Клинки Льдистых гор

Щит был тяжек, но крепок. Сбитые вместе доски, что держал стальной обод, приняли столько ударов, что Вранко Важич уже и не помнил, сколь много взял на него копейных молодецких тычков да жалящих стрел. Ни один удар Вранко без ответа не оставил – топор его и древки копейные рубил так, что лишь оконечья отлетали, и головы вражьи с плеч снимал. Чудны вороги были – черные шапки с медными бляхами, черные бороды, желтыми лентами перевитые, черные кривые кинжалы на поясах. Щиты у ворогов огромные, точно двери, из лозы плетеные да кожей бычьей покрыты – стрелу держат, а копье – нет. Брони нагрудные у ворогов из пластин-чешуек, ремешками да тесьмой скрепленных, пояса широкие из кожи дубленой.

Залит Вранко кровью ворожьей – правый рукав рубахи, что до боя белее снега была, сейчас красен весь, да на губах вкус солёный. Своей же крови и капли не пролил – кольчуга добрая держит любое острие, ежели оно мимо щита прошло, а толстый, почти в три перста, простеганный кожух под ней мягчит удары, бережет кости бойца.

Вот ворожий вой бьет копьем, под щит метя. Коль попадет – пробьет бедро Вранко, нажмет на древко – наземь уронит, да и пригвоздит опосля. Чает, небось, что не видит этого удара Вранко, закрывает ему щит взор на удар тот. Напрасно чает. Мигом опускает щит вой роданский, бьет кромкой стальной по копью, что к бедру его стремится – и тут же на древко наступает левой ногой, прижимая к земле. Не отпускает копья ворог, вырвать на себя хочет, склоняется вслед за древком – а Вранко, мига не теряя, топором по шапке черной ворога угощает. Другой раз уж и бить опосля такого не надобно – добрый боевой топор дело крепко знает. Вот следующий ворог заступает на место павшего, руку с копьем отводит для удара – да не успевает копье пустить: вой, плеч-о-плеч с Вранко стоящий, раньше ворога разит клинком своим.

А сзади, из-за спин воев, что ворожий натиск держат, слышен глас коназя Драгослава. Что кричит коназь – не разобрать: шум битвы застит глас его. Оборачивается Вранко, дабы услышать, что говорит коназь – и тут его шлем сотрясает удар, да такой, что...

Вранко резко, одним мигом, проснулся. Огляделся – нет никаких черных ворогов, нет рядом друзей верных, нет за спиной коназя с дружиною. Нет на нем ни кольчуги сияющей, ни шлема, не держит он щит да топор. Лишь лежит рядом крупный желудь, да шуршит в ветвях над головой мелкий зверек, этот желудь парню на голову уронивший, пока тот спал.

Вранко сел, прислонившись спиной к могучему древесному стволу, и протер глаза. Не единожды уж видел он этот сон.

Теплая шершавая кора старого дуба, которую он чувствовал всей спиной даже через грубую полотняную рубаху, отчего-то всегда дарила молодому родану чудные, яркие, будто живые, сны. Вранко не понимал, отчего так – если бы это древо было священным, об этом наверняка бы знал старый Людим, не просто старшак, а настоящий ведун их деревни. Может, дуб этот открылся, показал священную свою суть не суровому ведуну Людиму, а ему, простому пастуху Вранко? Да Богам то ведомо. У дуба сидеть хорошо, а священный он или просто добрый – то и знать не надо.

