Клетка в голове

Клетка в голове

Часть I

1

Резолютивная часть приговора суда

Судья районного суда города Зундий, Кразина О. Ю., при секретаре Бруевой. А. Н., с участием прокурора отдела уголовно-судебного управления прокуратуры города Зундий Онегина Т. Д., защитника адвоката Дотор Л. Э., обвиняемого Громова А. Ф.,

рассмотрев 03.10.20.. года в открытом судебном заседании дело № 54-22/89 об отказе и злостном уклонении Громова А. Ф. 21.09.20.. г. р., уроженца г. Зундий, проходить обязательную военную службу в соответствии с Указом Президента РФ от 7 марта 20.. года «О введении на территории Российской Федерации военного положения» и в соответствии с Приказом Министерства обороны РФ от 1 августа 20.. года «Об изменениях в порядке призыва на военную службу», руководствуясь приведёнными выше Указом Президента РФ, Приказом Министерства обороны РФ, Конституцией РФ, а также УК РФ, УПК РФ и УИК РФ,

ПОСТАНОВИЛ:

Громова А. Ф., признать виновным в совершении преступления, предусмотренного ч. 2, ст. 339.1 УК РФ «Отказ от прохождения военной службы в период действия военного положения». Основываясь на показаниях начальника призывной комиссии по городу Зундий, Растиславова А. В., суд принял решение назначить осужденному уголовное наказание в виде тюремного заключения сроком на 6 (шесть) лет.

С учётом общей обстановки в стране, наказание осужденный будет отбывать в тюрьме строгого режима при ГУФСИН по Новосибирской области.

В соответствии с положением от 12 марта 20.. года «О призыве на военную службу в период ведения военных действий», полное отбытие срока наказания не снимает с осужденного обязанности проходить обязательную военную службу в случае, если на момент полного отбытия срока наказания, в стране не будет отменено военное положение.

2

За несколько дней до суда, Громова привели из СИЗО на беседу с председателем приёмной комиссии небольшого города Зундий, в котором он родился и прожил всю свою недолгую жизнь.

Едва женщина-конвоир ввела Громова в кабинет, председатель приёмной комиссии Андрей Владимирович Растиславов предложил ему стул.

Громов вспомнил старую присказку: «Сесть я всегда успею». Но ничего такого не сказал. Молча сел.

– Как у тебя дела, Лёша? Всё нормально? В СИЗО не трогают?

Громов чуть не рассмеялся ему в лицо. Хотя улыбка, в которой сквозило презрение к чужой глупости, мелькнула на его губах.

«Всё ли нормально?! Как устроился?! Ну, блин, ты и фрукт! Это – СИЗО. Не санаторий! Мне там вонь весь нос забила. Я теперь, наверно, даже нашатырь распознать по запаху не смогу! Жёсткая койка. Скрутка, шлёмка, тромбон и весло третьего срока[1]. А ещё постоянно горящая лампа, которую давно пора сменить, потому что она мигает и гудит. Но когда я об этом сказал тамошнему начальнику, тот ответил, что пока горит – всё нормально. Но все, кто был со мной в камере, уже взрослые мужики, и те постоянно накрывали глаза марочками[2], одеждой, да хоть чем, лишь бы этот кошмар эпилептика не бил им по мозгам. А когда я решил завесить лампу простынёй, в камеру пришла матрёна ментовская и чуть ли не бить меня стала. Меня?! Какая-то драная баба?! Никакого простора для вора не оставили, мусора! Хреново у вас там! Прокурор мышей совсем не ловит!»

Эти мысли пронеслись в его сознании быстрым потоком, но ни одной из них он не озвучил.

– Нормально устроился, – весь его ответ.

«Какой смысл рассказывать ему всё? Там все повязаны – что мусора, что служивые. Честь мундира берегут. Если нет жалоб, нет нарушений – то всем хорошо. Знаю я это – видел».

И потом, Громов хорошо выучил один из важных законов того, как следует поступать, если тебя арестовали. Никому ничего не говорить. Ни следователю о том, что ты совершил, совершал или будешь совершать; ни другим полицейским, что добиваются твоего доверия; и с сокамерниками нужно быть осторожнее – не называть имён родственников, не рассказывать о сделанном. Мало ли – стукач попадётся. Вообще, всегда лучше молчать при чужих. Однако, уже в СИЗО соблюдение этого правила давалось ему нелегко – в первую очередь потому, что Громову было очень скучно. На прогулку не выводят, постоянно следят через видеокамеру, так что ничего запрещённого делать не получается. Чуть повернёшься не по уставу – на тебя орут через динамик, говорят, чтобы ты был на виду, и думать не смел ничего такого. Лежишь бревном и загниваешь. Только и слышно, как в голове шумит. Он сам не знал – отчего. Но был уверен, что это слышат и все остальные. Громов считал, что это чёртова лампочка так гудела. Высоко и противно, но не слишком громко.

Устроился он и вправду не так уж и плохо. В камере было не холодно, насекомых он тоже не видел. Мужики попались свои. Когда Громов вошёл, его спросили:

«За что загремел?»

Он и ответил:

«Да ни за что. Я – невиновен», – их такой ответ, в принципе, устроил.

В кабинете военкома Растиславов продолжил разговор:

– Хорошо. Ну, тогда, давай поговорим. Почему так не хочешь служить?

– Не хочу – и всё.

– Давай без детских отмазок. Мы не в школе. Я ведь говорю с тобой как следует. Ты, я вижу, адекватный мужик.

«Мужик. Да – я мужик. Но тебе в сыновья гожусь. И ты мне сейчас будешь что-то втирать про долг, патриотизм и прочее дерьмо. Не надо мне мозги компостировать!»

– Давай поговорим нормально – без дерьма.

– Без дерьма? Хорошо. Отпусти меня. Просто отпусти. Я уже совершеннолетний и давай сам буду за себя решать – куда мне идти и что делать. Я теперь, закончив школу, могу устроиться на полную ставку на завод или ещё куда-нибудь, буду заботиться и содержать своих брата и сестру, буду жить себе тихо. Но только, если ты меня отпустишь. Скажешь судье, что у меня проблема с сердцем или с желудком. Что-нибудь, чтобы меня оставили в покое здесь, без надзора и чужого командования.

Громов не был уверен, что действительно сможет устроиться на работу, даже если и припрёт. И не был уверен в том, что он будет жить тихо. До того, как его арестовали, он занимался перепрошивкой краденных мобильных телефонов, изготовлял поддельные сим-карты. Словом – занимался всем, что только можно было незаконно сделать с техникой. Для парня, у которого по физике была тройка, да и то с натяжкой, и который не обладал глубокими познаниями в других науках – он был в этом деле хорош!

– Боюсь, что не могу Лёша. Все места рабочих на заводе заняты женщинами и стариками. Их туда направляют в первую очередь. И к тому же – когда выяснится обман – возникнут вопросы. Ко мне и к тебе. Почему на самом деле здорового парня признали негодным к службе, когда стране нужны солдаты? И потом – сейчас даже калекам без ног делают протезы за счёт государства и направляют на работу. А туберкулёзникам и сердечникам пересаживают органы. Ты тогда окажешься даже в куда худшей ситуации, чем сейчас.

«Ну да. Но пукан за себя самого у тебя припекает сильнее, чем за меня».

– Тогда, начальник, не о чём нам с тобой базарить[3].

– Брось ты этот тон. Что у тебя за неприязнь? Когда за тобой пришёл сержант военкомата, чтобы узнать – почему ты не приходишь на явки по повесткам – что ты сделал?

Громов молчал, смотря в сторону Растиславова, но как бы сквозь него.

– Ты кинулся на него с кулаками. Ведь так было дело?

Громов молчал. Правило.

Растиславов глубоко вздохнул.

– Ты не признаёшь – что сделал нечто настолько серьёзное, верно? Считаешь, что это – нормально. Повезло, что тот сержант не стал подавать жалобу, и это не прошло дальше его личного доклада мне. Об этом знаем только ты, я и он. Но мы решили дать тебе возможность передумать. В суде бы тебя за такое приговорили к большому сроку строгого режима.

На тот момент все в стране понимали – зачем приняли закон о понижении возраста совершеннолетия. Чтобы призвать в армию больше парней и как был уверен Громов, сбыть на пушечное мясо китайцам. Но он не хотел служить. Хоть ради этого и пришлось бы отсидеть срок в тюрьме. Предпочёл бы попасть за решётку, но к своим знакомым, воровским (как он думал) законам. А не чистить книтазы, маршировать на плацу весь день напролёт и не сметь вякнуть что-то в протест командиру. Не говоря уже о том, что он совершенно не считал себя в долгу перед родиной. И сдохнуть, как собака, на чужой земле, сражаясь вот за таких, как Растиславов, отсиживающих полные и шелковистые задницы, ради самой земли, которая, как он был уверен, ничего толкового ему не дала, считал ниже своего достоинства. А в тюрьме ничего подобного нет. Там свои законы. По крайней мере, он так думал.

– Я же не хочу засадить тебя. У меня и нет таких полномочий. Я не имею права перевести тебя в камеру хуже, чем сейчас, не имею права запретить тебе получать передачи. Я никак не могу сделать тебе что-то плохое. Наоборот – хочу тебя вытащить. За каким тебе нужна эта судимость?! Ты ведь, когда выйдешь, вообще не сможешь устроиться ни на какую работу. Потому что к тому времени война, скорее всего, уже закончится и страна будет должна снова ввести в общество вернувшихся ветеранов.

Растиславов повернулся на стуле в сторону, достал из шкафчика, стоявшего левее стола пару стаканов. Затем взял графин с водой, стоявший на подоконнике. Всё это он поставил на стол.

– Им всем будет предоставлена специальность и тогда все места, даже с тяжёлой работой и маленькой зарплатой, будут заняты. И ты окажешься просто выброшенным из жизни. Ну, ни к чему тебе отправляться в тюрьму! А суд отправит тебя именно туда. Колонии уже давно упразднили, почти всех охранников-мужчин перевели в военные и отправили на фронт.

Растиславов разлил воду по стаканам. Один из них пододвинул к Громову, но тот лишь бросил взгляд на воду, хоть пить ему и хотелось.

– Остались только тюрьмы, притом строгого режима. Потому что там не нужен очень большой контингент охраны. Для ребят твоего возраста, поскольку вы уже признаны совершеннолетними, отдельных тюрем не строят. Все сидят вместе. Там все заключённые просто закрыты под замком. Из камер практически не выпускают. Ты всегда под надзором. И там собрали такое отрепье!.. Твоих сверстников почти нет – только здоровые кабаны. Маньяки-убийцы, грабители, наркоманы, насильники…

– Ну, начальник – не парь. Зона[4] нам – дом родной.

– А вот это попросту глупо. Уже давно прошли времена старых тюремных понятий. Сейчас там такого нет. И даже тогда эти законы соблюдались ворами только когда им самим было это удобно. Я тебе точно говорю. Уже давно, для так называемого вора в законе, попасть в тюрьму – значит свалять дурака. Они все на воле – счастливо живут и прикрываются законными способами заработка. Знаешь – меня знакомый, начальник конвоя при тюрьме, пригласил к себе, как посетителя. Там сейчас все охранники – женщины. Здоровые, как та, что привела тебя. И злые. Чуть что – кричат благим матом и бьют, если не слушаешь, что тебе говорят. Это не та зона, как из какого-то глупого фильма, где заключённому говорят идти налево, он улыбается, говорит: «Хорошо», а заворачивая за угол, идёт направо. Заключённые там ходят в ряд, как по струне. В армии и то не везде так муштруют. За ними постоянно наблюдают через видеокамеры, так что режим там нарушить невозможно. А какие обыски там проводят! В аэропорту такого нет. Меня, как посетителя, и то всего прощупали и просветили. Сейчас не только перед тобой стоит такой выбор. Практически за любое преступление в стране – или служба, или тюрьма. И все, я тебе правду говорю – все выбирают службу. А тебя необязательно пошлют на передовую. Могут отправить в снабжение, или в стройбат.

– Да ты не выкаблучивайся передо мной. Почему тогда сам не служишь? Чего не воюешь? – грубый и нейтральный ответ, который ни о чём не говорит.

«Пусть лучше считает меня отморозком».

– А что я сейчас, по-твоему, делаю?

– Сидишь на жопе и пиздишь до хрена. Займись чем-нибудь нормальным. Послужи своей родине, как надо.

Растиславов, как военный человек, захотел залепить Громову хорошую оплеуху. Но на своей службе он сталкивался и не с такими, кадрами, и не один раз. Да и опускаться до его уровня совершенно не хотелось. А потому решил подойти к Громову с другой стороны.

