Клирик

ГЛАВА 1. ПОСЛЕДНИЙ ПРИКАЗ

Комната была белой. Слишком белой. Стерильный свет люминесцентных ламп отражался от глянцевого пола, слепил и не оставлял теней. В такой комнате не было углов, где можно было бы спрятаться, не было полутонов, где можно было бы затаиться. Она была создана для полного обнажения.

Клирик сидел на стуле из нержавеющей стали, спиной к пустой стене. Поза была расслабленной только на первый взгляд. Каждая мышца, каждый сухожилие находились в состоянии идеального, невидимого напряжения, позволявшего в доли секунды взорваться движением. Он так сидел уже два часа. Без движения. Без звука. Дыхание – ровное, едва заметное. Он был инструментом, ожидающим применения.

Дверь открылась бесшумно. Вошел не Оператор. Вошел Чиновник. Клирик узнал тип сразу, по походке, по крою невоенного костюма, по запаху дорогого лосьона и бумажной пыли. Это была другая порода. Питающаяся плодами с дерева, которое охраняли такие, как он.

Чиновник сел напротив, положил на стол тонкую папку. Не открывая её, посмотрел на Клирика. Взгляд скользнул по лицу, по коротким волосам цвета стали, по непроницаемым глазам цвета зимнего неба – и отпрянул, встретив что-то, что не поддавалось классификации.

– Позывной «Клирик», – начал Чиновник. Голос был ровным, отрепетированным. – Программа «Сокол» завершена. Оперативный цикл закрыт. Политическая ситуация… нормализовалась. Необходимость в вашей специализации отпала.

Он делал паузы, ожидая реакции. Реакции не было. Клирик смотрел сквозь него, как через стекло.

– В связи с этим, – Чиновник открыл папку, вынул несколько документов, – вы выводитесь из состава действующего резерва. Ваши обязательства перед государством считаются выполненными в полном объеме. Вам предоставляется… возможность вернуться к гражданской жизни.

Он подвинул через стол паспорт, банковскую карту на предъявителя, билет на поезд и ключ.

– Ваше личное дело уничтожено. Вы – свободный человек. Можете ехать… домой. К родителям. Адрес и контакты здесь.

Слово «дом» повисло в стерильном воздухе, как инородное тело. Клирик медленно, с механической точностью, перевел взгляд на документы. Паспорт. Имя: «Павел Сергеевич Волков». Фотография его лица, но в нём было что-то чужое – попытка улыбки, которую он не помнил. Павел. Звук не вызвал отклика. Это был код. Новый код для нового задания? Но задание было только одно: «Вернуться домой». Самый абсурдный приказ за всю карьеру.

Он взял документы. Действие. Знакомый алгоритм. Получить задание – принять снаряжение – выполнить.

– Оружие и спецсредства оставить здесь, – добавил Чиновник, уже вставая. В его голосе прозвучали нотки облегчения. Сдача сложного и опасного оборудования прошла успешно. – Дальнейшая связь не предусмотрена. Удачи… Павел Сергеевич.

Чиновник вышел. Клирик остался один в белой комнате. Он смотрел на ключ в своей ладони. Обычный ключ от обычной двери. Самая сложная миссия в его жизни начиналась с поворота этого ключа в замке под названием «прошлое», которого для него не существовало.

Поезд шел двое суток. Клирик не спал. Он сидел у окна в пустом купе, купленном на все три места, и смотрел на мелькающие за стеклом леса, поля, сонные станции. Пейзаж был тактической картой, которую он не умел читать. Здесь не было высот для снайпера, укрытий для засады, коридоров для скрытного подхода. Была только бесконечная, плоская, мирная пустота, вызывающая тошнотворное головокружение.

Он не помнил родителей. В его памяти были только голос Оператора, тактильные карты, запах пороха и дезинфекции, вкус железного прикуса во рту при прыжке с парашютом. Были лица мишеней, на секунду возникавшие в прицеле. Не было маминых пирогов, папиных советов, запаха дома. «Дом» был казармой, безопасной квартирой, явочной точкой.

Город встретил его осенней слякотью. Он вышел на перрон и замер, сканируя пространство. Вокзал – узел, место повышенной опасности. Но опасности не было. Была только серая толпа, равнодушная и шумная. Он поймал такси, назвал адрес. Адрес, который был написан в памятке.

Район пятиэтажных «хрущёвок». Деревья, посаженные когда-то, теперь уперлись ветвями в провода. Детская площадка с ржавыми качелями. Он нашел дом. Подъезд. Дверь с номером 12. Сердце не забилось чаще. Рука была твердой. Он вставил ключ. Повернул.