У каждого незнакомца, которому Вранко назвал бы свое имя, не возникло бы сомнений, отчего роданского парня зовут именно так. Отличаясь от большинства сородичей-роданов – русоволосых, сероглазых, курносых – парень походил и горбинкой на длинноватом носу, и черными волосами, и темно-карими глазами на ворона. «Воронёнок и есть», – говорили о нем в деревне. Отец Вранко, Важко, был обычным родовичем – правда, был на счету у коназя Драгослава как добрый воин, отчего в походах главил десяток ополчения. Мать же Вранко отец как раз из такого похода и привел, добыв ее где-то далеко на юге, в низовье Тарара-батюшки. Говорили, что была она рабыней какого-то купца, так что Важко не просто добыл, а спас ее от участи ублажать «старого трухлявого пня». Звали прекрасную пленницу – или спасенную красавицу – странным для роданского слуха именем Фирюзе, и как только она освоилась среди роданов – немедленно стала Березкой. Вранко родился год спустя, и этой смены имени не застал. Когда Вранко был маленьким, мама Березка пела ему песни на неведомом здесь, тягучем языке, но уже родившемуся годом позже братику Ждану она пела по-родански. И все три сестренки Вранко, лишь одна из которых переняла черноту волос и нездешнюю красу лица матери, тоже слышали материнские песни по-родански. Вранко раньше порывался узнать, какого роду-племени он по матери – но и Березка, и Важко лишь отмахивались от его расспросов.

Вранко очень нравилось место у старого дуба – парень даже считал его «своим». Совсем рядом, шагах в десяти, начинался обрыв, под которым шумел Тарар-батюшка. Ох и широк же он – с тысячу шагов, как не больше; ох и могуч же – гремит стремниной даже сейчас, в конце лета, когда буйный норов свой укрощает, чтобы весной опять начать неистовствовать. Здесь было нескучно: на том берегу реки, в широком распадке, лежало селение желтоволосых граничей, да не просто селение – а целый оград. У ограда того были деревянные мостки, что вдавались в речной перекат, и мостки эти, как понимал Вранко, были стойлами для кораблей. Корабли здесь были всегда – кто стоял у мостков, кто по реке шел, а кого и вовсе сколачивали на особых подпорках, что стояли на берегу внутри ограда. Вранко так часто наблюдал через реку за тем, как собирают корабли – сначала костяк, как у зверя какого, потом этот костяк обшить досками, потом приделать скамьи, потом дерево для паруса и прочее – что ему казалось, будто он и сам сможет собрать корабль, дай только снасть плотницкую, правильные доски и большие «рогульки» для рёбер костяка. Род самого Вранко – добричи – умел делать лишь небольшие рыбацкие лодки, но настоящий большой корабль был диковиной, и как его делать – то было незнаемо. Зато глазеть на корабли граничей и их гостей можно было сколько угодно.

Правда, сейчас – уже два дня как – граничи творили с кораблями что-то чудное. Они переворачивали свои корабли днищем кверху, причем не вытаскивали их на берег, а оставляли прямо на перекате. Вранко не понимал, зачем так делать. Конечно, он знал, что рыбачьи лодки поздней осенью тоже переворачивают, дабы в них не набиралась дождевая вода – замерзнув по зиме, эта вода превращалась в лед, который мог разорвать стыки меж досками, и лодку после такого можно было разве что на дрова пустить. Но перевёрнутые лодки всегда вытаскивали на берег – только безумцу пристало переворачивать их прямо в воде. Да и не осень сейчас стояла, а лето, хоть и последний его месяц. Да и корабли, как каждый год видел Вранко, на зиму не переворачивали, а накрывали сверху огромными тряпицами, чтобы в них не попадали ни вода, ни снег. Зачем же сейчас граничи их переворачивают? А Боги то ведают, причем их, граничанские Боги.

Место, где сидел молодой пастух, было хорошо и тем, что выпасной луг начинался сразу за перелеском – Вранко просто оставлял коров там под присмотром Рыжана и Черняша, двух свирепых псов, что слушали только его и добро знали свое дело. Не подпустят они зверя лютого к стаду, а коль и подпустят – порвут; у Вранко даже зимняя одёжка была из шкур волков, сунувшихся к его стаду, да на беду свою встретивших собачьи зубы. Рыжан, разбойник хвостатый, тот вообще любил и зайцев к костерку приносить – умнейший пёс, жаль только, старый стал и на один глаз окривел.

– Вра-анко! – раздалось из-за перелеска.