– У тебя ведь в городе остались младшие брат с сестрой. Ты, как уже совершеннолетний, мог бы о них заботиться. Военное довольствие сейчас хорошее. Министерство финансов будет высылать им обеспечение и карточки продовольствия, а поскольку ты у них единственный живой родственник, государство будет оплачивать им квартиру и коммунальные услуги. А тебя, скорее всего, определят служить на местном заводе. Например – водителем на перевозке оружия, или поставят в конвой до границы и обратно. Ты, может, автомат в руки будешь брать только три месяца, пока не пройдёшь основную подготовку в части. Но вот, представь, ты откажешься. Тебя отправят в тюрьму, а брата с сестрой в детский дом. Очень им это поможет в жизни?! Не строй из себя невесть кого – ты ведь их любишь. И не можешь бросить их вот так. Это попросту не по-родственному, и не по-мужски. Ты ведь понимаешь. Хватит уже – не будь таким эгоистом и ни веди себя глупо. Давай – отслужи. Если не хочешь отдать долг родине, то хоть позаботься о семье. Они, ведь – всё, что у тебя есть.

Громов не поверил ему. То есть он, конечно, знал, что Влада и Жанну поместят в детский дом. Что же здесь поделаешь? А он будет в тюрьме – это хуже. Он не верил в те радужные перспективы, которые обрисовал ему Растиславов. Попади Громов в армию – его точно бы направили на передовую. Прослужил бы он там недели две. А потом его бы убили. А Влад с Жанной так и остались бы одни в этом мире. Квартиру бы продали и заработали на этом определённые люди (а чего добру стоять?), а брат с сестрой получали (может быть) жалкое пособие. Как и всегда – страна обойдёт стороной их семью.

И в общем-то, он был в этом прав. Растиславов действительно вешал ему лапшу на уши по поводу лёгкой службы. Громова – молодого, здорового парня обязательно забрали бы на передовую. В стройбат, на места водителей или конвойной охраны тех же складов с продовольствием или амуницией уже и без того выстроилась большая очередь. На те должности, по старым связям, хотели попасть люди, которые уже отслужил до войны, не получив при этом офицерского звания. Туда рвались инвалидны, с увечьями которых была не в силах справиться медицина. Но прежде всего туда метили богатые и влиятельные (и их родственники), чтобы отсидеться в тишине, а потом получить заслуженного работника тыла и ухлёстывать за безутешными молодыми вдовами. Даже у этого социального класса не получилось бы просто отсидеться в родных городах – по всей стране организовали патруль и видеонаблюдение. А занимались подобным исключительно неподкупные патриоты-фанатики, которые считали эту войну – Новой Отечественной и были уверены, что речь идёт о выживании русского народа на Земле. Такие люди, заметив, на первый взгляд, пригодного к службе мужчину, сразу подходили узнать – кто такой, почему не служишь? И главное – они имели полномочия и средства для того, чтобы привести, хоть уговорами, хоть силой, человека в военкомат, где его после прохождения комиссии быстренько обреют и отправят на фронт чуть ли не в тот же день. Поэтому легко отделаться у Громова так и так бы не получилось.

Он решил, раз отказ не восприняли серьёзно, он устроит сцену. Громов вплотную приблизил своё лицо к лицу Растиславова и начал. Спокойно, без крика, но с силой и уверенностью в голосе, не моргая.

– Ну, блять, начальник – вот семью мою не трожь! И я их бросать не буду! Я на зоне к ним буду ближе, чем в казарме. Но только попробуй послать меня туда. Знаешь, что я сделаю, когда мне дадут автомат?! Я первым делом пристрелю командира. Потом уж как Бог на душу положит. Но они у меня там лягут. Я многих с собой заберу, прежде чем меня кто-то подстрелит. За это – отвечаю. А потом придут к тебе. И спросят – почему такого, как я, допустили к службе? Даже, если меня и не застрелят – то отправят на зону. Только вот ты в этом случае будешь по уши в говне. А я всё равно получу то, что хочу.

Растиславов вспомнил похожее дело. Рядовой, который также не хотел служить, но его всё равно отправили в армию. Ему не повезло попасть в часть, где до сих пор активно практиковалась дедовщина. На стрельбище он расстрелял десять человек. Потом убили и его самого. После выяснилось, что он психически нездоров, но психиатр и начальник приёмной комиссии не сочли его расстройство достаточным для того, чтобы признать парня негодным к службе. В итоге все члены той комиссии были сняты с должностей. А для тех из них, кто был помоложе это открывало прямую дорогу на фронт. И Растиславов этого для себя не хотел. Однако он быстро понял, что Громов ломает перед ним комедию. Какой психически здоровый человек действительно хочет совершить что-то подобное?! И что Громов знает об этом деле с расстрелом и о резонансе в связи с ним. Но сам он никого убивать не будет. И сейчас Растиславов это ему докажет.

– Хорошо. Сиди пока здесь. Я сейчас вернусь.

Растиславов встал из-за стола, обошёл стул, на котором сидел Громов и направился к двери.

– Зайдите в кабинет и следите за ним, – сказал он конвоировавшей Громова, женщине.

В кабинете было тихо. Громов злился:

«За каким чёртом он позвал в комнату эту кобёл[5]?! Я мог бы что-нибудь стянуть и куркануть[6] на себе, а в камере СИЗО стало, чем барыжить[7]».

Растиславов вернулся с кобурой, в которой был пистолет. Он находился у него прямо под мышкой. Рукоять торчала наружу. Затем сказал конвоирше, что она может снова выйти в коридор. Когда мужчины остались одни, Растиславов прошёл у Громова за спиной и сел на своё место.

– Думаешь, что так весело сидеть в тюрьме? Это кто тебе сказал что-то подобное, будто не сидел – не мужик и жизни не знаешь?! Это всё херня. А хочешь туда попасть? Давай. Давай, тряпка! Докажи, что ты можешь хоть кого-то убить! Думаешь, что это просто?! Ни хрена! Ну – вперёд!

– Мокруху[8] хочешь на меня повесить, начальник. Это – не по воровской части.

– А мне накласть три раза на этот неписаный кодекс. Знаешь, что я сейчас сделаю?! Подпись у меня твоя есть – могу взять из любого документа твоего дела. Подделаю её на бланке, в котором написано, что ты согласен пойти в армию. Притом напишу, что ты вызвался служить на передовой. Дело не дойдёт до суда. Тебя прямо отсюда направят в часть. И никто ничего у тебя спрашивать не будет. Не то время, чтобы с этим разбираться. А в казарме из тебя уж выбьют всё дерьмо. Давай, хочешь попасть в тюрьму – теперь это твой единственный шанс. Иначе – передовая.

Растиславов вытащил пистолет из кобуры и положил его на стол, рядом с Громовым, дулом на себя, и достал из ящика стола какую-то бумагу.

– Это как раз оно – можешь прочитать название бланка. Хорошо, что сейчас документы можно полностью оформлять на компьютере. Пара предложений, подписей – и всё готово.

Громов склонил голову: «Заявление в военкомат города Зундий». Растиславов вставил бланк в принтер и принялся заполнять такую же форму на компьютере, время от времени заглядывая в личное военное дело Громова, которое на него, как и на всех мальчишек, завели в четырнадцать лет. Монитор был вмонтирован прямо в столешницу. Громов краем глаза видел текст:

«Я, Громов Алексей Фёдорович, проживающий по адресу… Прошу направить меня по моей собственной воле на военную базу КСКИТЕ «ИВ-96» для прохождения военной службы в составе регулярной армии Российской Федерации…». Громов вспомнил название этой базы – про неё чаще всего передавали в новостях о прорывах в обороне, о сотнях жертв в неделю с обеих сторон…

Он не вполне понимал – что происходит. Но вида старался не подавать. Не думал о том, что Растиславов действительно может и будет подделывать его подпись на каком-то там бланке согласия. Но вот процесс уже пошёл. И Громов снова понял, что с ним не хотят считаться.

«Может и правда замочить эту паскуду? Подумаешь – мокруха. Не я один на неё пошёл. И не я один за неё буду сидеть. Какая разница – шесть лет, или двенадцать, или пятнадцать».

Громов схватил пистолет так быстро, будто от этого напрямую зависела его жизнь. Растиславов и глазом не моргнул. Громов навёл прицел прямо в голову Растиславова. Тот даже не вспотел.

И только теперь Громов понял. Он чуть не рассмеялся во весь голос. Похоже, что Растиславов оказался ещё более тупым, чем он предполагал. Отец со своими друзьями давали Громову пострелять на пустыре, когда он ещё был мальчишкой. Этот пистолет, который он сейчас держал в руках, весил от силы пятьсот граммов. Но Громов знал, что среднестатистический автоматический пистолет, если только он не сделал из каких-то композитных материалов (а был из металла), должен весить, без патронов, не меньше килограмма. А значит пистолет, который он сейчас держит в руках – фальшивый.

Растиславов решил его провести. Взять на слабо. Громов с самого начала подозревал, что здесь что-то странное. Так и оказалось. Чёрта с два кто-то позволит себя вот так застрелить. Пистолет был сделан из металла. И внешне ничем не выдавал то, что это на самом деле зажигалка. Выполнен он был под заказ, абсолютно идентичный настоящему оружию, за исключением веса. Иначе был бы совершенно неудобен.

Громов всё-таки пропустил через свой рот улыбку – она выражала превосходство. Он нажал на спусковой крючок, щёлкнул курок, из дула пистолета показался зелёный язычок пламени.

Растиславов понял, что просчитался. Он мог бы выполнить свою угрозу, но не все его слова были правдой. Документы вполне могли проверить, напиши Громов жалобу. И, похоже, что свою угрозу он вполне смог бы исполнить.

«Раз так хочет сидеть – пожалуйста. Уверен, что его там, молодого и достаточно смазливого, быстро опетушат[9]».

3

Вот и началась отсидка у Громова. После суда его отправили в СИЗО ещё на несколько дней, пока не заберут на этапирование в место отбывание наказания. Мужики в камере, с которыми он сидел, конечно, посочувствовали ему, но больше посмеивались над тем, что он выбрал тюрьму, а не армию. Сами они все были из отслуживших. И все бы хотели, если им такое предложат, пойти служить. Они были уверены в том, что их – уже отслуживших, но не имевших офицерский чин, отправят куда-нибудь на тёплое местечко, типа охраны складов или обучение новобранцев. Правда, они и понимали, что Громову такой судьбы ждать не придётся. Его послали бы на пушечное мясо.

Сам же Громов как будто ещё не совсем осознавал – какова теперь будет его жизнь. И во время отсидки, и после неё. Он не спал несколько дней. Просто не мог заснуть вплоть до самой побудки. В голову ему лезли вопросы.

«В какую тюрьму направят – чёрную[10] или красную[11]? Если в красную – то будет засада».

Он не был уверен в том, что где-то в стране есть такие заключённые, которые называют себя правильными и при этом ходят строем, как по струнке, о чём рассказал ему Растиславов. Здесь точно был обман с его стороны. Нет такого правильного заключённого, который бы так поступал. Значит, раз понятия сохранились (а Громов был в этом уверен), то и зон таких, где все из себя правильные – в стране не существует. Главное – всё хорошо изучить и взяться за дело с умом. А себя Громов считал умным.

«Как скоро отправят на этап? Хотелось уже поскорее избавиться от неизвестности. Тогда и эти чёртовы вопросы перестанут лезть в голову. Уж лучше знать – если что-то плохое. Тогда начинаешь думать, как с этим бороться. Если хорошее – просто сидишь на попе ровно. А эта неизвестность заставляет мозги лишний раз напрягаться.

Как далеко от дома будет тюрьма? Эти скоты наверняка отправят как можно дальше – хоть в Калининград. Значит, скорее всего – из родных земель никого там не будет. Хотя, с другой стороны – не стоит и на это так рассчитывать. Может, не меня одного сошлют как можно дальше. Опять эта долбанная неизвестность.

С кем поселят в зоне? С активом[12]? С пацанами[13]? С мужиками? Или вообще с опущенными[14] или суками[15]?»

На опущенных он, конечно, шороху наведёт. Громов хоть и был знатоком в технике, но и про собственную силу не забывал. Занимался в школе дзюдо и сам дома сделал пару тренажёров, чтобы не тратить деньги на всякие фитнес-клубы, созданные для богатых людей. С мужиками ему особо бояться нечего. С правильными пацанами будет славно. Громову будет, что предложить, чтобы они взяли его под крыло. Та же самая электроника – если ему принесут нужные схемы и обеспечат прикрытие от видеокамер – он им хоть ноутбук соберёт. Сам такой дома сделал. Со всеми остальными будет хуже – они могут быть и из бывших воров, а значит умеют наезжать и бить. Тогда надо будет постоянно драться и просить перевода.

Как наверняка можно определить стукачей, чтобы сразу держаться от них подальше? Здесь уже труднее – они ведь не такие идиоты, прячутся. Тут придётся пару дней помалкивать и смотреть на других сокамерников. Как друг с другом себя ведут.

