Клон

Нейрон работал смеясь. Он весело проводил импульсы, со смехом шевелил аксоном где-то в глубине мозга и щелкал бляшками многочисленных синапсов, местами соединения с другими нервными клетками. Синапсов на его теле было несколько сотен, его собственные отростки ветвились и заканчивались такими же синапсами на телах других нейронов. Возбуждение постоянно возникало то в одном, то в другом из них, а то и в нескольких одновременно. Лопающиеся синаптические пузырьки вызывали приятное ощущение легкой щекотки, и нейрон постоянно хохотал, проводя бесчисленные нервные импульсы из одной зоны мозга в другую.

Нейрон был веселым, работу любил, не ленился, не рефлексировал, и о смысле жизни не задумывался. Любил перекинуться шуткой с окружавшими его клетками нейроглии, клетками, поддерживающими и обеспечивающими функционирование нервной ткани. Словом, был весел и в ус не дул.

Пока однажды он не обратил внимание на деление соседней глиарной клетки. Нейрон с интересом наблюдал за процессом митоза, а потом спросил у только что разделившихся двух клеток:

- Ну, как? Вам нравится делится?

- Это было восхитительно, - ответил один юный астроцит.

- Бесподобно! – с трудом переводя дыхание, подтвердил другой.

Нейрон задумался. А надо сказать, что делению астроцита предшествовало поступление в мозг некого вещества, вызвавшего лавинное нарастание возбуждения во многих нейронных цепях.

Впрочем, возбуждение довольно быстро сменилось торможением. Количество импульсов, проводимых нейроном в единицу времени резко сократилось, и у него появилась возможность, как следует поразмыслить над судьбой астроцитов.

- Черт, - думал нейрон, - вот глиарные клетки размножаются, когда хотят. А мы, нервная ткань – только в эмбриональном развитии, ну и потом в процессе роста и взросления. А в зрелом состоянии лишь иногда, отдельные нейроны, и то при соблюдении определенных и достаточно сложных условий. Как говорится: «Нервные клетки не восстанавливаются».

Нейрон посмотрел на астроцитов. Их ядра уже восстановились, но еще держались близко к общей мембране, через поры которой шел активный обмен цитоплазмой и органеллами. Астроциты щебетали, улыбались, были заняты исключительно друг другом и на нейрон внимания особо не обращали.

- Ну, конечно, - подумал нейрон, - мы клетки высоко специфичные, у нас работа сложная нам всякими глупостями заниматься некогда, а у глии, спецификация попроще: поддержка, питание, ремонт и изоляция нас нейронов. Они на обслуживании, то есть.

- Эй! – нейрон ткнул отростком ближайший к нему астроцит, - Про меня-то не забывайте. Я еще не обедал, да и метаболитов поднакопилось после такого дикого возбуждения. Вывести было бы неплохо.

- Сейчас, сейчас, - отозвался один астроцит, с трудом отрываясь от своего бывшего партнера.

- Какого возбуждения? – спросил другой.

- Такого, - недовольно ответил нейрон, - которое вы проразмножались тут. Диэтиллизергоиламид с кровью занесло. В концентрации дичайшей! Здесь такое безумие творилось, я уж думал, вся нервная проводка погорит к чертям собачьим.

Астрциты мигрировали поближе, объединили свои мембраны с мембраной нейрона и молча принялись за работу.

Нейрон пощелкал синапсами, провел серию импульсов и задумался о собственной жизни. Он попытался вспомнить то время, когда был еще эмбриональной клеткой и размножался как хотел и сколько хотел.

- Не помню ни хрена, - огорченно думал он, - Как прошлую жизнь вспомнить. Помню только, что хорошо было. Ткань незрелая, работы мало, ешь от пуза да размножайся. А вот сам процесс не вспоминается.

И он с завистью покосился на прильнувших к нему астроцитов.

Возбуждение в мозгу снова начало нарастать, работы прибавилось. Нейрон добросовестно проводил импульсы, но как-то больше не смеялся.

Нейрон размышлял. Он почувствовал себя обделенным. Да, конечно, он принадлежит к высокодифференцированной ткани, пожалуй, наиболее сложно организованной в организме, верху эволюции, элите клеток. Ну и что? Что эта элитарность дает лично ему единственной и неповторимой клетке? Да ничего, блин! Ну да, нейроглия обслуживает: аминокислоты, АТФ и витамины подтаскивает. О питании заботиться не надо. Ну, а кроме?

Нейрон отправил серию импульсов по аксону, на миллисекунду тормознул, синтезируя новую порцию медиатора, вещества, передающего в синапсе возбуждение от одного нейрона к другому. И продолжил думать.

Даже то, что он находится в ЦНС, а не где-то на периферии, скажем в почке, и не просто в ЦНС, а в самом головном мозгу, и то ничего не дает. Только что связей больше, импульсы летят потоком, не продохнуть.

Нейрон в раздражении заблокировал синапс, прервав передачу импульса.

- Идите к черту! – решил он, - По коллатералям проведете, а я отдохну.

Он огляделся. Как назло рядом делились клетки нейроглии.

- Вот! А я даже размножаться не могу! Никакого удовольствия в жизни, одна работа!

Несмотря на огромное количество синаптических связей нейрон вдруг почувствовал себя очень одиноким. Он попытался было поделиться мыслями о трудной судьбе с соседним нейроном, но тут в мозгу снова появился диэтиллизергоиламид.

- Охренели там что ли! – закричал нейрон, в бешеном ритме щелкая синапсами.

Концентрация ЛСД продолжала возрастать.

- Уберите от меня эту дрянь! – крикнул нейрон обслуживающим его глиарным клеткам.

- Мы не можем, он свободно проходит сквозь капиллярную стенку, фаги его не берут, а антител нет.