Дверь открылась с тихим скрипом. Запах. Не запах дома. Запах затхлости, пыли, забытья. Полумрак. Он вошел и закрыл дверь за собой. Стоял в прихожей, давая глазам привыкнуть. Маленькая квартира. Обои с цветочками, выцветшие. Вешалка, на ней – ничего. На полу – пыль, ровный, нетронутый слой.

Он прошел в гостиную. Мебель, накрытая старыми простынями. На столе – ваза, пустая. На стене – фотографии. Он подошел ближе.

Мужчина и женщина. Средних лет. Улыбаются. Он не узнавал их. А между ними… мальчик. Подросток. С неловкой улыбкой и светлыми, еще не ставшими стальными глазами. На обратной стороне рамки, под слоем пыли, старая надпись: «Паша, 16 лет. С окончанием школы».

Паша. Павел. Это был он. Чужой.

В груди что-то дрогнуло. Не эмоция. Сбой в системе. Несоответствие данных. Образ на фото не совпадал с его внутренней пустотой.

Раздался резкий стук в дверь. Не предупредительный, а настойчивый, любопытный. Клирик мгновенно оказался у двери, встав в сторону от прицельной линии, оценив толщину полотна. Угроза? Нет. Стук слишком открытый.

Он открыл.

На пороге стояла пожилая женщина в халате, с любопытством, переходящим в изумление.

– Ой, а я думала, опять трубы проверяют! А ты… ты кто?

Клирик молчал, анализируя. Соседка. Возраст – около 70. Угрозы не представляет. Информационный источник.

– Павел Волков, – произнес он, назвав свой новый код.

Женщина замерла, ее глаза округлились. Она пригляделась, вглядываясь в его лицо, как в старую фотографию.

– Боже правый… Пашенька? Ты? Это правда ты?

Он кивнул. Минимальное движение головы.

– Господи… мы же думали, ты… – она махнула рукой, окинула его взглядом с ног до головы, и её выражение сменилось на жалостливое. – Ты же не знаешь… Родителей-то твоих… нет уже. Ой, бедный ты мой…

Он не отреагировал. Ждал данных.

– Уже как три с половиной года, – женщина понизила голос, как говорят о покойниках. – Сергей Иванович, отец твой, инфаркт. Скоротечный. А Мария Петровна… мама твоя… она после него не протянула и полгода. Тоска, понимаешь. Сердце. Хоронили мы их вместе, на Старом кладбище, участок 15-й. Тебя-то всё не было и не было… Где ж тебя носило-то, сынок?

Три с половиной года. Время обрело цифровое выражение. В это время он был в другом месте. Выполнял приказы. Ликвидировал цели. А здесь, в этой точке на карте, умирали два человека, чьи гены он носил в себе. Он пропустил их смерть. Он пропустил их похороны. Это был тактический провал. Невыполнение миссии по защите. Но такой миссии ему не ставили.

– Спасибо, – сказал он монотонно, потому что так, видимо, надо было сказать.

– Ты теперь… что ж ты будешь делать? – спросила соседка, глядя на него с неподдельным беспокойством. Он был для неё мальчиком с фотографии, застывшим во времени, а перед ней стояло что-то иное – холодное, неузнаваемое.

– Останусь здесь, – ответил он. Это было логично. База определена.

Когда соседка ушла, он провёл полную инвентаризацию квартиры. Тактический осмотр территории. В спальне родителей, в комоде, под стопкой белья, он нашел железную коробку из-под печенья. Внутри – документы. Его свидетельство о рождении. Школьный аттестат. Зачётная книжка какого-то техникума (он учился? Он этого не помнил). И пачка писем в конвертах с полевой почтой, адресованных «Паше». От него. Его рукой, но словами, которые казались написанными инопланетянином: «Мама, папа, у меня всё хорошо. Служба идёт нормально. Скоро, может, отпуск дадут. Целую. Ваш Паша».

Он смотрел на подпись. «Паша». Тёплое, уменьшительное. Имя для того другого, для мальчика с фотографии. Оно не имело к нему отношения. Он был Клириком. Но мальчик с фотографии был здесь, в этих стенах. И теперь он, Клирик, должен был занять его место. Имперсонация. Самая сложная легенда.

Вечером он сидел в темноте на кухне, не включая свет, и смотрел в окно на темнеющий двор. Тело требовало действия. Руки сами искали оружие, которого не было. Он чувствовал себя обездвиженным, парализованным этой тишиной, этой пылью, этим грузом чужой, мёртвой жизни.

Утром он вышел. Была одна точка на карте, которую он помнил. Не памятью сознания, а каким-то мышечным, обонятельным воспоминанием. Дорога к дому, где жила она. Лена. Имя всплыло из ниоткуда, как всплывает на поверхность утопленник. С ним всплыл образ: длинные светлые волосы, смех, запах каких-то духов.