И всё это так и лезет в голову – не избавится. Можно было бы напиться – так нечем. У мужиков в камере ничего нет – он бы знал. А передать ему – некому. Сварить самим не получится – охрана постоянно смотрят в монитор видеокамеры.

«Что ещё, блин, за придумка?! Постоянно на нас глазеть. Дрочат там на нас они без перерыва, что ли?! Никакой жизни! Нужно побыстрее на зону. А то здесь – полный беспредел от мундиров[16]».

Из-за недосыпа Громову казалось, что гул от лампочки становится всё сильнее. В один день он решил для себя:

«Разворочу всю эту чёртову лампу на ночь глядя. Ремонтник не придёт до утра, а эти бабы-вертухаи[17] не смогут её починить. Хоть посплю нормально».

Но в этот день после отбоя, когда Громов встал с нар[18], взял табуретку и двинулся с ней в руках – один из сокамерников понял по взгляду, что он хочет сделать, и встал прямо перед ним, заслонив тому лампу дневного света. Мужика звали Михаилом. Он в своё время отсидел по малолетке[19] – тогда такие колонии ещё не упразднили - и по глазам Громова понял, что тот хочет сделать. Михаил стал вплотную к Громову, взялся за стул и тихо сказал ему:

– Не беснуйся. Ты скоро уйдёшь на этап. А нам тут пока ещё жить.

Громов хотел было возразить, но не стал спорить с Михаилом. К тому же он был старший по камере – пришлось отдать ему табуретку и дальше мучится от бессонницы.

О своём будущем Громов тоже много думал. Эти мысли были, наверное, даже хуже, чем размышления о предстоящем заключении.

Вот он отсидит свой срок – а что потом. Ведь пока не закончится эта проклятая война, его будут осуждать на заключение снова и снова, и снова. Так до бесконечности. Ему даже не надо будет нарушать закон – грабить, пить, драться. Чтобы его снова посадили в тюрьму, ему будет достаточно просто выйти из неё на законных основаниях. И процесс начнётся по-новой, если он не пойдёт служить. Новый срок, скорее всего, с ужесточением режима за рецидив. И какого чёрта его сочли взрослым?! Его – шестнадцатилетнего. Дали полный срок, без привилегий в заключении, без дополнительных свиданий и посылок. Тюремное заключение для шестнадцатилетнего парня по всей строгости.

«Да они охерели! С меня – как со взрослого спрашивать! Я же ведь по всем понятиям и законам – малолетка. И меня в тюрягу! Не в колонию и не под арест, а на строгий режим. Нет – такое может быть только в России! Но даже при Союзе такого не было. Беспредел!»

Он думал обо всех сферах жизни, куда путь ему теперь заказан. Да его теперь ведь без связей не возьмут даже на самую обычную работу. Молодец, страна – потеряла ещё одного человека. Всё – ему теперь жить только от тюрьмы до тюрьмы. Так просто перечёркивается судьба молодого парня, не верящего в патриотизм.

Теперь ему даже пресловутые «украл, выпил – в тюрьму» недоступны. Скорее всего его, только вышедшего за ворота, подхватит машина с полицейскими и повезёт на новый суд. Он, конечно, пошлёт их всех. Вот и новый срок. Другие будут, выйдя на свободу, глушить водку, есть от пуза и трахать всё, у чего есть грудь. А таким, как он – шиш.

«Надо будет, кровь из носу, с кем-то из правильных пацанов хорошо скентоваться[20]. Глядишь – перекантуюсь[21] у того, кто выйдет раньше меня. Или он познакомит меня с нужными людьми, которые помогут достать нужные документы или подгонят для работы своих знакомых, чтобы отмазать меня от этой службы. А там, глядишь – и в дело возьмут. Сейчас воровскому миру нужны новые кадры. Кого забрали на фронт, кто спрятался где-то в глуши. Вот теперь настанет и моё время стать своим для них. Это будет всяко лучше, чем получить шрапнель в задницу и окачуриться в больничке. И лучше – чем мотать новый, бессмысленный срок».

В чём вообще его преступление? В том, что он отказался рвать свою задницу ради страны, которая ему ничем по жизни не помогала? И ради таких же людей, которые запрятали его сюда?

«Это – не преступление. Это самосохранение. За это теперь у нас сажают».

Он никак не мог взять в толк – что для страны хорошего в том, что он, молодой, смекалистый, будет сидеть в тюрьме за то, чего толком и сделать невозможно? Сидят за дела – убийство, кражу. А он ничего и не сделал, по сути. Но что толку рассуждать об этом, когда в областном центре воруют миллионы, а в Москве миллиарды долларов ежедневно?! Стране нужно на ком-то отыграться. Показать людям – что преступность наказывается (пусть и не вся, пусть и не та, которую следовало) и держится в узде. Стране выгоднее, чтобы он чахнул в камере, за счёт налогов других граждан.

Громов злился. На всех вокруг. На законы. На прокурора. На военкомат. На китайцев, заваривших эту войну. На родителей, из-за того, что не сберегли себя. На всех, кроме себя самого. Он был твёрдо уверен в своей правоте. Словно знал наверняка – стоит ему вступить в первый бой и через пять минут его застрелят. Или, ещё хуже – заколют штыками или разорвёт на куски взрывом артиллерийского снаряда.

Когда мать Громова пропала без вести, возвращаясь с работы из соседнего города, где был военный завод – семье пришёл конец. Отец пропал без вести во время одного из боёв на фронте. Его ещё не успели признать умершим – а теперь та же самая ситуация произошла и с их матерью. Вдобавок она не была застрахована (за это начальник платил работникам немного большую зарплату) – так что в любом случае пособие по потере кормильца семье не светило. Дети остались без присмотра. Но это было не самое плохое.

Громов, которому тогда было четырнадцать, решил подать заявление об эмансипации. Но что ему сказали эти госслужащие?!

«Без гарантированного места постоянной работы с достаточной зарплатой мы не можем признать вас совершеннолетним».

А на десятке собеседований на самую простую, тяжёлую и дешёвую работу, ещё до того, как он успевал хоть что-то показать, ему говорили:

«Ты ведь ещё сопляк. Такой нам не годится. Да ещё к нам будет заявляться комиссия по делам малолеток с постоянными проверками. Иди отсюда – нам неприятности не нужны».

На самом деле просто уже слишком много несовершеннолетних было эмансипировано в районе, где жил Громов. А подобная статистика нехорошо влияет на положение государственных служащих и органов. Если где-то у детей детство кончается раньше, чем у всех остальных в стране – значит, там что-то не так. А это грозит комиссиями и проверками.

«Нет – прав блатной мир. Работают только козлы».

К ним в квартиру уже заявлялась представительница по делам несовершеннолетних, чтобы раскидать его с братом и сестрой по детским домам. Ведь если бы их отправили в один – то они по отдельности не отправились в приёмные семьи, а кто возьмёт сразу троих детей?

«Эти скоты хотят меня сгнобить! Меня и всю мою семью! Сначала забрали отца – и, конечно, он погиб. Потом толком не искали мать. Вдобавок ещё и с нас с Владом и Жанкой растащить захотели! Всегда хотели изжить меня со свету! Суки!»

Но Громов подстраховался. Он подговорил старого друга отца – дядю Гришу, чтобы тот выдал себя за их дальнего родственника. И чтобы он подал документы для усыновления всех троих детей в семье. Представительница отдела опеки повелась на это. А потом уж закрутились бюрократические шестерни – справки, квитанции, заявления. Многие из них было невозможно получить, потому что орган, который их выдавал, был загружен работой. Иные же терялись при почтовом отправлении (не без помощи в виде взятки почтальону). В общем, представительница думала, что вот – уже скоро всё разрешится и просто забыла о них. У неё и так было много работы с другими детьми, родители которых были на фронте или на работе, или пропали, или скончались. Как и все госслужащие – она забила на Громова и его семью. Наконец-то такое отношение сыграло на руку.

Дядя Гриша хорошо исполнил свою роль и был готов подсуетиться, если это снова понадобится. Но просить его о том, чтобы он взаправду обеспечивал остаток семьи, Громов просить не стал. Нет – он решил для себя, что сделает всё, чтобы они смогли выжить сами. Как всегда и выживали. Достаточно быстро он нашёл себе занятие. Присмотрелся к парню, торговавшему мобильниками на вокзале. Вечером подошёл к нему поговорить о делах. И Тимоха, так звали торгаша, отвёл его к себе домой.

Там он дал Громову задание – проклепать горячими заклёпками плату разбитого телефона. Это была ещё та задачка. Работать с этими гибкими платами, толщиной с волос, пришлось под микроскопом. К тому же кронштейн сильно разболтался, и чтобы плата не дрожала от обычного дыхания – у держателя пришлось перебрать и перекрутить все сочленения деталей. Заклёпки тоже ставились кустарным способом – через нить волокна пропускался слабый ток, а работать в перчатках было неудобно – поэтому пришлось терпеть напряжение, проходящее сквозь пальцы и не сместить место скрепление половинок. Но, через пару часов Громов справился. Рука у него была твёрдая, глаза молодые и зоркие – а всё остальное, как сказал Тимоха «вопрос техники».

Так они и сдружились – Тимоха находил или крал электронику (в основном по мелочи – всё, что можно унести с собой не привлекая внимания), Громов её чинил или перепрошивал, чтобы обворованный не мог отследить и заблокировать устройство через Интернет или полицию. А после всего Тимоха продавал предметы. Прибыль делили 65 на 35. Работа Громова хоть и была непростой – но основал это маленькое дело, крал и продавал всё Тимоха. Риска у него было больше. Но и такой доли Громову хватало. Жил он со своими братом и сестрой небогато – но они и не голодали. Тимоха ещё подворовывал талоны на еду – так что жили они даже вполне не плохо.

Тимоха вообще бы настоящий босяк[22]. Он промышлял всем, чем только можно. Карманными кражами, сбытом краденного, продажей синтетических наркотиков, спекулировал продовольственными картами и дефицитными продуктами, даже угонял машины. Но при этом сам жил не очень богато, хотя имел солидный доход со своих дел. Просто была у него на полном содержании одна девушка. На неё у него уходило процентов семьдесят всех «честно заработанных». Громов недоумевал – как можно было такому парню, как Тимоха столько тратить на какую-то бабу. Но тот, на вопросы по этому поводу, всегда отвечал одинаково:

– Тебе не понять. Вот влюбишься…

Из воспоминаний о прошлом Громова выдернул металлический лязг дверного запора. В камеру вошла коридорная:

– Громов.

Тот, не вставая с нар, поднял правую руку.

– Есть, начальник.

Он специально не склонял это прозвище в женский род. Ему казалось, что он так ещё больше подчёркивает всю так и прущую наружу мужиковатость женского охранного состава.

– Завтра в три часа дня быть готовым для перевозки к основному месту отбывания наказания.

Коридорная вышла, громко захлопнув за собой дверь.

«Ну, неужели! Вот сволочь – даже не сказала, в какую зону этапируют. Опять ничего понятного. И с мыслями не будет ничего толкового».

Благо, что мужики в камере подсуетились его проводить. У них был запас чифира[23]. Они спрятали напиток в промежутке между плафоном электрического чайника и его декоративной непрозрачной облицовкой. Сварили в тот недолгий срок тогда, когда в СИЗО отключили электричество и все видеокамеры не работали. В общей суете сборов Михаил перелил чифир в чайник и поставил греться. Не доводя напиток до кипения, он выключил чайник и пригласил всю камеру сесть в круг и пустить чашку по кругу. Вкус у чифира был специфический – ведь изначально приготовлен он был уже давно – до того, как Громова поймали и отправили под суд. Ни у кого не получилось кайфануть. Однако сидельцы всё равно были довольны. Должно быть просто оттого, что делают что-то, запрещённое правилами. А может быть, просто от людского единения. Как когда всем весело после пикника, хотя все и попали под ливень после того, как уже выпили и съели всё мясо. Было просто приятно находиться именно с этими людьми.

На следующий день, в означенное время за Громовым пришёл конвой (опять-таки состоявший из грузных женщин). На прощание Михаил дал ему хорошего пинка. Он даже чуть не упал на пол, но схватился за край нар, стоявших в углу у выхода из камеры. Пожалуй, Михаил вложил в этот знак «чтоб больше не возвращался в тюрьму» немало и от себя.

– Бон вояж. Теперь выходи в большой мир. Да не опозорься, – на прощание сказал Михаил Громову. А тот, в свою очередь, подумал:

«Нет, всё-таки это – ненастоящие блатные. Ну, вот приеду на зону – буду обживаться».

4

Как только Громов вышел из камеры СИЗО и за ним захлопнулась его дверь, конвоирши закрутили ему руки за спину, и повели, довольно быстрым шагом, в комнату для обыска.