Собаки не лаяли, да и голос парень узнал сразу – Заряна, дочь кузнеца. Любимая, уже просватанная за него.

– Я тут! – Вранко не стал подниматься, не желая отрывать спину от теплой шершавой коры.

Заряна подошла из-за деревьев, села рядом, прижавшись теплым боком и положив голову на плечо парня. Вранко не мог не заметить, что брови девушки подведены черной сажей – как появилась в роду мама Березка со своей красой нездешней, так и сажа печная резко цену в девичьих глазах обрела.

– Люба я тебе? – весело улыбаясь, спросила Заряна, кладя руку на грудь жениха.

– Люба, вестимо, – улыбнулся в ответ парень.

– А сделай мне венок, – и без того светлые глаза девушки будто светились сами, когда она улыбалась, – как ты умеешь – цветы да листва дубовая.

Вранко вздохнул. Заряну он, конечно, любил, и венки из цветов и листьев делать умел лучше всех парней в деревне. Но отрываться спиной от теплого ствола, чтобы нарвать поздноцветов и собрать с ветвей свежей листвы, не очень-то хотелось.

– Венок? Сделаю, – Вранко приобнял невесту, прижал нежно, отчего та довольно и весело пискнула, – но, мож, лучше чем веселым займемся? Коровки-то всё одно под присмотром.

Заряна хихикнула, поднялась и пересела – на вытянутые ноги жениха.

– Мож, и займемся, – в глазах ее плясали веселые огоньки, – как венок сделаешь. А опосля пред Ладой-матушкой женой меня покличешь. Вот так и займемся. Выкуп-то за меня собрал, счастье моё чернявое? Мне-то выкуп без надобности, но батя не отдаст без него.

– Выкуп-то... – начал было Вранко, но не договорил. Что-то за спиной Заряны привлекло его внимание. Парень чуть сощурился, напрягая зрение, и улыбка его быстро потухла, сменившись сосредоточенностью.

– Так что выкуп? – спросила Заряна, когда молчание Вранко затянулось, – как там...

– Тише, – нахмурился парень, – обернись и посмотри, что там.

– Где? – девушка действительно обернулась назад, посмотрев туда же, куда был направлен взгляд ее жениха. На оград граничей, что лежал на том берегу.

Из леса, начинавшегося недалеко от частокола ограда, выходило войско. О таких больших ватагах Вранко слышал из отцовских сказов, но сам никогда не видел столько воев сразу. У коназя Драгослава была своя дружина, даже две: ближняя и походная; в ближней дюжина воев, да в походной много – поболе полусотни, кажется. Вранко всё равно до стольки счесть не умел.

Вранко бы, может, и не углядел выходящее к ограду войско, коли не были вои одеты в белые одёжи, хорошо видные даже издали. Отец сказывал о таких – это с ними давным-давно, лет осьмнадцать назад, ходил в поход на далекий юг коназь Драгослав со дружниною и ратию ополченной, а сам отец был в той рати десяцким. Эти, в белых одёжах – это не просто граничи, а... как их там отец называл... теру... тару... Мудреное имя у рода этого, не упомнить. У них еще коназь, или по-ихнему, рыц, чудно зовется – Седой Волк.

– Что это? – спросила Заряна, тоже, похоже, увидевшая войско, – это купцы у граничей так торговать приходят?

– Ага, торговать, – Вранко чаял, что голос его серьезен, как подобает мужу, – токмо на торге том не злато и серебро, а кровь да железо.

– Набег? – Заряна обернулась к жениху, – надо в деревню бежать, Людиму сказать!

Пока Вранко думал, бежать ли ему в деревню самому или доверить это Заряне, девушка с тревогой спросила:

– А на нас не пойдут эти белые? – она указала на войско находников, – в ограде-то войско внутри, а наша деревня без войска. Им нас проще...

– Не пойдут, – фыркнул Вранко, – через стремнину не перейдут ни пеше, ни кораблем. Но Людиму сказать надо.