Он шёл, и ноги сами несли его по знакомым, но забытым поворотам. Сердце по-прежнему билось ровно. Он не ждал встречи. Он шёл на разведку.

Дом был тем же. Двор тоже. И детская площадка, где… где что-то было. Он стоял, наблюдая. И тогда дверь подъезда открылась, и вышла она. Но не одна. Рядом с ней был мужчина. Он держал её за руку. А на руках у неё, прижимаясь к её плечу, спал маленький ребёнок, лет двух.

Клирик наблюдал. Как наблюдал за сотнями целей. Цель Лена. Изменения: волосы короче, в глазах усталость и спокойная уверенность. Цель Мужчина: гражданский, не представляющий оперативной угрозы. Цель Ребёнок: нейтральный объект.

Они смеялись чему-то, сказанному мужчиной. Потом мужчина обнял её, поцеловал в щёку, взял ребёнка на руки и пошёл к машине. Она осталась, провожая их взглядом, улыбаясь.

И тогда она заметила его.

Улыбка замерла. Сначала было недоумение. Потом щёки побледнели. Глаза расширились. Она узнала. Не сразу. Она смотрела сквозь время, сквозь его стальную броню, и увидела там того мальчика. Пашу.

Она медленно, почти нехотя, сделала несколько шагов в его сторону. Он не двигался.

– Паша? – её голос был тихим, прерывистым. – Это… правда ты?

Он кивнул.

Она подошла ближе, оглядывая его, и в её глазах плескалась буря: шок, остатки старой нежности, и нарастающий, леденящий ужас. Он был не тем, кого она помнила. Он был тенью того человека.

– Где ты был? – вырвалось у неё. – Все эти годы? Мы думали… мне даже бумагу прислали. Что ты погиб. При выполнении.

– Служил, – коротко ответил он.

– Служил, – она повторила это слово, и оно прозвучало как приговор. Она посмотрела на уезжающую машину, потом снова на него. И в её глазах появилась твёрдость. Защитная твёрдость. – Паш… Павел. Я… я не могу. Ты понимаешь? Я не могу. Я ждала. Два года ждала. Писала. Потом… потом эта бумага. Потом встретила Игоря. У нас сын. Саша.

Он молчал. Процессор обрабатывал информацию: «Миссия «Лена» – провалена. Цель утрачена. Причины: превышение лимита времени, появление нового оператора».

– Я не могу его бросить. И не хочу, – её голос дрогнул, но она выпрямилась. – Для меня… для меня тот Паша действительно погиб тогда. Ты… я не знаю, кто ты. Но ты не он. Прости.

Он снова кивнул. Не потому что понял горечь, обиду, боль. А потому что принял к сведению факт: связь разорвана. Задание отменено. Больше здесь делать нечего.

– Желаю вам счастья, – сказал он, используя штамп, который, как он смутно предполагал, уместен в таких ситуациях.

Он развернулся и пошел. Не оглядываясь. Слыша за спиной её сдавленный вздох – то ли облегчения, то ли последнего выдоха прошлого.

Он шёл куда глаза глядят. Город, который должен был быть домом, оказался чужой, враждебной территорией. Каждая улица, каждый запах из кафе, каждый детский крик – всё било по незащищённым стыкам его брони. Он был призраком в мире живых. Отменённым оружием на складе жизни.

Дождь, который начинался как морось, превратился в холодный, пронизывающий ливень. Он не искал укрытия. Вода была частью ландшафта. Он вышел к маленькому скверу, расположенному между домами, и сел на мокрую скамейку под голыми ветвями клёна. Сидел и смотрел в пустоту, пытаясь заставить свой мозг выдать хоть одну команду, хоть один понятный алгоритм на эту новую, бессмысленную жизнь. Их не было. Была только тишина и всепоглощающий, ледяной вакуум.

И тогда он услышал это. Не плач сразу. Сначала – прерывистый, задыхающийся вздох. Потом – сдавленное всхлипывание. Звук шел из-за его спины, с другой скамейки, скрытой кустом шиповника.

Клирик не обернулся. Он проанализировал звук: женский, молодой, в состоянии острого, неконтролируемого стресса. Не его дело. Гражданские проблемы.

Но звук не умолкал. Он был таким же… настоящим, как тот вакуум внутри него. Таким же беззащитным и раздавленным, как он сам чувствовал себя в этом мире. Противоречие: угроза отсутствует, но внимание приковано.

И тогда в рыдания ворвались слова. Сдавленные, отчаянные, обращённые в никуда:

– …не могут… не хотят… просто закрыли… моих… моих родителей убили… а им всё равно…

Убийство. Системное бездействие.