В самой комнате ему приказали раздеться догола. Он уже проходил через досмотр, когда его только арестовали и посадили в СИЗО. Однако к этой процедуре, тем более проводимой женщинами, молодому парню привыкнуть, пожалуй, невозможно. Громову постоянно казалось, что его тело пожирают глазами престарелые извращенки, которые уже давно не чувствовали в себе члена. Конечно, как и многое другое – это ему только казалось. Но тем не менее, пожалуй, любой чувствовал бы себя не в своей тарелке в подобной ситуации.

Из-за всеобщего призыва в низших чинах госорганов практически не осталось мужчин. Только на высших руководящих постах (не спускать же управление страной полностью на одних женщин), те, кто смог откупиться или же абсолютно непригодные (например, полностью глухие). Конечно, процедуру досмотра должны проводить лица того же пола, что и осматриваемый… Но, как часто говорят в России – вот как-то так. Всех и вся заменили женщины. И сделать с этим обычный заключённый ничего не может. Остаётся только расслабиться и попытаться получить хоть какое-то удовольствие.

После обыска, когда Громов оделся, его, вместе с вещами, опять же с закрученными руками, провели в фургон. Машина была достаточно старая. Но стены в ней оказались не исписаны. Обычно, когда осужденный куда-то попадает, он всегда старается оставить на стене свою отметку, или написать пару строк друзьям, если они вдруг попадут в это же самое место. Но здесь всё было затёрто и замазано.

Конвой сел в кабину вместе с ним. Машина отправилась в путь.

– В какую зону хоть отправляете? Скажете?

– Все детали этапирования будут оглашены на вокзале перед отправлением поезда.

Громов, конечно, подумал, что от него просто отмахнулись. Как всегда, не захотели иметь с ним никаких дел.

«Ну ладно – в фургоне мест ещё много, узнаю у кого-нибудь из своих».

По дороге на вокзал машина сделала две остановки, чтобы принять ещё двоих осужденных. Все они также сели внутрь вместе с конвоем.

Громов обратился к одному из заключённых:

– Слушай – ты то хоть знаешь, куда нас отправят? Ну – в какую зону?

Осужденный ещё не успел открыть рта (а может он и вовсе не ответил бы), как конвоирша сильно ударила Громову локтем в рёбра:

– Не переговариваться.

Он скривился, а когда поднял голову, то увидел, что тот заключённый, к которому он обращался, смотрит на него и усмехается.

«Ржёшь, сука? Небось, тебя, как курицу[24], переводят в другую зону, чтоб шпионил. Ну – я тебя запомню».

Наконец они приехали на железнодорожный вокзал. Машина объехала его и припарковалась с другой стороны, у путей. Поездами уже почти никто не ездит – даже в России. Полёты на самолёте стали обыденными. Сейчас уже не считаются такой уж большой роскошью и перелёты на границе верхних слоёв атмосферы и космоса. Так выходит намного быстрее. А железные дороги стали не рентабельны – требуют слишком много людей, затрат и времени, так что их в основном используют для казённых нужд.

Открылась дверь и Громова ослепил свет улицы и белого снега снаружи. Тут же ему в спину прилетел толчок от конвоирши.

– Всем на выход.

Пока заключённые выходили на свет божий, водитель вытащил из грузового отсека их пожитки. Они находились прямо перед вагоном поезда.

Раздался приказ начальника конвоя, который ждал своих осужденных на вокзале заранее:

– Построится в линию. Встать смирно!

«Ну вот – небось, списанный вояка. Этап будет ещё тот. Раскомандовался. Всё по строгости…»

Осужденные построились. Сзади них стоял конвой с автоматами.

– Проткин Сергей Данилович, – выкрикнул начальник конвоя.

– Я, – отозвался один. Коренастый мужчина лет под сорок.

– Выйти на один шаг из строя.

Проткин вышел.

– Направляетесь в Карзольскую тюрьму. Приговор – десять лет. Встать в строй.

Проткин вернулся на место.

– Харлов Арсен Вартанович.

– Тут, – отозвался тот, что посмеялся над Громовым. Молодой, щуплый кавказец.

– Отвечать нужно: я. Повторяю – Харлов Арсен Вартанович.

Начальник подошёл ближе к Харлову.

– Я.

– При ответе нужно сделать шаг вперёд из строя! Я непонятно выражаюсь?! – начальник подошёл вплотную и уже кричал на него. – У меня что – дефект речи?! Я нормально говорю?! – на последнем предложении он почти ревел прямо у уха Харлова.

– Да, – было видно, что Харлов немного напуган.

– Тогда, может, ты не понимаешь русского языка?

Харлов молчал.

– Я задал вопрос! Отвечай, или все простоят здесь до отправления поезда. А он будет стоять ещё час.

– Да понял я. Что вы так…

– Завали хлебало! Ни черта ты не понял! Конвой – его посадите в камеру рядом с туалетом. Ещё раз. Харлов Арсен Вартанович, – в этот раз начальник произнёс его имя, будто с подтекстом – Хуйсен Хертанович.

– Я, – отозвался Харлов и сделал шаг вперёд, почти наступив на ногу начальнику конвоя – он всё ещё стоял к нему вплотную.

– Направляешься в Карзольскую тюрьму. Приговор – восемь лет. Встать в строй!

Харлов вернулся на своё место. Хорошо, что он не сказал что-то из ряда: я буду жаловаться. В такое время на жалобы, а тем более от осужденных внимания мало кто обращает.

– Громов Алексей Фёдорович.

До того, как начальник выругался на Харлова, Громов решил пошутить и не отозваться на своё имя, а потом заявить, что с ним конвой обознался и его должны были отпустить, поскольку ему вынесен оправдательный приговор. Но передумал, увидя сцену с начальником. Про Карзольскую тюрьму он слышал (а судя по всему – всех этапируют именно туда) и знал, что она не близко. К чему портить себе этап?

– Я, – отозвался он, сделав шаг вперёд.

– Направляетесь в Карзольскую тюрьму. Приговор – шесть лет. Встать в строй.

Громов вернулся на своё место.

– Всем пройти в вагон, – скомандовал начальник и показал на лестницу, ведущую наверх, внутрь.

Вагон оказался старым переоборудованным пассажирским вагоном плацкарт-класса. В первых трёх купе располагались помещения для конвоиров. Дальше были огороженные металлическими дверьми с редкими, но толстыми прутьями, купе для заключённых. По четыре койки в каждом, как и было предусмотрено конструкцией вагона. Третьи полки, на которые клали багаж были сняты. Коридор был очень широким, поскольку боковые койки тоже были демонтированы. На месте некоторых из них располагались откидные скамейки для конвоя. Вагон был довольно тёмный, поскольку свет заслоняли решётки на окнах, а электрические лампочки ещё не включили. Все стены были обиты листами железа.

Харлова, как и приказал начальник, посадили прямо около туалета. После того как его закрыли, он демонстративно бросился на дверь купе, но не рассчитал траектории и ударился носом о прут решётки. На его счастье, никто не обратил на него внимания и не заметил, как он оплошал.

Проткина посадили в купе посередине вагона. Он вёл себя куда более спокойно. Как любой адекватный человек, который признал не перед судом, но перед собой то, что нарушил закон, попался, и теперь ему придётся понести наказание. Взрослые охотнее соглашаются со сделанным ими, что им придётся жить в худших условиях, и при этом ведут себя намного спокойнее, чем малолетние. В двух словах взрослые куда чаще думают: «Ну, ладно» или «Будь так».

Громову выделили купе, которое располагалось через одно от помещений для конвоя. Всё это сделали, чтобы разделить заключённых и минимизировать их общение через соседние купе. Громов осмотрелся – всё не так уж и плохо. В купе он был один – значит, мог располагаться в нём, как король. Четыре полки так и остались такими, какими были во времена гражданской службы вагона, за исключением того, что на них было нанесено специальное пластиковое покрытие, которое было невозможно вспороть и что-то спрятать внутри, или наоборот – достать набивку и поджечь её.

Громов бросил свои вещи на нижнюю койку и прилёг на соседнюю. Было мягко, но эта мягкость быстро ушла, потому что все до одной койки уже давно не набивались по новой. Набивка была спрессована и продавлена, возможно, тысячами тел – и заключённых и гражданских.

«Карзольская зона. Режим там, говорят, держится очень строго, но красных и сук практически нет, если верить рассказам. Там сидят, в основном – мужики. Есть и воры. Ну – четыре вора стоят десяти мужиков. И уж тем более четверо воров могут управлять сотней мужиков. А раз на зоне нет красных и сук, но есть воры – значит, верховодят воры и место это неплохое. Приживусь».

Поезд тронулся с места. Громов встал с койки и решил посмотреть в окно, пока состав не выедет из города. Пейзаж был довольно унылым – всё вокруг уже замело снегом, но его края подтаяли из-за недавней оттепели и были грязно-коричневого цвета. Поезда проходили по промзоне и людей на пути встречалось мало. А безликие, дымящие заводы не радовали глаз, хоть это и была воля.

«Закурить бы сейчас. Или выпить», – подумалось ему. Но всех, идущих на этапирование, обыскали, как следует. Можно было бы спрятать пару сигарет в заднем проходе, но у него не оказалось герметичного пакета, а курить сигареты, находившееся там без «защиты» – не по понятиям (во всяком случае, он был в этом уверен).

«Даже если хоть одну секунду кажется, что что-то не по понятиям – лучше этого не делать. Так можно вмиг опомоиться[25] на какой-то мелочи. А потом уже не отмоешься. Когда приеду на зону – нужно будет сразу сказать, что готов к прописке[26]. А то могут не понять и ухудшить её условия. А проходить прописку придётся по-любому. Главное – быстро вычислить старшего по хате[27] и показать ему, что я – свой. А как показать? На слова любой горазд, но пацан должен и дело своё знать. Я разбираюсь в технике. Наверняка у них есть что-то, что нужно починить. Да – с этого и начну. Всё просто – делай то, что умеешь и не делай того, что будет выглядеть хреново».

Скоро на Сибирь спустилась густая ночь. За окном вагона не было видно ни одного огня – все фонари отключены. Электричество было нужно заводам и городам. Да и режим затемнения, чтобы вражеским бомбардировщикам было труднее найти цель, никто не отменял. Электростанции и без того были устаревшими в этих местах и работали с перебоями. Атомные реакторы строились долго и требовали хорошего контингента охраны, а всех мужчин, способных двигаться, направляли на фронт. Крепкие женщины, готовые к службе в тылу, были и без того заняты на подобных конвоях, на охране в тюрьмах или же просто работали в полиции. Роботам рано было доверять подобную задачу – они ещё совсем недавно научились более или менее сносно ходить. Можно было бы пересадить их на гусеницы, но это не решит основную проблему – интеллект. До сих пор не разработана нужная операционная система.

Глядя в плотную тьму, на Громова накатило чувство одиночества. Он был из тех людей, которые чувствовали себя не в своей тарелке, если не видели человеческого лица в течение более трёх часов. Ему было необязательно общаться с людьми, чтобы подавить одиночество – достаточно просто знать, что кто-то рядом. Конвоиров он за людей не принимал, а до своих попутчиков по несчастью ему было не докричаться. В вагоне трудно наладить переписку, тем более, если нет ни хорошей нитки, ни бумаги, ни ручки, ни опыта в этом деле. Можно было бы перестукиваться через трубу отопления, которая проходила под окном, но её хорошо изолировали листами металла – нужно время, чтобы через них добраться до трубы.

С чувством того, что он словно бы один в чёртовом мире, Громов решил побольше спать, до тех пор, пока они не приедут в тюрьму, или к нему не подселять сокамерника.

5

На следующее утро Громов проснулся оттого, что слышал навязчивый и непрекращающийся монотонный писк. У него разболелась голова – не мигрень, но всё-таки неприятно. За окном ещё не начала рассеиваться ночь. По-видимому, было раннее утро, но без часов – не понять. Он, ещё и не попав в тюрьму, уже словно отвергнут и выброшен миром в пустоту.

Постучал в дверь. Никто не ответил. Он постучал снова и не очень громко крикнул:

– Начальник.

Опять тишина.

– Что – все поперемёрли, что ли?!

Кормушка открылась и одна из надзирательниц, не опускаясь до уровня отверстия, ответила:

– Не шуметь. Что нужно?

– У меня голова раскалывается. Принесите что-нибудь.

– Только вместе с завтраком.

– А когда он?

Надзирательница взглянула на часы:

– Через час.

– Час?! Блин – я ж ведь изведусь! Дайте мне, что ли, просто таблетку какую-нибудь. Можно даже без воды. Или можете подавать сейчас жратву – я всё равно уже встал.

– Не положено.

Надзирательница закрыла кормушку и прошла дальше в коридор.

