки, тяжёлая дощатая дверь. Ночлежка для бродяг. Там можно переночевать за медяк.

Побрёл в ту сторону, ориентируясь по смутным образам в голове.

Город спал. Деревянные дома темнели по сторонам, кое-где в окнах мерцал тусклый свет — масляные лампы или лучины. Пахло дымом, прелой листвой и ещё чем-то кислым. Грязь хлюпала под ногами, ботинки — дырявые, подошва отваливалась — промокли окончательно.

Мимо прошёл пьяный, шатаясь, задел меня плечом и даже не обернулся. Где-то лаяли собаки, им вторил чей-то пьяный вскрик.

Шёл и думал о дочери.

Она мелькнула перед глазами — смеющаяся, с хвостиками, лет десять. Потом взрослая, в университете, машет рукой на вокзале. Потом — плачущая у гроба? Или это я уже додумал?

— Маша, — прошептал я. — Прости, папка дурак. Не уберёгся.

Глаза защипало. Я тряхнул головой, прогоняя слабость. Некогда раскисать. Надо выживать. Надо строить. Надо этот долг проклятый отдать.

Или не отдать, а переиграть, как я люблю.

Ночлежка нашлась за поворотом. Длинное одноэтажное здание, сложенное из брёвен, с подслеповатыми окошками и тяжёлой дощатой дверью. Изнутри доносился храп — разнообразный, многоголосый, с присвистом и бульканьем.

Я подошёл к двери. Остановился.

Система снова мигнула.

Обнаружено место: ночлежка для бездомных.

Уровень опасности: средний. Рекомендуется соблюдать осторожность, не демонстрировать ценные вещи, держаться ближе к выходу.

— Какие ценные вещи? — усмехнулся я. — Три медяка и глиняный шарик?

Но совет принял. Три медяка зажал в кулаке, расписку запихнул поглубже в потайной карман (такой был в штанах — видимо, оригинал что-то соображал).

Толкнул дверь. Она поддалась не сразу — видно, рассохлась и перекосилась. Пришлось навалиться плечом. Дверь с грохотом распахнулась, ударилась о внутреннюю стену, и меня накрыло волной тёплого, спёртого воздуха, пропахшего потом, перегаром, немытыми телами и кислыми щами.

Я шагнул внутрь. Темнота. Только в глубине тускло светится печная заслонка — угли ещё не погасли. Вдоль стен — нары, на них ворочаются, храпят, кашляют тени.

Кто-то рядом завозился, просипел:

— Закрывай дверь, холодно, ирод.

Я потянул дверь на себя. Она закрылась с тем же грохотом, и наступила полная темнота. Я стоял у порога, пытаясь привыкнуть к запаху и разглядеть хоть что-то. Глаза постепенно адаптировались. Вот нары слева, на них двое, вот справа — пустое место, но занято каким-то тюком.

— Место есть? — спросил я в темноту.

— Есть, — ответил тот же сиплый голос. — Медяк дашь — нары получишь. Не дашь — на полу спи, вшей кормить будешь.

Я сжал в кулаке один из медяков, шагнул на голос. Под ногой хрустнуло — то ли щепка, то ли кость.

— Держи, — сказал я, протягивая монету в темноту.

Рука нащупала чужую ладонь — шершавую, горячую, с длинными пальцами. Медяк исчез.

— Иди налево, — сказал голос. — Там у стены свободно. Громко не храпи — побьют.

Я побрёл налево, выставив руки. Наткнулся на нары, нащупал пустой участок, сел. Подо мной зашуршала солома. Кто-то рядом заворочался, буркнул что-то нечленораздельное и снова захрапел.

Я откинулся на солому. Глаза привыкли к темноте окончательно — теперь я видел балки под потолком, тени спящих, очертания печи в углу. Где-то в углу кто-то кашлял, надрывно, с хрипами. Пахло так, что хотелось заткнуть нос, но я понимал: здесь безопаснее, чем на улице. Здесь тепло. Здесь можно поспать.

В голове крутились обрывки информации. Пятьсот золотых. Месяц. Земля у тракта. Система. Дар земли. Глиняный шарик в кармане.

— День первый, — прошептал я. — Выжил. Выбрался из канавы. Получил систему. Узнал, что должен пятьсот золотых. Познакомился с местной фауной.

Рядом кто-то громко и сочно пёрнул. Я скривился, но даже не пошевелился.

— И с этим тоже познакомился. Прогресс.

Закрыл глаза. Сон не шёл — слишком много мыслей, слишком много адреналина в крови. Я лежал и слушал, как дышит, храпит, кашляет и ворочается это тёмное царство.

И тут я услышал шаги. Снаружи. Чёткие, тяжёлые, по грязи. Кто-то шёл к ночлежке. Я замер, превратившись в слух. Шаги приближались. Остановились у самой двери. Тишина. Я затаил дыхание. В голове пронеслось: «За мной? Уже?».

Скрипнула половица под чьей-то ногой. Дверь не открывалась, но тот, кто стоял снаружи, явно прислушивался. Я медленно, стараясь не шуршать, нащупал под соломой что-то твёрдое — обломок доски, сантиметров тридцать. Сжал в руке. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всей ночлежке.

Снаружи снова скрипнуло. Шаги — но теперь удаляющиеся. Кто-то уходил, чавкая по грязи. Я выдохнул. Расслабил плечи. Доска выскользнула из вспотевшей ладони.

— Нервы, — сказал я себе. — Просто кто-то мимо шёл.

Но внутри поселилось липкое, неприятное чувство. Если это был не случайный прохожий, если это люди Захарова проверяют, не объявился ли должник...

Система в углу глаза мигнула зелёным. Я мысленно открыл интерфейс — просто чтобы чем-то занять мозг, успокоиться.

Текущее состояние организма:

Здоровье: 42/100. Холод, истощение, ушибы, стресс.

Рекомендация: отдых. Завтра — поиск работы и источников дохода.

— Умная ты моя, — прошептал я. — Отдых, говоришь. Легко сказать.

Закрыл глаза. Рядом храпели, кашляли, чесались. Где-то в углу кто-то бормотал во сне. За стенами завывала собака.

— День первый, — повторил я. — Выжил. Завтра будет день второй.

Повернулся на бок, подложил под голову локоть и провалился в темноту.

Мне снилась дочь. Она стояла на крыше высотки, которую я когда-то курировал, и смеялась. Вокруг был мой мир — машины, огни, небоскрёбы. А потом небо треснуло, и оттуда полезли тени.

— Папа, — сказала дочь. — Ты построил для них дом.

Проснулся рывком, в холодном поту. Сердце колотилось как бешеное. Рядом храпели, ворочались, кашляли. Всё те же запахи, всё та же темнота. Сел, прислушался. Тишина. Только храп и потрескивание углей в печи.

— Кошмар, — прошептал я. — Просто кошмар.

Но внутри поселилось липкое чувство, что это был не просто кошмар. Отогнал его. Лёг снова, прикрыл глаза. До рассвета ещё далеко, надо поспать. Завтра будет новый день. А с ним — новые возможности. И новые проблемы. Я проваливался в сон, и последняя мысль была:

Интересно, кто там стоял за дверью?