Щелчок в сознании. Знакомые категории. Враг (неизвестный), несправедливость (факт), беспомощность пострадавшей (100%). Не его война. Не его приказ.

Он встал. Не потому что решил помочь. Потому что бездействие стало невыносимым. Любое движение было лучше паралича.

Он обошёл куст. На промокшей до черноты скамейке сидела, сгорбившись, девушка. Пальто на ней было лёгкое, не по погоде, волосы прилипли к щекам, смешавшись со слезами и дождём. Она не заметила его.

Он остановился в двух метрах. Боевая дистанция.

– Вам требуется медицинская помощь? – спросил его металлический, лишённый тембра голос.

Девушка вздрогнула, как от удара, и резко подняла голову. Красные, опухшие глаза уставились на него с немым вопросом. Кто этот призрак, возникший из дождя?

– Оставьте… меня, – прохрипела она, отворачиваясь, но в её голосе была не просьба, а констатация тщетности всего.

Он не ушёл. Алгоритм требовал уточнения. Её предыдущие слова были сигналом.

– Вы сказали. Убийство. Кто?

Она обернулась снова, и в её взгляде, помимо горя, вспыхнула ярость. Ярость, направленная на весь мир.

– Кто? Кто угодно! Полиция говорит – никто! Ограбление, мол. Но это ложь! – она вскочила, её тело дрожало от холода и ярости. – Они что-то искали! Все перерыли! Папин ноутбук, его чертежи… Только это и взяли! А их… – голос сорвался, она закрыла лицо мокрыми ладонями. – Просто убили. И всё. И всем всё равно.

Не взяли ценности. Взяли информацию. Профессиональный обыск. В его сознании, выхолощенном годами спецопераций, сложилась первая, призрачная гипотеза. Это не было бытовухой. Это пахло системой. Тем, с чем он работал. Или против чего работал.

Он молчал, обрабатывая данные. Девушка, видя его безмолвие, решила, что он просто странный тихоня, и снова опустилась на скамейку, её плечи затряслись от новых, бессильных рыданий.

Клирик смотрел на неё. На её абсолютную, оголённую беспомощность. Она была одна. Как и он. Её мир рухнул. Как и его. Но у неё было хоть что-то, за что можно было зацепиться – ярость, боль, желание справедливости. У него не было даже этого.

И тогда в его внутренней тишине, где раньше звучал только голос Оператора, прозвучал новый, чужой импульс. Не приказ. Не долг. Нечто более примитивное и более сильное.

Задача.

Перед ним была задача. С врагом (пока абстрактным). С целью (раскрыть убийство). С объектом для защиты (она). Не было начальства, которое могло бы отменить. Не было устава, который мог бы запретить. Была только эта промокшая, плачущая девушка и тишина, которую нужно было заполнить хоть чем-то, кроме тошнотворной пустоты.

– Опишите, – сказал он, и его голос потерял часть металла, обретя странную, почти клиническую чёткость. – Всё. Место. Время. Состояние тел. Что именно тронули. Что слышали соседи. Всё.

Она снова подняла на него глаза, но теперь сквозь слёзы пробивалось недоумение, смешанное с проблеском чего-то, похожего на надежду.

– Кто вы? – прошептала она, вытирая лицо.

Он не ответил. Вместо этого произнес:

– Меня зовут Аня, – сказала она, как будто это было паролем.

Он кивнул, приняв информацию.

– Клирик.

Это было не имя. Это было заявление о методе. О том, кто он есть и что он умеет. Очищать. Зачищать. Исправлять ошибки. Пусть даже самыми тёмными средствами.

Он посмотрел на хлюпающую под ботинками грязь, на стекающий с козырька кэпа дождь, на её замерзшее, полное страдания лицо. В этой слякоти, в этом отчаянии, в полном крахе всех его иллюзий о «доме» и «жизни после» – родилась новая, единственно возможная реальность.

– Покажите мне место, – сказал он. Не просьба. Не предложение. Первая команда новой, самоназначенной миссии.

Аня, всё ещё дрожа, поднялась. Она не понимала, кто он. Но в его ледяной решимости, в абсолютной, пугающей уверенности было то, чего ей отчаянно не хватало: сила. Пусть тёмная, пусть странная. Но сила.

Она кивнула, сжав кулаки в карманах промокшего пальто.

И они пошли – двое потерянных, с разбитыми мирами за спиной, в холодный осенний дождь. Он – бывшее орудие без цели. Она – живая боль без защиты. Вместе они были абсурдным, непредсказуемым союзом. Единственным, на что они могли опереться в этом рухнувшем мире. Начало было положено. Путь в неизвестность, где единственной картой было её горе, а единственным компасом – его смертоносный навык.