Заряна резво поднялась, отряхнула подол платья и быстро направилась в лес, в сторону деревни. Выбора, кто должен идти с вестью, она Вранко сделать не дала.

И часа не минуло, как на берегу стало многолюдно. Прибыл не только Людим с помощниками – сыном и зятем, не только хмурый, облачившийся в старый, потертый кожаный нагрудник и широкий боевой пояс батя Важко в сопровождении пяти дюжих мужей, ходивших под его началом с войском коназя, но и незнакомый немолодой силач с окладистой бородой, одетый в высокий колпак и перепоясанный красным кушаком красивый кафтан со шнурами – такой, что коназеву тиуну впору. Силач был верхом, и на спутников поглядывал свысока. Ишь, важен каков – самого коназя, мож, человек.

Вранко поднялся, пошел навстречу родовичам. Те, однако, направились не к нему, а остановились на самом берегу, разглядывая, что там творится у граничей. Вранко поспешил к ним – надо было поклониться и Людиму, и, похоже, верховому, кем бы тот ни был.

– Тарутяне то, – услышал он слова отца, когда подошел ближе, – рыца Хоротана Седого Волка род. Мы с ними по Тарару ходили под рукою коназя нашего Драгослава.

– Кто тарутяне? – кажется, старый Людим не то не расслышал, не то не понял сказанное, – чрез Тарар не тарутяне живут, а теруны! И рыцем у них Стриголод, Змей Речной, волхв силы великой!

– В белом тарутяне, – пояснил терпеливо Важко, – к терунам с воями пожаловали.

Людим покачал седой головой:

– Отобьются теруны, – сказал он, – к ним кто не жаловал. Даже хатуси приходили кораблями – и от тех отбились.

Важко при упоминании неведомых хатусей отчего-то посмотрел себе под ноги и облизнулся, а щеки его порозовели, будто и не муж сорокалетний, а юноша.

– Ну, раз даже от хатусей, – пожал он могучими, иссеченными шрамами плечами.

– Не отобьются, – хмуро, весомо бросил силач, сходя с коня и отдавая повод одному из спутников Важко, – конец рыцу Стриголоду. Если и живот сбережет, то не рыц уж будет.

– Это почему? – спросил Людим.

Вместо ответа силач показал рукой на лес справа от ограда терунов.

Из-за деревьев выходили вои с алыми круглыми щитами. Много, несколько сотен.

– А это еще кто? – спросил Важко, глянув на них, – тарутяне белое носят, у терунов щиты, что двери...

– Не ведаю, – веско сказал всадник, – но разумею так, что они заодно с тарутянами. Вишь, как они друг дружку привечают?

От отрядов тарутян и неведомых воев с алыми щитами отделились несколько конников, неспешно сблизились. Всадник на огромном коне, не сходя с седла, обнялся с седобородым всадником с красным щитом за спиной.

– Я ж говорю – конец рыцу Стриголоду, – подытожил он, – с такой силищей никому не совладать. Да и не стал бы Стриголод корабли свои кверху дном в реку класть, коли беды бы не чуял.

Важко согласно кивнул.

– А кто у вас глазастый такой? – всадник огляделся, – кто тарутян первым узрел?

Важко обернулся, нашел взглядом сына и подозвал его жестом.

– Вот, Яромир Асеич, сын мой – Вранко. Он их приметил и нас позвал.

– А и молодец, чернявый, – всадник взъерошил черные кудри Вранко, – добрым воем-прознатцем будешь. Хошь в дружину коназя?

Вранко даже опешил, не зная, что сказать. Шутит ли этот Яромир Асеич – явно близкий к коназю муж – или вправду в дружину зовёт?

– Такие дела не сразу делаются, – ответил за сына Важко, – он же не вой, а пастух. Вон, стадо за перелеском стоит.

Яромир Асеич усмехнулся:

– Пастух аль нет, а око-то зоркое! Само то в прознатцы дружинные.

