Клинки в траве, озеро на закате

Человек смотрит снизу вверх, на птицу в обжигающе-голубом, выцветшем от жара небе. У птицы короткое тело и широкие крылья: это хищник. Падальщики с их железными клювами будут следом. Простая азбука степи, как ночь следует за днем, как смерть следует за жизнью. Ему ли не знать. Он ли не готов.

Больше всего они любят глаза, а у него нет возможности прикрыть голову.

Человек полуобнажен и бос, руки и ноги его привязаны к вбитым в сухую землю кольям. Веревки сыромятные и смочены водой. Там, куда они врезаются, высыхая, уже вспухла багровая плоть. Мелкие насекомые набились в порезы и раны, оставленные плетью. Лицо человека сплошная кровавая маска. Глаза его слезятся от налипшей на ресницы соли, а слезы высыхают и снова превращаются в соль Тем не менее он видит птицу над собой. Он слышит запах своей крови, но у него достаточно опыта и присутствия духа, чтобы различать за ним и другие запахи. Запах пыли, несомой восточным ветром, запах полудня, запах полыни, ящерицы, сурка и полевки. Вот, например, острый мускусный запах осторожного, выжидающего степного волка. Стол накрыт для зверья и птицы, и человек видит в том некоторую справедливость. Определенно, умрет он не от жажды. Ничье тело не лежит тут слишком долго. Человек улыбается разбитыми губами. Чувства его обострены, дух как воздушный змей — трепещет и натягивает струну, готовый оторваться в высокое небо. Ну или пойти по земле по своим недоделанным делам. Почему ордынский шаман — умный же сукин сын? — не предусмотрел такую возможность? Возможно, это всего лишь последствия пытки, когда к нему применяли не только плеть, но и фимиамы, но если он может использовать что-то неожиданное к своей выгоде или иному благу — он не станет отказываться.

Забытье было бы милосердием, тут не поспоришь, однако если все, что ему осталось, это чувства, он сосредоточится на них. Зрение дало ему только птицу, нюх — волка, эти чувства он практически исчерпал. Вкус — одна только собственная кровь, перемежаемая порывами сухой рвоты от шаманских трав, употребленных с целью вырвать у него правду. Зачем ему правда, старому хрычу? Нет, это он уже не про шамана. Ну и что бы доказал себе ордынский хан, если бы узнал ту правду? Можно сказать, хан ее и так знал. Иначе с чего бы ему тут лежать?

Лучшую службу сослужило ему осязание. Далекую дрожь земли он поймал каждой клеточкой распростертого по земле, истерзанного тела. Нарастала она стремительно, лавинообразно, многокопытно, с ржанием и посвистом, с бряцанием железа, и внезапно на волне этого грохота и гула на человека на земле нахлынул покой. Кто бы они ни были, друзьями друзей или врагами врагов, в степи не принято без вопросов проходить мимо распростертого на земле, но еще живого человека. Он был уверен, что выйдут они прямо на него: ведь птица в небе указывала так же определенно, как если бы на карте степи поставили угольный крестик.

Совсем вскоре он уже не видел птицу, а только круг гигантских коней за кругом устремленных на себя копий. Глянцевые огромные копыта, мосластые колени, исчерченные толстыми жилами бока и конские брюха.Запах... густой конский запах, хоть топором его руби. Простой кожаный доспех на всадниках. Знамена с бахромой. Светлые бороды и косы, пущенные по груди.

— Ты Арпад? — спрашивает человек на земле, будто он в том положении, чтобы спрашивать первым.

Молодой вождь спрыгивает с коня и опускается на корточки рядом с головой лежащего, как будто если он разберет его черты, то что-то насчет него поймет. Его люди уже режут путы, помогают сесть, дают теплой воды из бурдючка. Встать не торопят, понимают, что едва ли это выйдет так просто.

— Ну я, допустим, Арпад, — соглашается вождь. — А ты кто таков, и что тебе до Арпада?

С субординацией у них плохо. Его воины не молчат, когда вожак ведет разговор. Бывший пленник делает паузу, чтобы отряхнуть с запястий остатки сыромятных уз.

— Тебя-то я и ищу. Меня послал князь с сообщением на словах.