– Лярва[28]! – сказал Громов в полный голос. И поймал себя на том, что жалуется в пустоту.

Вот она – официальная бюрократия. «Не положено». Ему казалось, что если бы она его обозвала, он мог ей плюнуть в неё. В конце концов – припугнуть, бросившись на дверь. Так было бы лучше. Но нет. Безликое, неэмоциональное обращение. Ему это особенно не нравилось в них. Словно он пустое место и к нему нет никакого отношения – ни положительного, ни отрицательного.

Делать нечего – придётся ждать. Время – это теперь всё, что у него есть. В голову опять начали закрадываться мысли:

«На зоне надо чему-то обучиться. Если я хорошо лажу с техникой – может найти там себе опытного медвежатника? Такие всегда нарасхват. Щипачём[29] – не хочу. Можно тырить мелочь, с риском попасться, целый месяц и не накопить толком ничего. Форточник[30] тоже действует наобум – какое окно открыто, туда и лезь. Нужно что-то, где всё будут планировать другие, а я должен только работать и стричь бабосы».

Вот пришла пора кормёжки. Громов был уверен, что ему дадут первым, поскольку он ближе всего к купе для конвоя. Тележка выехала из соседнего купе и проехала мимо.

«Издевательство. Они меня точно дразнят. Ну, скоты – не дождётесь! Не сломаюсь! Ни здесь. Ни на зоне. Мы, зэки, в тюрьме временно – вы здесь на работе навсегда».

Наконец тележка с едой подъехала к купе Громова. Кормушка открылась, и он принял поднос. Разглядел, что раздатчик, седой, осунувшийся старик с бородой, одет в гражданскую одежду.

«Должно быть – вольняшка[31]».

– Эй – деда. Знаешь – далеко ещё до Карзольской?

Дед ответил тихо, уставшим голосом, без обычного гражданского пренебрежения к заключённому:

– Километров восемьсот. Она недалеко от Новосибирска.

– А времени – то сколько? День? Два?

– Нет, парень – все пять.

– Пять?! Я пешком быстрей дойду!

– Надо ведь объехать все города, где набралось людей на этапы. А может, ещё и по соседним областям помотает – тогда и все десять будет.

Надзирательница прикрикнула из коридора:

– Не переговариваться, – потом подошла к двери камеры и захлопнула кормушку. Громов едва успел убрать поднос, чтобы еда не полетела на пол.

«Вот ведь тварь! Уже собственную судьбу узнать нельзя!»

Рацион в пайке был довольно богатый – овсянка, варёная картошка, отварная курица, пара горбушек чёрного хлеба, яблоко, уже заваренный чай без заварки в чашке (чтобы не чифирили) и, как ни странно, они не забыли положить в угол подноса таблетку от головной боли. Прежде всего, Громов принял именно её. Потом приступил к завтраку. Хоть он и был разнообразным и порции приличные, а всё равно – не то. Ему хотелось бы поесть картошки жаренной на сале, как делала его мать, а не эту – пресную, варёную. В овсянке тоже было мало вкуса – поскольку в неё не клали масла, чтобы не готовить отдельно для осужденных с проблемным желудком, и соли было с гулькин нос. Курица оказалась переваренной и распадалась на части, превращаясь в волокнистое пюре. Хлеб приобретал кислый привкус, если продержать его во рту больше десяти секунд. Словом, повар зарядил стопроцентную туфту. Только яблоко пришлось по вкусу. Сочное и сладкое – маленький привет с воли, где их выращивали.

Позавтракав, Громов решил полежать, поплевать в потолок. Снова. Прошёл час, два. Гул в голове так и не прекратился. Немного сник, но всё равно не переставал давать о себе знать. То ли лекарство просроченное, то ли ещё что.

Он счёл, что давно не дышал свежим воздухом и решил немного прогуляться.

– Эй, начальник, – позвал он, постучав по двери. Ему быстро открыли.

– В чём дело? – это была та же надзирательница, что отказалась принести ему таблетку отдельно от завтрака.

– Оправится[32] нужно.

– Отойдите от двери, – Громов отступил к столику. Дверь открылась.

– Повернитесь спиной, руки назад, кистями вместе.

Он сделал так, как она сказала. Надзирательница вытащила наручники и надела их ему на руки.

«Идти до параши[33] всего метров десять. Формалистка чёртова. Могла бы и не заковывать. Куда я могу убежать?! Что могу сделать?!»

Они зашагали в сторону туалета, по направлению к купе Харлова. Тамбур и коридор вагона не разделяла дверь – её там просто не было. Надзирательница остановила Громова напротив двери в туалет и развернула его спиной к себе. Потом сняла с него наручники. Громов открыл дверь и вошёл. Внутри было довольно чисто, но обычное сочетание запахов дезинфицирующих средств и фекалий присутствовал, как и в любой общественной уборной.

«Вот она – Россия. Страна контрастов».

Он захлопнул за собой дверь. Запирающего замка на ручке не было.

Громов навалил, как ему самому показалось, знатную кучу и нарочно не стал спускать. Это был его подарок для Харлова. А надзирательница вряд ли будет смотреть – в унитазе его добро или нет. Руки он не помыл.

«А зачем? Пусть и она опомоится об меня немного».

Но прежде чем выйти он осмотрел окно. Ручки нет, закрыто намертво, стоит решётка. Хрен тебе, а не свежий воздух. Можно только попробовать разбить окно, чтобы подышать вволю. Но помня о наказании для Харлова, Громов не хотел чего-то похожего. А ехать ещё порядочно.

«Ничего. Приеду на зону, обоснуюсь там, и тогда буду жить так, как сам хочу».

Он вышел, и надзирательница сразу спросила его:

– Вы помыли руки?

– Да.

– Почему тогда не было слышно, как из крана льётся вода?

– Так проверь слух.

– Помойте руки, - перешла она на приказной тон.

– Я мыл их.

– Осужденные обязаны соблюдать санитарно-гигиенические нормы. Мытьё рук после оправки – одна из норм. Вымойте.

– Если не слышала воды, так можешь понюхать их – пахнуть будут мылом. На, – Громов направил свои ладони в сторону лица надзирательницы, но та среагировала быстро.

Она схватила его правую руку и завернула ему за спину. Громов было попытался вывернуться, а после нанести ей удар кулаком, но тут, услышав шум, прибежала другая надзирательница, выкрутила Громову левую руку и они силком потащили его в купе. Вели быстро – он даже не успевал перебирать по полу ногами, они болтались в воздухе. Его легко дотащили до купе, впихнули внутрь, надели наручники, вышли в коридор и захлопнули дверь.

«Ну, сучьи потроха! Вдвоём на одного – конечно, легко. А всё-таки я их запомоил. Всё равно случилось так, как хотел я!»

Громов радовался своей маленькой проказе. Тут он услышал голос Харлова:

– Закройте дверь в толчок. Воняет!

«Нюхай, нюхай – паскуда».

Но через пару минут он услышал, как дверь хлопнула.

6

Примерно через час после того, как Громова втащили в камеру, кормушку снова открыли.

– Успокоился? – это уже была другая надзирательница – та, что помогла первой скрутить Громова.

– А я был неспокойным?

– Подойди к двери. Повернись к ней спиной.

– Эх – так впадлу[34] вставать.

Кормушка захлопнулась. Громов просидел с застёгнутыми руками ещё два часа. Вся спина начала болеть, не говоря уже о том, что кисти полностью онемели.

Вот кормушка снова открылась.

– Успокоился? – это была всё та же надзирательница.

Громов ответил нехотя, словно делает конвою большое одолжение тем, что его сейчас расстегнут:

– Да.

– Подойди к двери. Повернись к ней спиной.

Он выполнил приказ. Наручники сняли. Руки у него повисли как плети – не мог согнуть их в локтях несколько минут. На запястьях остались красные болезненные следы, которые долго не сходили. Когда онемение начало отходить – словно миллионы и раскалённых и ледяных иголок одновременно вогнали глубоко в мышцы. Но вскоре и это прошло, и он стал думать – чем ему заняться ещё несколько дней.

Начал с того, что принялся приседать – с руками, без рук, на время, на количество приседов, с прямой спиной и руками у затылка. Вскоре вымотался, завалился на койку и поспал немного. Когда он встал, ещё даже не вечерело. Громов решил глядеть в окно, пока не надоест. Потом начал отжиматься разными способами – на кулаках, с согнутыми коленями, на одной руке (правда, недолго и только на правой), с хлопками и когда опять вымотался, то постучал в дверь:

– Эй, – никакого ответа.

– Начальник, бля! – снова тишина.

– Бежать уже разрешается?! – опять нет ответа.

Громов помолчал и решил, что его попросту игнорируют.

Вскоре он услышал грохот тележки.

«Должно быть – ужин. Вроде уже и потемнело».

Когда тележка подъехала к его камере и открылась кормушка, он спросил всё того же деда, пока принимал от него еду:

– Дед – а сколько сейчас времени?

– Я начал раздавать еду в три часа дня. Сейчас, наверное, почти четыре часа.

«Охренеть! И как мне не сдохнуть со скуки ещё четыре дня?!»

Еда была такая же невкусная. Когда забирали подносы, Громов обратился к одной из надзирательниц, которую увидел через открытую кормушку:

– Эй, – он сделал небольшую паузу, – начальница…

Девушка даже не посмотрела в его сторону. Через пару минут он постучал в дверь:

– Гражданка… уж не знаю – как по имени…

Кормушку, наконец, открыли.

– Что-то нужно?

– Да – у вас есть какие-нибудь книги? Они ведь разрешены осужденным.

– Художественной или научной литературы нет. Подождите, пока прибудете на место отбывания наказания. Всё, что могу предложить – Уголовно-исполнительный кодекс.

– Ладно – принесите.

Кормушка захлопнулась и открылась снова только через полчаса.

Громову передали УИК и он принялся его читать. Сломал голову уже на десятой статье. У него не получалось вникнуть в эту юридическую тарабарщину. Более того – она его совершенно не интересовала. В России бессмысленно знать о своих правах, потому что никто не будет их соблюдать или помогать пресекать их нарушение. По крайней мере, именно так и считал Громов. Он бросил кодекс на столик и заглядывал в него нечасто, только когда было уже совсем нечего делать. Но вся юридическая наука в УИК и её непонимание только злило Громова ещё больше. Ему хотелось поговорить с человеком. Не с этими цепными пуделихами, а с нормальным пацаном или хорошенькой девчонкой.

В итоге решил пофантазировать о женщинах, пока в памяти ещё свежи воспоминания о порнографии в Интернете. Снова он это увидит неизвестно когда. Война вряд ли кончится за шесть лет его срока (уж слишком много китайцев в Китае), а это значит – новые и быстрые сроки, хорошую статистику для полиции и судов. Один Бог знает – когда он по-настоящему выйдет на свободу.

7

Так Громов и ехал все пять дней. Сон, завтрак, оправка, упражнения, злость на УИК, обед, сон, упражнения, злость на УИК, ужин, оправка, сон… Ограниченный набор действий. Сплошная рутина. Всё по накатанной. Он даже был бы рад почитать книжки из школьной программы, чтоб хоть как-то себя занять, помимо упражнений и естественных потребностей.

Трижды поезд делал остановки, чтобы забрать новую порцию заключённых, но ни к Громову, ни к кому-нибудь ещё не подсадили новенького. На всех хватало мест, даже с остатком.

«А при Союзе, говорят, людей этапировали – как кильку в банке. Вот было раздолье для воров. Веселья-то тоже навалом, небось».

Его сильно душила жажда по сигаретам. Купить в пути их было не у кого, да и не за что. А эта программа по борьбе с курением в стране вообще предусматривала, что каждый осужденный должен покупать курево по нереальным ценам самостоятельно. Громов закурил ещё в одиннадцать лет. Все курили – что ж он, хуже что ли?! Первые дни ещё можно было держаться на том, что сосёшь хлебный мякиш. Но потом уже действительно начала напирать привычка. В последний день он чуть ли буквально не лез на стенку. Но вести себя всё равно нужно тихо – в тюрьме порядочный заключённый не должен кричать.

«Приеду на зону – обкурюсь, как паровоз. Задымлю им весь этаж! Пусть привыкают. Дайте только добраться…»

Самое худшее – то, что головные боли не проходили. Никакие таблетки не помогали. Засыпалось с трудом. После упражнений голова ещё и кружилась. Хотелось удариться об стенку посильнее, чтобы отключиться и очнутся уже в больнице, а рядом симпатичная медсестра.

Но вот, наконец-то состав сделал остановку и прозвучала команда начальника конвоя:

– Заключённые – на выход.

Все приговорённые встали в привычную позу – спиной к кормушке, руки назад. Всех пристегнули и вывели из вагона наружу. Свежий воздух опьянил Громова. Голова сразу перестала гудеть. Морозная свежесть приятно обдала тело, по коже пробежались мурашки.