Вранко, слыша это, совсем смутился и покраснел. Яромир Асеич продолжил:

– Вот что, Вранко, – он чуть прокашлялся, – есть у коназя к тебе дело важное. Оставайся тут и гляди за тем берегом. Гляди да запоминай. Дня черед два сюда сам коназь пожалует – и ты всё, что запомнил, ему доложишь. Уразумел?

– У... уразумел, – заикаясь от неожиданности, промямлил Вранко.

– Молодец, – улыбнулся Яромир, – и еще. Я же знаю, что к тебе сюда дева-краса твоя приходила – она потом мне и рассказала о том, что вы оба видели.

Вранко снова смущенно зарделся.

– Так вот, – продолжил Яромир, подмигнув парню, – пусть она тут с тобой побудет эти два дня. Ежели узришь, что граничи через стремнину перешли – сразу ее, красу свою, к отцу своему шли али к Людиму-старшаку. Ну, а как не пособачитесь за те два дня вместе – то смело к Ладе идите, да свадебку играйте, – Яромир хохотнул, – за службу твою я сам тебе от выкупа невестиного кус больший дам. Дело-то молодое, само время. А ежели кто спросит – что это, мол, вы тут два дня и две ночи вместе делали, хоть не муж с женой – так то, скажи, воля десяцкого коназевой походной, сиречь молодшей, дружины Яромира Асеича, и пусть этот спрос с меня будет. Уразумел?

Не верящий своему счастью Вранко кивнул, ничего не говоря – боясь глупыми речами спугнуть такую удачу.

– И еще, – сказал Яромир, – ежели пойдут сюда граничи, ты сам к ним не лезь. В лесу затаись и жди коназя, он с дружиной придет, сам разберется. Услышал меня?

– Услышал, – кивнул Вранко, – позволь слово молвить, Яромир свет Асеич.

– Дозволяю, – улыбнулся десяцкий дружинник.

– Коровок-то, – пожал плечами Вранко, – ежели я тут буду, коровки сами домой не...

Яромир положил руку на плечо парня.

– Людим! – подозвал он, – вечером пришлешь сюда человека, пусть стадо домой отгонит. Вранко Важич мое поручение выполняет, не пастух он сейчас, а дознатец. Ясно?

– Ясно, Яромир Асеич, – кивнул старшак, – сделаем.

Десяцкий еще раз ободряюще хлопнул Вранко по плечу и, взяв повод коня, двинулся назад, к деревне, увлекая всех за собой. Вранко остался на берегу, но, пока люди не удалились, слышал разговор Яромира и отца.

– От полонянки сын?

– Да. От той самой. Березоньки моей.

– Смотри, какой молодец вырос!

– Ты серьезно его в дружину звал али шутковал так?

– Серьезно. С такими очами ему путь в дознатцы али в лучники, а он тут коров пасет. Пусть женится, а опосля ко мне приходит...

Шум Тарара заглушил речи, что вели дальше отец и дружинник, но Вранко хватило и слышанного. Сердце его переполнялось радостью. Дружинник! Настоящий! В блестящей кольчуге, в дорогом плаще! Да это же... Вранко даже не знал, чему радоваться больше – то ли открывшемуся пути в дружину, то ли тому, что предстоящие два дня и две ночи он проведет с невестой, и никто не упрекнет ни его, ни Заряну в этом.

Вранко понимал, что его будущее сейчас зависит от того, как он сможет выполнить наказ Яромира. Наказ был понятен – глядеть за тем, как граничи друг с другом боевать станут, да обо всём порядком коназю поведать, когда тот прибудет.

А потому ночи были Заряны, коль дозволение коназя на то есть, но вот дни – дни коназевы. Просыпался Вранко рано, и к делу приступал, а чтоб лучше видно было, на древо забирался да на сук крепкий там усаживался. Заряна жениху – да и себе – еды из дома нанесла, так что глядеть на граничей было и интересно, и сытно.

