Клиника профессора Шагрешевского

Павел всё понял в тот вечер, когда закоротило подъездный щиток. Искры, треск; весёлый фонтан бенгальского огня рассыпался по плитке, а до электрика было не дозвониться, потому что тот уже начал отмечать наступление нового года. Пришлось дёргать рубильник самому.

Потом Маринка расставила по стаканам все свечи, какие только нашлись. Ладно бы только мелочь из торта на день рожденья — так ведь у неё отдельно хранился и какой-то набор цветных приблуд для романтических селфи, а ещё две толстые восковые ароматические плашки, которые светили мало, но чувствовались в смысле «обонялись» потом ещё несколько дней.

Видимо, под давлением этой свечной романтики они открыли бутылку игристого и устроили вечер воспоминаний — сначала самых нелепых, смешных, личных и секретных, а потом дошло и до детских. Свободное время отлично растягивается, пока нет электричества. Будто течёт по другому, извилистому руслу, где между теми же двумя точками плыть по нему оказывается в два раза дольше. И пока её воспоминания пытались предупредить, что лучше было держаться от Маринки подальше, из мути, поднятой течением нового русла, у Паши всплыло одно собственное, из раннего детства.

Возможно, у него тогда была температура. Этого он не помнил. Помнил ощущение, как тяжёлая инертная масса с усилием волочит себя по ватной пустоте, слепо тычась в разные стороны, будто замедленный во много раз огромный, колоссальный крот; или даже, скорее, его любимая еда — дождевой червь.

— Фу, — сказала Марина. — Похоже на пробудившиеся перинатальные воспоминания. Странно только, что по пустоте, а не наоборот — сквозь внешнее давление родовых путей. Или какие-нибудь двери, коридоры, двери.

— Знаешь, обычно разговор сводится к тому, что болит у тебя самого. Ничего «в коридоре» не беспокоит?

— Меня беспокоит, что ты придумываешь какие-то странные эвфемизмы. И вообще, это было асексуально.

— Не рано ли там всерьёз бояться асексуальности?

— А бояться превратиться в душнилу — не рано?

— Тогда ещё немножко, засчитаешь мне за один раз. Я заметил, что для тебя сексуальность описывает не сам процесс, а его предвариловку. Условия для него. Ну, кто-то засеял и ждёт, а кто-то пашет. Понимаешь?

— Здорово. Ты ведь сейчас про тот свой сон, получается, всё сам и объяснил. «Фаллическая фиксация» называется. Ты, короче, отождествляешь себя с пенисом, который у ребёнка сравнивается с толстеньким слепым червячком.

— Мы ходим по кругу, Марин. Опять вернулись к тому же самому коридору, где уже были. Узнаёшь место?

Марина кивнула, снова наполнила бокалы.

— Пьём за это самое место, — она похлопала себя ладошкой.

И они выпили; как следует подготовили, фигурально выражаясь, будущую пашню. А потом подготовили ещё раз. Марина как и все женщины обожала готовить.

* * *

Паша отнёс посуду, посмотрел на телефон. Батарея заряжена на 42%; без света они сидели тоже минут 40 или 45, до утра ещё далеко, а любительница затейливо готовить, кажется, где сидела, там и уснула.

Было темно и ужасно душно; я имею в виду, от свечей, а не от разговоров. До того момента, как Паша всё понял, а мы узнаем, что же это такое, оставалось совсем немного времени. Да, и совсем ещё не факт, что у него тогда всплыла детская фиксация. Или, может, какая-нибудь перевёрнутая проекция.

Павел поднял Марине ноги на диван, укрыл её пледом, вытер слюни и немного пожалел, что в темноте нельзя положить ей в руки табличку «засыпаю после двух бокалов».

Вообще каждому живому существу, наверное, должно быть интересно, почему две половозрелые особи при всех своих возможностях отвлекаются на разговоры, которые даже не прелюдия к сакральной физиологии, а ценны сами по себе.

Так наука давно ответила на этот вопрос.

Молодой человек был не просто человеком, а представлял собой высшую стадию эволюции, homo sapiens culturalis: не просто его разумного, но ещё и распаханного. Отличающегося от обычного сапиенса сверхразвитой культурной надстройкой, посеянной в борозды индивидуальной фронтальной коры и взошедшей в необъятном коммунальном поле ноосферы.

А все наши мысли — это всего лишь зародыши так называемых «мемов», в научном, а не в вульгарном смысле слова. Которые уже принадлежат не нам лично. «Искусство принадлежит народу», помните?

Об этом давно надо было написать статью себе в бложик, только то с электричеством были проблемы, то с временем, то-сё, пятое-десятое.

Паша даже достал телефон, который ещё не потерял способности фиксировать зародыши мемов, и ушёл на кухню нашёптывать себе под нос.

— Мы все — вроде нервных клеток. Точнее, транзисторов, которые производят логические операции над мемами, но не суть важно. А что образует скопление нервных клеток? Правильно: снова получается мозг.

Павел поискал в интернете; 8 миллиардов клеток соответствует мозгу кашалота. По самой грубой прикидке, ноосфера сейчас глупее отдельного человека хотя бы потому, что на многие порядки медленнее.

Но, по крайней мере, кашалот поумнее, чем какой-нибудь червь...

Паша невольно вспомнил прекрасный в своей абстрактности тяжёлый детский сон. Колоссальную тёмную массу, дрейфующую в холодном пространстве.

И вот как раз тогда-то он и понял, что стоит за «фаллической фиксацией» всех детей в мире, чуть более свободных от немедленной интерпретации всего, что попадает в голову. Как именно смазанные образы соотносятся с мыслями постепенно осознающего себя ноосферного «нейрокашалота».

Маринка во сне беззвучно пю-пю-пюкала губами. Шёл снег. До наступления нового тысячелетия оставалось ровно 974 года и 26 минут.