«Ну, теперь посмотрим, кто будет за хозяина. Зона – это мир зэка. И он там главный».

Всех пятнадцать осужденных построили на перроне. Потом провели перекличку. После пристегнули их к одной длинной цепи и отдали приказ следовать за конвоем. Их направили к стоящему в стороне специальному автобусу для перевозки большого количества заключённых. При нём имелись все необходимые атрибуты – унылый серый цвет, решётки на окнах, грязные стёкла.

Внутри каждого из них отстегнули от цепи и пристегнули к поручню на сиденье.

– А если – авария? Как выбираться? – спросил Громов, примерно зная – каков будет ответ.

– Кричите погромче, чтобы вертолёт спасателей вас не забыл, – ответила надзирательница.

Автобус тронулся. Железнодорожная станция находилась в каком-то посёлке городского типа. Машина очень скоро выехала за его пределы и покатила по унылому зимнему сибирскому ландшафту.

Через три-четыре часа перед ними показался призрачный силуэт Карзольской тюрьмы.

Она была построена по современному проекту, десять лет назад – ничтожный срок, для тюрьмы в России. Материалы использовались качественные, стандарты зданий – западные. Технологии тоже широко применялись. Естественно – раз эта тюрьма должна была стать опорной в пенитенциарной системе региона – строить нужно на совесть. Запретная зона, стен больше, чем в пироге из слоёного теста, охрана уполномочена стрелять без предупреждения. В общем – созданы все условия, чтобы выходить за границы тюрьмы было себе дороже.

Говорили, что там видеокамеры есть в каждом углу – коридоры, технические помещения и прочее. И что отряд, который пялиться в эти «рыбьи глаза» практически такой же по численности, что и тот, который шастает по тюремным коридорам.

Карзолка была большой – рассчитанной на содержание, максимум, одной четверти всех заключённых в Сибири. Тюрьмы ведь в войну, как правило, не особенно заполняются. Людям находят иное применение. Особенно если они сами согласны валить лес где-нибудь в Индокитае, чтобы расчистить место для новой военной базы или завода. Для кого-то так было лучше, чем коротать срок в четырёх стенах с подонками и убийцами, которые отказываются помочь защищать родину. Тем более что все условия труда были более, чем сносные. Никаких штрафов за невыполненный план – только премии за переработку. Никаких метелей, как во времена ГУЛАГа – тропическое солнце придавало телу отпускной загар. Никаких изуверов-надсмотрщиков – все и вся соблюдали различные конвенции о труде и человечном обращении с работниками. Чуть какая-то жалоба, которую подтвердила проверка – перевод, летящие погоны, передовая. Именно в таком порядке.

«Так поступают фраера[35]. Готовы батрачить – лишь бы не сидеть. Правильные пацаны не работают. На них пашут другие. Настоящий мужик тот, кто может заставить корячится за себя кого-то другого».

Автобус, наконец, въехал в массивные ворота Карзолки. За ними шёл коридор из проволочного забора, по которому весь конвой продвигался к приёмному пункту.

Вскоре машина остановилась. Всех новоприбывших отстегнули от сидений и снова пристегнули к общей длинной цепи. После вывели из автобуса и с автоматами наперевес проводили внутрь приёмного отделения.

Их встретил просторный холл, который был рассчитан на куда более количество человек. Когда ввели всех новеньких и конвой захлопнул входные двери, из соседнего помещения вышел, почти опираясь на офицера охраны седой, морщинистый старик.

Это был начальник Карзолки, недавно назначенный на этот пост – Нарвалов Прохор Григорьевич. В своё время он долгое время отслужил в армии, потом был членом следственного комитета по военным делам в Новосибирской области. Затем, после большого скандала из-за суда, который осудил невиновного военнослужащего, позже убитого в дисциплинарной воинской части, комитет распустили. Нарвалову ещё повезло устроиться комендантом в тогда ещё действующую колонию строгого режима. Он оттрубил там вплоть до своей пенсии, а после того, когда война с Китаем набрала полные обороты и всех хоть сколько-нибудь годных мужчин призвали, к нему пришёл приказ заступить на службу в Карзолку.

Было видно, что когда-то Нарвалов был почти в два раза крупнее, чем сейчас. Это прослеживалось в его походке. Правда не понятно – спали с него мускулы или жир, который полагается каждой высокой должности в России. Также была заметна военная выправка, однако сейчас он представлял собой удручающее зрелище, особенно для такого молодого парня, как Громов. Нарвалов был сгорбленный, иссохший и, казалось, что он постоянно что-то жуёт.

Он встал перед новоприбывшими и начал говорить:

– Меня зовут Прохор Григорьевич Нарвалов. Я – начальник Исправительной колонии номер…

Его речь оборвал офицер, который приблизился к нему и что-то прошептал на ухо.

– … Карзольской тюрьмы. С сегодняшнего дня вы начинаете отбывание своего наказания. И сколько бы вы здесь ни находились, наши основные правила для всех вас – одинаковы. Осужденные обязаны соблюдать распорядок дня; являться по вызову администрации, давать письменные объяснения по её требованию по фактам нарушения установленного порядка отбывания наказания; проходить медицинское освидетельствование с целью своевременного обнаружения инфекционных заболеваний, а также выявления фактов употребления алкогольных, наркотических и сильнодействующих веществ; бережно относиться к имуществу исправительного учреждения и другим видам имущества; соблюдать требования пожарной безопасности…

Это был стандартный список, который оглашался всем новоприбывшим в местах лишения свободы. Вот дело дошло до запретов.

– Запрещается курить в не отведённых для этого местах. – Начальник уже было принялся зачитывать следующий пункт из списка, но тут его перебил своим выкриком один из осужденных.

– А где эти самые места?

– Тишина, – прозвучал громкий ответ от офицера, который вёл начальника зоны. – После вам всё разъяснят в подробностях.

Всё это время начальник продолжал зачитывать список запретов, пока офицер и заключённый, который хотел узнать о местах для курения, переговаривались. Но как только старик закончил зачитывать пункт об азартных играх и материальной выгоды от них, он остановился, долго набирал воздух в лёгкие, и приказным голосом попытался закричать (настолько громко и властно, насколько это было возможно, учитывая его возраст):

– Тихо! – и он продолжил зачитывать список запретов, после некоторой паузы. – Запрещается курить в не отведённых для этого местах; играть с целью извлечения материальной или иной выгоды…

У Громова появились кое-какие подозрения. Он решил их проверить. Когда, спустя несколько пунктов, начальник зачитал:

– Наносить себе и другим лицам татуировки, – и только он принялся зачитывать следующий, как Громов начал громко и долго прокашливаться.

Начальник продолжал зачитывать начатый пункт, но когда он закончил с ним, то вновь набрал в себя воздуха, словно собрался в один заход переплывать Берингов пролив, и попытался, также без особого успеха закричать:

– Тихо!

А после, снова сделав театральную паузу, продолжил с предыдущего пункта:

– Наносить себе и другим лицам татуировки; без разрешения администрации вывешивать фотографии, репродукции, открытки, вырезки из газет и журналов и иные предметы на стенах, тумбочках и кроватях; содержать животных и птиц; заниматься огородничеством; разводить декоративных рыб и комнатные растения…

«У него скисли все мозги. Он настолько стар, что ему просто отдали должность, потому что всех, кто моложе – отправили на фронт. Дед заучил эту свою речь и тарабанит её. А если кто-то сделает что-то, не вписанное в неё, то он теряется. И такого поставили руководить зоной?! Нами?!

Нет – в подобном мире жить невозможно. Он противоречит сам себе. Все вокруг талдычат про закон джунглей, что выживает сильнейший. Борись за то, чего тебе хочется, прилагай все силы и используй все возможности. Это всё – херня! Сильнейшие находятся тут. Ты хочешь девку, которая тебе отказывает, но при этом делаешь всё, что возможно, чтобы получить её – изнасилование. Ты хочешь законное прибыльное дело, все места там заняты, но ты всё равно делаешь всё возможное, чтобы его получить – рейдерский захват. Тебе не отдают долг, и ты делаешь всё, чтобы выбить из должника плату – избиение и вымогательство. Ты хочешь получить повышение в офисе, но коллега крадёт твои идеи и выдаёт их за свои, и ты делаешь всё возможное, чтобы его не повысили – убийство. Когда сильные берут что-то – они, видите ли, всегда совершают преступление. Тому миру не нужны сильные. Они бы перебили слишком многих слабаков. Когда сильные пользуются своей силой и пытаются выжить – их бросают за решётку. И тут уже начинается другой мир».

После приветственной речи начальника тюрьмы, в которой он огласил основные права, обязанности и запреты для заключённых, произвели всеобщую перекличку. Тут подключился офицер охраны, перед этим отведя Нарвалова туда, откуда он вышел. После этого всех осужденных повели на очередной обыск.

В небольшом коридоре стоял аппарат, какие ставят в аэропортах, когда осуществляют досмотр пассажиров. Круглая кабина из пластика, внутри вращающиеся створки, в которые встроены датчики. Если у осужденного ничего не находили при таком просвечивании, то в ход шли старые методы обыска (техника дело такое – доверяй, но проверяй; к тому же заключённые – чертовски хитры на предмет обмана чего бы то ни было).

После все сдавали свои вещи, вплоть до трусов. Они теперь будут храниться на складе и выдадут их обратно только после отбытия срока.

Далее была более просторная комната, где к каждому из заключённых подошли по два охранника (а практически весь контингент тюрьмы был женский). Проверяли всё. Осматривали ротовую полость, подошвы ног, жировые складки кожи (у кого они были), ноздри, уши, волосы на голове, волосы на лобке, анальное отверстие.

Когда очередь дошла до Громова и ему приказали согнуться в поясе, он почувствовал, что его ягодицы раздвигает рука в перчатке. Далее в дело пошли два пальца.

«Ну, охуитеьно! Просто пиздец!»

Пожалуй, нет ничего более явно попирающего интересы человека, его конституционные права и свободы, гарантии на защиту чести и достоинства, как если кто-то другой без согласия засовывает ему в зад что бы то ни было. Даже если весь этот процесс называется обязательной процедурой досмотра при приёме осужденных лиц в места отбывания уголовного наказания. Это только на бумаге звучит красиво, правильно, цивилизованно и необходимо. Но ты думаешь так только до тех пор, пока до тебя самого не доберётся чужой палец.

Раньше на обысках Громова просто просили присесть и покашлять – никто ещё не засовывал ему пальцы в задницу.

– По-моему, ты ещё не всё выгребла, – сморозил он колкость.

– Тебе что-то не понравилось? – обратилась к Громову вторая надзирательница. – Нам самим не в удовольствие это делать.

– Разве? Я же вижу, как ты и она на меня лыбитесь[36].

Офицер охраны взяла в руки дубинку и ударила ей в четверть силы сзади в коленный сустав Громова. Он подогнул ноги от удара.

– Выпрямится! – приказала она.

Громов медленно и нехотя вытянулся. Он был не низкого роста, но эта женщина была выше него. Посмотрел на неё снизу вверх с таким взглядом, словно его и вправду сейчас поимели.

– Вас ознакомили с правилами поведения при приёме?

– Не для меня…

– Отвечать на вопрос! Я тебе не школьный учитель – не изворачивайся. Как твоё имя?

– Лёха, – ответил Громов после паузы.

– Как твоё полное имя?

– Громов Алексей Фёдорович.

– Алексей, скажи – я нормально с тобой разговариваю?

– А это важно?

– Ответь – я разговариваю с тобой, как полагается?

– Не знаю я – как там у вас полагается…

– Может быть, я сказала тебе что-то неприличное? Может быть, я тебя избивала?

Громов молчал. Что тут ответишь? От удара дубинкой следа практически не останется, а наезжает она без оскорблений – не придерёшься. Но нельзя признаваться в этом – признак слабости. Он просто нагло улыбнулся ей.

– Нет. Я обращаюсь с тобой, соблюдая все правила. И лучше будет, если и ты будешь их соблюдать. А если не захочешь – карцер всегда открыт. Ты понял, что я сказала?

«Это противоестественно. Какая-то левая баба гонит на меня, говорит, что мне делать. Да ещё возмущается тому, что не по нраву, когда мне в туз[37] лезут пальцами. Какого хера эти шмонки забыли здесь?! Баба – она должна, не знаю там – красится по три часа, ходить на свиданки в рестораны, раздвигать ноги, рожать детей, когда ей становится скучно жить, готовить борщи. А эти что тут забыли? Их собственный батя, видать, недоебал их в детстве, что они пришли сюда работать. Что они здесь делают? Раздают команды мужикам и лезут своими пальцами к ним в жопу. И это – нормально?! Всё к хренам перевернулось».