Глядеть было на что. Вранко старался ничего не упустить. Не всё, что он увидел, было понятно – парень так и не понял, что за войско пришло из-за дальнего леса вечером, и что за чудные возы толкали перед собой вои, пошедшие сквозь ворота ограда, и как одна из ватаг – та, что с алыми щитами – оказалась внутри стен, и что могло так гореть в воротах. Видел он и то, как вои в белом – тарутяне – на берег ограда по кораблям, мостками сбитым, сходили. Никогда раньше Вранко таких больших ватаг не видывал – и не знал даже, что так много воев под одним коназем-рыцем ходить может.

Всё это он намерялся поведать коназю Драгославу, явившемуся, как и говорил Яромир-десяцкий, на третий день. Явился Драгослав не один, а со всей ближней дружиною – вся дюжина не просто воев, а целых воярей, сиречь тех, кто для войны рожден и войной кормится, была с ним. Блистали их железные кольчуги, трепетали на речном ветру яркие плащи, сияли ярче солнца секир лезвия. Глядел Вранко на воярей, сидящих на высоких, широкогрудых конях – не чета деревенским лошаденкам – и слова вымолвить не мог. Хорошо, что Яромир с коназевой ватагой прибыл – сошел он с коня, потормошил слегка Вранко за ворот полотняной рубахи сзади, парень снова речь и обрел.

– Что ж так оробел-то? – усмехнулся в седые усы Драгослав, – я ж коназь, а не тать какой. Я свой род берегу, а ты, хоть и черняв – тоже рода моего, тоже добричей. Не враг я тебе, а коназь твой.

Вранко густо покраснел – и впрямь, чего так робеть, ежели сам в дружину собрался? То ежели не шутковал Яромир, конечно.

Вранко поясно поклонился коназю, и начал свой сказ. Обстоятельно всё, что узрел, то поведал, ничего не запамятовал. Как настоящий дознатец дружинный.

– Ох и завидно мне, Вранко сын Важич, – усмехнулся седоусый коназь, когда парень закончил сказ, – небывалое ты зрел. Три рыца в одной сече сошлись.

– Три? – округлил очи Вранко, – Стриголод-рыц, Хоротан-рыц... А третий кто?

– Хородир-рыц, – сказал коназь, указывая рукой на тот берег, – никем иным рыц воев о щитах алых быть не может. Ведомо мне от купцов, что хотел он на Стриголода идти – токмо не чаял я, что уже сейчас пойдет.

Коназь глубоко вздохнул и обернулся к дружине.

– Я не чаю, что тарутяне али Хородира-рыца родовичи на наш брег пойдут, – громко, чтобы слышали все вояре, сказал он, – но вот како дело: Стриголоду-рыцу, коль жив он, и людям его оставшимся, под Хородира и Хоротана не пошедшим, идти-то, окромя брега нашего, некуда. Пойдут, живот свой спасая. Но то ж тероны, граничи – и ведомо нам, что они и спасения своего ради меч обнажают.

Вояре согласно закивали.

– А оттого мнится мне, вояре мои верные, что надобно нам вдоль брега нашего конно пройти да поглядеть, нет ли гостей нежданных.

Коназь обернулся к Вранко.

– Молодец, пастушок, – сказал он, и Вранко, молодецки выпятив грудь под взглядом господаря, невольно улыбнулся, – мне тут Яромир сказывал, что ты не прочь мне дознатцем службу нести? По осени женись, а как снег сойдет – приходи на двор мой. Мож, и есть тебе служба, где чернявость твоя как раз во благо будет, – коназь усмехнулся и подмигнул Вранко.

Не дожидаясь от парня ответа – зачем, если ответ и так ясен? – коназь вновь обратился к своим воярам:

– Радославе, братко, – он ткнул пальцем в огромного силача, чья одежа и сброя были богаче, чем у иных воярей, – бери шестерых и иди вверх по реке, а я с шестерьмя – вниз. Кого из незваных найдешь – в полон бери, убивать не надобно, только если сами на то идут. Встречаемся здесь – так, почитай, дважды брег обойдем, туда и назад.

И два отряда коназевой дружины отправились в путь, скрывшись вскоре за деревьями берегового леса.