Громов сложил губы бантиком и чмокнул ими воздух. Офицер и правда была ничего – однако, ему очень хотелось расколоть ей голову.

Вообще, он в своей короткой жизни ещё не был близок с женщиной. С настоящей женщиной. Находился в том дурацком возрасте, когда парни хотят, а девочки сверстницы не дают (разве что у тебя есть вилла или дорогая машина – и то не все каждая на это согласится). Пользоваться услугами ночных бабочек, которые, за неимением взрослых клиентов, охотно ложились под молодёжь, он считал зазорным. Громов, как и всякий молодой парень, считал, что достаточно хорош для того, чтобы девушки сами за ним бегали. Однако такого в его жизни не было. Поэтому всё, что он только мог ощущать к противоположному полу – это неудовлетворённое желание, и, как следствие – злобу.

– Чего встали?! – крикнул кто-то из осужденных позади.

– Двигайтесь – яйца мёрзнут!

– Иди дальше, – вмешалась та, что обыскивала Громова.

Он и пошёл. Там была парикмахерская. Видимо, для того, чтобы не слишком смущать цирюльников – поверх тел голых заключённых надевались тканевое полотно, сшитое из того же материала, что и всё постельное бельё в Карзолке. Посередине в них был вырез для головы.

Стригли под ноль. Бороды и усы тоже сбривали. Подмышки брили отдельными бритвами, уже после головы.

Громов вроде где-то слышал, что для китайца пострижение без его согласия – практически кастрация.

После того как его обкорнали, осужденных ждала баня. От неё было только одно название – кафельная комната (довольно чистая) и несколько десятков душей на потолке. Никаких перегородок, дабы предотвратить сексуальное насилие между заключёнными. В предбаннике для этого стояли три здоровых мужика. Каждому осужденному выдавался небольшой кусочек мыла. Его варили местные народы, ведущие традиционный для них образ жизни – вдали от цивилизации. Таких не то, что в России – по всему миру осталось всего ничего. Даже до непроходимых джунглей южной Америки и диких островов Индонезии и Тихого океана добралась рука просвещения. Мыло пахло хвоей, хорошо пенилось, и его как раз было более чем достаточно для одного человека.

Но Громов сохранил свой обмылок. У него и так почти ничего не было при себе – пусть хоть мыло появится. Оно в тюрьме – всегда уйдёт в дело. Не пропадёт. Ему даже не сделали замечания по поводу того, что мыло казённое и его надо вернуть. Но дело было в том, что это мыло выдавалось на совсем каждому индивидуально. Громов зря собой гордился – с него бы за этот обмылок никто не спросил.

Далее всех построили в ряд. Проходил быстрый медосмотр. Врач подходил к каждому новоприбывшему. Осматривал его со всех сторон. Просил поднять руки, согнуть ноги в коленях и показать стопы. Если на теле имелись свежие следы побоев – спрашивал, как они были получены, насколько давно, не били ли его полицейские без достаточных к тому причин. Все имевшие побои отвечали, что подрались с другими заключёнными, или к ним применялась сила при задержании, поскольку они оказывали сопротивление – никто не заявил о неоправданном применении силы со стороны полицейских или конвоя.

Также спрашивали, есть ли жалобы на здоровье, имеются ли хронические заболевания, нет ли признаков туберкулёза, вшей, венерических заболеваний. После осмотра врач диктовал медсестре, которая записывала в индивидуальную карточку каждого осужденного «В целом здоров», «Жалуется на гастрит», «Жалуется на простату», «Имеются следы побоев. Утверждает, что они нанесены при задержании с оказанием сопротивления со стороны осужденного. Побои жизни и здоровью не угрожают. Осужденный чувствует себя хорошо. Претензий к администрации исправительного учреждения не имеет». Если у кого-то были жалобы на болезни, то врач говорил им, что пригласит их после прохождения срока в карантине для более подробного осмотра и проведения анализов. Поскольку при Карзолке была своя хорошо оборудованная больница, практически любые анализы, процедурные осмотры и операции можно было делать прямо на территории тюрьмы. Так заодно и сокращалась вероятность совершения побегов при этапировании и содержании в гражданской больнице.

Когда врач подошёл к Громову, тот ни на что не жаловался. Про головные боли, и шум в ушах решил не говорить.

«Врачебный персонал – это, конечно, правильный люд. Их трогать нельзя – западло[38]. Только они, вымуштровав все эти правила гуманизма в институтах, даже если ты не болен, могут отпустить тебя в больничку, когда тебе уже невмоготу терпеть и нужно отдохнуть, перевести дух. Но что он мне может сделать? Дать таблетку от головы? Они мне не помогают. Остаётся только надеяться, что эта фигня больше не вернётся. Да и как я буду выглядеть, если стану жаловаться. Вор не скулит».

Теперь уже всех повели на склад. Заветное место, где есть всё. Каждому выдали классический тёмно-синий набор – рубашку, туфли, короткое пальто (как-никак уже настала зима), кепку и брюки. На форме не было индивидуальных номеров и номеров отряда. Их на Карзолке пришивали после прохождения карантина. Также выдали стандартную скрутку – полотенце, матрац, одеяло, подушку и постельное белье для них. Все вещи были не новыми, но вполне ухоженными, свежевыстиранными, хотя Громова этот факт немного отпугнул, чтобы сразу надеть свою тюремную одежду.

«Стирали, небось, в одной машинке, вместе с одеждой сук и опущенных. Такое надевать западло. Поэтому воры и не носят ничего, что им дают. Они сами достают себе то, что им нужно. Подачки им не нужны».

Однако, когда оделись все, кроме Громова, он, поглядывая на охрану, нехотя натянул на себя рубаху, брюки и туфли. Остальное понёс в руках.

8

Теперь всю честную компанию новоприбывших, уже не пристёгнутых друг к другу цепью, но под охраной вооружённого конвоя, вывели в тюремный двор. Он был пуст – все заключённые обедали. Встретили их там только охранники на вышках. Справа, там, где была воля, проходил сначала двойной проволочный забор с колючей проволокой, а после него – бетонная стена, высотой с большой двухэтажный дом. Тоже с колючкой наверху. Объявление на проволочном заборе гласило: «При нарушении режима осужденными охрана имеет право стрелять без предупреждения». Что примечательно – на вышках сидели только женщины. Мужчины занимали в этой тюрьме куда более видные посты и не хотели морозить задницу на ветру целый день за более низкую оплату.

Громов был уверен, что кто-нибудь из заключённых выкрикнет им какое-то приветствие в окно, но нет – всё было тихо. Если за ними кто-то и наблюдал, то не выдавал себя. Но было явное ощущение того, что к ним уже присматриваются.

«Это – зона. И здесь ты всегда на виду у всех».

После прогулки на свежем воздухе, заключённых ввели в карантинный корпус. Он был ещё более чистым и ухоженным, чем приёмник. Через него, конечно, проходили все, но надолго здесь не задерживались. Да и не так много в Карзолке было заключённых – как-никак, а в большинстве своём осужденные либо шли на фронт, либо отбывали наказание в стройбатах.

Заговорил офицер в приёме карантина:

– В данный момент вы все находитесь в шестом корпусе Карзольской тюрьмы, который является карантинной зоной. Здесь вы проведёте от семи до пятнадцати суток. За вами будет осуществляться медицинский надзор с целью выявления каких-либо заболеваний, которыми в обычных условиях вы могли бы заразить других людей. При их отсутствии вас скоро переведут на общий режим отбывания наказания. Больных же отправят в медицинский корпус для прохождения анализов и лечения. Для чистоты наблюдения каждый из вас будет содержаться в отдельной камере. Курение в камере разрешается. Если на вашем счету в тюрьме есть деньги, то вы можете купить сигареты или еду в магазине, который находится прямо за мной. Также вы можете запросить из тюремной библиотеки книги. Со списком книг желающих ознакомят отдельно. Радио и телевизоры в камерах не предусмотрены. Все права и обязанности у вас всех сейчас, практически такие же, как и для общего режима. Расписание дня, чистота в камерах и прочее. С этим вас уже знакомили. Вам всё понятно?

– Понятно, – хором отозвались заключённые.

Теперь их развели по камерам. Карантинная камера Громова была на четвёртом этаже. Она была вполне новая, ухоженная. На стенах, правда, местами наляпана краска. Немного светлее или темнее, чем вся остальная.

«Замазывали малявы[39] зэков».

Не обошлось в камере без унитаза с раковиной – но проектировщик расположил унитаз снизу, а раковину прямо над ним.

«Хренов гений мысли».

Полотенце, выданное на складе, сразу полетело на пол – лучшей участи, чем подстилка под ноги оно и не заслуживает. Из окна с решёткой видны только стены да чёрные верхушки зимних сибирских деревьев.

В камере был стол, намертво прикреплённый к полу и только одни двуспальные нары, что предоставляло большие возможности. Верхние служили исключительно спальными, а нижние использовались днём вместо стула для рядом стоящего стола (табуретки, почему-то не было) и могли бы также в качестве склада для вещей, хоть их было не так много.

После своего задержания Громов позвонил Владу, объяснил ситуацию и сказал ему собрать для себя кое-какие вещи. В основном одежду тёмных цветов из натуральной ткани – в тюрьме такие ценятся выше, тапки, зубная щётка, мочалка, пара банок тушёнки и селёдки и прочая бытовая мелочь. Но даже это сейчас лежало на складе. На консервы он особенно не рассчитывал. Их, скорее всего, уже раздавили охранники. Хотя зачем это им? Вроде бы – такая мелочь. Но Громов был уверен в том, что они не столько сами голодают, сколько хотят, чтобы он голодал и жил в ещё более стеснённых условиях. Да и не всю одежду могут счесть допустимой на Карзолке. И он мог остаться только с тем, что ему дали в тюрьме.

Конечно, философия и образ жизни истинного вора, как считал Громов, подразумевает отказ в том или ином виде от вещей и благ. Но тем вор и отличается от лоха, что может обеспечить себе вполне сносное, и местами комфортное существование в любых условиях. Даже не так – скорее отказаться от чего-то, чтобы выгадать себе нечто ещё лучше. Однако в карантинном бараке Громов столкнулся со старой проблемой. Никого из заключённых нет рядом, знакомств ни с кем не заведено, подкупить охрану или ещё кого-то из работников нечем. Запугивать – авторитета не нажил. И снова он остался на том, что дают.

«Это не зона. Всё ещё не она. Пусть отпускают в свет, да поскорее».

Первое, что он решил сделать – это обеспечить себе досуг. Стукнул в кормушку и сказал коридорному (тучной бабе на вид под сорок лет), что хочет чего-нибудь почитать.

Через полчаса она принесла ему список литературы в библиотеке Карзолки. Он пробежался глазами по нему – наконец-то художественная литература для интересного чтения. И имена, вроде есть знакомые – Пушкин, Есенин. Громов остановил свой выбор на Максиме Горьком.

«Кликуха[40], может, такая? Авось про зону пишет? Хотя подобные книги здесь вряд ли водятся». Под запретом в Карзолке был стандартный тематический список: картография территории вокруг тюрьмы; книги по обучению ориентировки на местности; о выживании в дикой среде; об оружии, техниках и материалах его изготовления; самоучителя по боевым искусствам; произведения, пропагандирующие радикальные взгляды, секты, насилие, половое сношение и другие.

Книгу принесли после ужина (практически такого же безвкусного, как и на этапе, и с тем же рационом). До этого Громов просто спал или валялся на верхней койке.

«Мои университеты»

Он принялся читать её и она почти сразу ему разонравилась. Сначала парень там хочет учиться, потом работает, словно раб, на этом корабле с какими-то левыми мужиками. Да ещё и получает от этого такое удовольствие, словно выиграл в споре неделю с первосортной женщиной.

«Небось, после работы им всем не заплатили ни рубля».

Потом парень опять работает, уже в пекарне, и опять, как подневольный.

«Сразу видно фраерка. Работает-работает, а толку чуть. Потому что – лох».

Потом парень находит себе какую-то правую секту (Громов не понял того, что здесь был намёк на коммунизм в России) и батрачит ещё и на них.

«Чем не лох?!»

Ещё герой книги что-то говорил про борьбу с плотскими желаниями тела.

«Пидор, что ли?»

Однако Громов, всё-таки заставил себя дочитать произведение до конца (благо оно было коротким). И не зря. Концовка ему понравилась – все вокруг погорели, хотят друг друга поубивать, от работы всё-таки нет никакого толку. Но всё равно подобные книги были не для него. Он бы с большей радостью взял почитать какой-нибудь юмористический детектив, где герою-полицейскому на пенсии помогает раскрыть дело бывший вор. И чтобы обязательно присутствовала девчонка лет двадцати, и вор её завалил в койку. Или, как вариант – фантастику о будущем. Но книги вроде этой для него слишком вычурны. Развлечения от них, как он считал – ноль. А в этом и весь смысл, раз уж здесь нет телека.

Сигареты он стрелял у коридорных. Стукнет в кормушку, попросит одну и над ним, как над молодым, попавшим в застенок, сжалятся и дают. Отказали всего два раза – тучная баба. Сказала, чтобы здесь было проще жить – с такой привычкой лучше завязать. И у Громова была неплохая возможность – он не курил ничего уже больше недели и это был неплохой задел для того, чтобы избавиться от сигарет. Но не видел в курении ничего плохого – наоборот, помогает справиться со стрессом, ну и прослыть своим в тюрьме. Так он думал. И выкуривал он по шесть-семь сигарет в день. Всего-то ничего. Считай – вообще почти не курил. К тому же он не считал, что та баба может посоветовать заключённому хоть что-нибудь путное. Скорее наоборот – навешает ему лапши на уши и сделает для него только хуже.

«Все курят. И я буду. Так и проще будет наладить контакты».

Каждый день по два раза в камеру приходил врач. Проводил дотошные осмотры: пульс; давление; температура; реакция зрачков, цвет радужки и белков глаз; условные рефлексы; прослушивал лёгкие и сердце; брал соскоб с кожи, осматривал волосы на голове; в первый день взял на пробу кровь и попросил к завтрашнему осмотру приготовить образцы мочи, кала и прочее и прочее.

Громов взял себе ещё несколько книг. В основном стихи Есенина, Пушкина, Лермонтова и Высоцкого (правда, над ними поработал цензор, замарывая некоторые слова, из-за чего вся соль стиха летела в тартарары). Есенин и Лермонтов Громову особенно нравились. Он легко мог ассоциировать себя с ними. И стихи у них были простые и не растянутые.

Однако, к нему опять начали возвращаться головные боли и шум в ушах. Теперь уже куда более навязчивые. Сон не помогал (если вообще удавалось заснуть – часто это превращалось в пытку). В голову так и лезла всякая хрень. Не говоря уже о том, что Громову капала на нервы постоянная слежка рыбьего глаза на потолке – видеокамеры. Не помогала еда, умывания холодной водой, чтение. А хуже всего то, что во время простого безделья боли и шумы усиливались в два раза.

Через неделю он уже не вытерпел и пожаловался врачу. Тот велел Громову не нервничать, больше отдыхать, беречь глаза от яркого света. Не напрягать мозг и глаза. Прописал ему таблетки с непроизносимым названием.

«Таблетки ваши мне не помогают. А как расслабляться, раз всё это дерьмо только усиливается, если я пинаю балду на шконке?! Лепила[41] – он лепила и есть».

Но вскоре его «мучениям» пришёл конец. Все анализы показали, что Громов совершенно здоров. Хоть на Колыму ехать. Его перевели из карантинного корпуса на общий режим. Забрали форму и пришили на неё номера – отряда и индивидуальный. Потом выдали ему сумку с его вещами (как ни странно, всё оказалось на месте) и под конвоем повели из карантинного корпуса, через тюремный двор, в седьмой корпус. День как раз выдался солнечным, безветренным, ясным. Морозный воздух щипал ноздри и горло.

«Вот теперь».

Часть II

1

Громов снова словил истинный кайф от свежего воздуха во дворе Карзолки, когда его под конвоем сопровождали в седьмой корпус.

Его наконец привели в седьмой корпус. Тепло отапливаемого помещения быстро вытеснило приятный холодок из тела и заменила его затхлым и вонючим воздухом, который практически одинаков для любой тюрьмы. Это тяжёлая смесь мужского пота, кала и мочи, вперемежку с табачным туманом, и очень лёгким оттенком приготовленной еды.

«Хоть готовить здесь разрешают. Авось и не так страшен строгач[42]».

Его привели к двери в камеру на пятом этаже. Номер семьсот двадцать три.

Дверь открылась без единого скрипа. Громова ввели внутрь. Затем по стандартной процедуре захлопнули дверь и сказали подойти к кормушке, чтобы с него сняли наручники. Освободившись от них, он бегло осмотрелся.

Камера представляла собой стандарт по содержанию заключённых на мировом уровне. Она имела «Г» образную форму. Стены матовые, бледно-зелёные. Потолок белый. Зарешеченные лампы давали постоянный яркий свет. В части, где дверь и окно были расположены друг напротив друга, у длинной стороны стены стояли пара двухъярусных нар. У противоположной стены находился стол с одной табуреткой рядом с ним и другой под столом.

В так называемой «короткой части», располагались туалет и раковина по разные стороны друг от друга. Там же стояла ещё одни двухъярусный нары. Они были не заняты.

На углу, напротив стены, у которой стояли занятые нары, на металлической полке висел телевизор. Он был выключен, так как сейчас было «мёртвое время». Охранники в отделе Карзольской цензуры изучали сетку программ всех разрешённых каналов и либо вымарывали из некоторых передач лишнее, по их мнению, либо вообще забраковывали передачу и ставили вместо неё профилактику. К примеру, они могли вырезать постельную сцену в каком-то художественном фильме, а вот передачи о выживании в диких условиях на познавательных каналах вообще не пускали в эфир. Радио в камерах было запрещено – иные умельцы могли ловить переговоры охраны, либо наладить свои собственные контакты с другими камерами.

Рыбий глаз[43] висел в углу, ближе к двери, но так, чтобы видеть всю «длинную часть» камеры, плюс раковину и койку возле туалета. Но вот унитаз из поля её зрения выпадал. Спасибо международным конвенциям, разъясняющим право человека на личное пространство. Даже в Американских тюрьмах видеокамеры нельзя устанавливать таким образом, чтобы был виден унитаз.

Мол, человека унижает, когда то, как он испражняется, снимают на камеру. Хотя при оправке могут присутствовать надзиратели из состава тюремной охраны. И для того, чтобы Россию начали воспринимать, как правовое государство, в стране пришлось принять ряд подобных законов, что улучшило жизнь для заключённых.

Теперь многие дела проворачивались именно у сортира. И это не считалось плохим – ведь всё ради благого дела и улучшения условий существования – своих и сокамерников. Да и ходить при этом в туалет было необязательно

Громова оглядели трое его новых сокамерников.

- Что стоим, гости дорогие? Милости прошу, – сказал длиннющий мужик лет тридцати. Крепкого телосложения. Лежал он на верхних нарах, у окна.

«Должно быть - авторитет».

- Дружище, - продолжал длинный, - там полотенце лежит, у входа. Помоги хате – подними да брось его в раковину. Я потом постираю. Ещё пригодится.

Но Громов кое-что знал о том, что стоит делать, попадая в камеру впервые. Вытерев ноги об то самое полотенце, он прошёл вглубь помещения.

- Вот это уже ближе к истине. Я Никита Сергеевич.

- Лёшка Громов, - ответил Громов, протянув Никите руку. И сделал ошибку. С незнакомцами осужденные за руку не здороваются: мало ли кем ты являешься? Например, если поздороваешься за руку с кем-то из касты так называемых «опущенных», то сам же в опущенного и превратишься по тюремным правилам. Как ни крути, а не может один человек всё знать о такой сложной системе, как тюрьма. Никита ему, естественно, не ответил.

Пожалуй, самое страшное в тюремной жизни – необратимость. Любой твой поступок и слово всегда что-то да и значат. Всегда. Даже если ты сам и не вкладывал в него никакого скрытого смысла. Всегда найдётся тот, кто припишет к твоим действиям какой-то посыл. На воле ты можешь допустить какую-то ошибку, и тебе её простят. Или же ты можешь изменить место работы или переехать в другой город. Здесь всё не так. «Тюремный телефон» в отдельно взятой тюрьме иной раз работает даже лучше настоящего. В головах и слухах других заключённых на тебя быстро заводится подробнейшее досье, из которого ничего не вырежешь, как не старайся. И даже если сменишь одну тюрьму на другую, может всплыть человек, который расскажет другим всё о тебе. А ещё хуже – тебя вычислят. По поведению, манерам, взгляду, татуировкам. Есть очень много признаков, которые выдают человека с головой, если его читает опытный заключённый. А в таких местах, если станешь скрывать, кто ты есть на самом деле – придётся туго, когда раскусят. А раскусывают практически всегда.

- Так ты чьих будешь? – спросил Никита.

- Сергеич – не мути, - донёсся уставший, с хрипотцой, голос с соседних нар, верхних, в середине камеры. К Громову повернулся и сам его обладатель. То был старый мужик. Лет шестидесяти. У него была короткая борода, почти полностью седая, но в ней ещё проглядывали чёрные волоски. Голова серебряная, волосы зачёсаны назад, не очень длинные, с залысинами по бокам. Лицо суровое, но не старческое – почти без морщин, но со шрамами. Глаза карие. Их нельзя было назвать животными, но воровской прищур в них имелся.

«Нет – кажись, вот авторитет, раз приказывает такому лбу».

- Меня звать Зуев Виталий Максимович. Ну, так откуда ты к нам? – спросил старик.

Громов знал – ответить нужно прямо сейчас и правду. Или же он сделает хуже себе самому.

- Из Зундия.

- Да? Говоришь – зовут Громовым. А по отцу как?

- Фёдорович.

- Правда? Отец – такой невысокий, поджарый, волосы каштановые, глаза голубые, немного гнусавит, когда говорит. А на руке партак[44] с пауком, на левой ладони, между большим и указательным пальцами. Верно?

- Да, - Громов впал в недоумение.

Зуев понимал, что в тюрьме всякое случается. Сам был матёрым заключённым. Первый срок отсидел ещё подростком. Много чего повидал, но чтобы – такого. Когда подобное рассказывают другие – машинально киваешь им, поддакиваешь, но всё равно думаешь: врёт. А если случается с тобой самим – хочется плюхнуться на нары от удивления и долго, звонко смеяться из-за того, что у судьбы всё-таки есть чувство юмора. Однако Зуев всё же сдержался. Ещё одна старая тюремная традиция – не показывать эмоций (во всяком случае в большинстве ситуаций). Поэтому сам Зуев лишь слегка прищурил глаза, в которых появилась весёлая искорка и чуть улыбнулся.

Когда-то отец Громова и Зуев отбывали срок в одной колонии и в одной камере.

КОНЕЦ ОЗНАКОМИТЕЛЬНОГО ФРАГМЕНТА

[1] Постельные принадлежности, миска, кружка и ложка очень старые (изношенные).

[2] Носовыми платками

[3] Говорить

[4] Тюрьма

[5] Активная, доминирующая лесбиянка

[6] Спрятать

[7] Торговать

[8] Преступление, связанное с насилием, убийством

[9] Изнасилуют

[10] Вид исправительных учреждений, где для воровской касты имеются более лёгкие условия отбывания наказания, где охрана получает взятки и следит за режимом поведения не очень строго.

[11] Вид исправительных учреждений, где охрана очень строго следит за порядком, пресекает всяческое нарушение режима отбывания наказания кем бы то ни было.

[12] Осужденные, которые стараются жить исключительно по уставу тюрьмы, выслуживаются перед охраной и начальством, исправно выполняют обязательные работы.

[13] Осужденные, которые придерживаются воровской компании и их образа жизни и поведения.

[14] Осуждённые, которых тем или иным образом (в том числе насильно) склонили к мужеложству.

[15] Осужденные, которые выживают тем, что доносят охране и начальству тюрьмы на остальных осужденных, когда те нарушают режим отбывания наказания, получая за это свою выгоду.

[16] Полицейских, охранников

[17] Женщины-охранники

[18] Кровать

[19] По статье, у которой возраст наступления ответственности снижен по сравнению с остальными, в исправительном учреждении, созданном исключительно для перевоспитания малолетних осужденных.

[20] Подружится

[21] Выжать неспокойное время

[22] Человек, зарабатывающий на жизнь исключительно незаконными способами

[23] Крепкий чай, завариваемый особыми способами так, чтобы он при выпивании создавал наркотический эффект

[24] Доносчика

[25] Упасть в глазах окружающих, потерять уважение (статус)

[26] Способ проверки – знаком ли новоприбывший с тюремными обрядами и законами

[27] Камере

[28] Шлюха

[29] Карманником

[30] Вор-домушник

[31] Вольнонаёмный рабочий без звания, в отличии от охранников

[32] Справить нужду

[33] Унитаза

[34] Лень

[35] Неопытные заключённые, не понимающие всех порядков жизни в тюрьме, наивные

[36] Смотрите во все глаза

[37] Анальное отверстие

[38] Не положено, запрещено

[39] Письма, послания

[40] Кличка, прозвище

[41] Малообразованный врач, иногда вольнонаёмный с очень скудными медицинскими знаниями

[42] Строгий режим отбывания уголовного наказания

[43] Видеокамера

[44] Татуировка