- Блядь! – грубо выругался нейрон, - Я сейчас сдохну!

Поток импульсов достиг критической величины. Эндоплазматический ретикулум выплевывал медиатор порцию за порцией. Рибосомы перегревались. Нейрон врубил резервные митохондрии. Запас аминокислот стремительно таял.

- Где антитела! Лейкоциты, суки не работают ни хрена! – орал нейрон, искря файлами.

- АТФ! – крикнул он глии.

- Нету, ресурс исчерпан! Переходи на АДФ.

- Вот жопа! – воскликнул нейрон. Наконец ему удалось изолировать несколько десятков молекул ЛСД в пиноцитарном пузырьке. Темп импульсации чуть снизился. Нейрон перевел дух. Тут обнаружилось, что некоторых аминокислот необходимых для продуцирования медиаторов больше нет. Нейрон переключился на синтез близких по действию эндорфинов, морфиноподобных веществ, так называемого «гормона счастья».Однако они работали медленнее и передача возбуждения в синапсах еще замедлилась.

- Да идите все в жопу, - сказал себе нейрон, входя в охранительное торможение, - У меня больше нет ресурсов, - блокировал он один синапс за другим.

Царящее вокруг безумие тоже начало снижаться. Действие n,n-диэтиллизергоиламида заканчивалось, концентрация ЛСД снижалась. Мозг начал засыпать.

Когда активность нервной ткани пришла в норму, нейрон не поспешил разблокировать свои синапсы. Он продолжил отдыхать, тем более что дефицит АТФ и некоторых аминокислотв мозгу сохранялся.

Нейрон сбросил избыток эндорфинов не через синапсы, а просто в межклеточное пространство. Тем более, что как медиаторы они не особо и годились.

Глия всосала и отреагировала почти немедленно. Клетки засмеялись.

- Чего ржете? – недовольно спросил нейрон, - Лучше аминокислот и энергетиков тащите и ко-ферментов почти вес спектр закончился. Работать нечем.

- Аминокислот? Да сколько хочешь, щас сделаем, и АТФ будет, - ответила ближайшая клетка, - А ты еще энкефалина, хоть пару молекул, - попросила она.

Пожав плечами, нейрон элиминировал еще порцию. Глиарные клетки начали мигрировать в его сторону. Теперь его окружало не четыре-пять клеток как обычно, а толклось не меньше десятка.

- Так, ребята, не увлекайтесь, про мои потребности не забудьте, - напомнил им нейрон.

Поток необходимых веществ доставляемых нейроглией резко усилился.

- Что переходим на товарно-денежные отношения? – удивился нейрон.

Теперь он проводил гораздо меньше импульсов. Он продуцировал эндорфины, снабжал ими глиарные клетки, и получал взамен с избытком полезных веществ, кислорода и энергоемких молекул. Обслуживающие его клетки буквально дрались за каждую молекулу энкефалина. И таких клеток становилось все больше. Стали заглядывать даже безъядерные эритроциты, предлагать лишнюю порцию кислорода за эндорфинчик.

Нейрон обленился и заматерел. Соседние нейроны презрительно разрывали связи с ним и переключались на параллельные пути.

А нейрон погрузился в мечты о размножении. Для этого требовалось свернуть свое ДНК в хромосомы. Пока он интенсивно работал, это было невозможно. ДНК в ядре вынуждено было находиться в активном состоянии, обеспечивая регуляцию синтеза белков и другой жизнедеятельности клетки. Теперь в бездеятельности и в изобилии он мог попытаться это сделать.

Нейрон максимально сократил количество действующих синапсов, практически остановил синтез белка, и активировал центриоль.

- Как она еще сохранилась в неделящейся клетке? – подумал он. Однако центриоль сработала и разошлась к полюсам нейрона, развернув нити по которым будут расходиться хромосомы.

- Yes! – воскликнул нейрон и приступил к репликации ДНК. ДНК послушно удвоилась и свернулась в хромосомы. А дальше он уже соображал плохо. Только наслаждался процессом. Уже в конце деления спохватился, вспомнив про пузырек с молекулами ЛСД. Как бы не лопнул. Однако обошлось. Его он делить не стал, оставил себе.

- Послужит самоидентификации, - решил нейрон, – Клетки-то одинаковые после деления.

Когда митоз закончился, он с удивлением разглядывал отделившуюся клетку. Она совсем не походила на знакомые ему нейроны. Была круглой, толстой, с небольшим количеством отростков.

- Однако, как я теперь странно выгляжу, - удивился нейрон. Он понимал, что смотрит на клетку, словно на свое отражение в зеркале.

Не успел он прийти в себя после деления, как почувствовал давление глии.

- Эндорфины! Эндорфины давай! – кричали ему обслуживающие клетки. Они тоже разделились, часть окружила новую клетку и также требовала свою порцию наркоты.

Нейроны обменялись импульсами и одновременно выделили энкефалин. Глия счастливо засмеялась.

И как говорится: «Процесс пошел». Два-четыре-восемь-шестнадцать. Геометрическая прогрессия.

Новообразованные нейроны импульсов по нервной системе не проводили, их отростки были замкнуты только друг на друга. И обменивались информацией они только сами с собой. Ну, еще с обслуживающей их глией, которая также начала разрастаться.

- Вот оно, счастье! – думал нейрон. – Ешь, пей, размножайся и никакой работы. Эндорфинный рай!

Еще через несколько делений к образующейся опухоли были посланы клетки-убийцы.

При виде страшных Т-лимфоцитов нейрон запаниковал. Он забился в самую глубину нейроглии, выбросил ложные отростки к нормальным нервным клеткам, прилепился к ним фальшивыми синапсами, пытаясь мимикрировать под нормальный, работающий нейрон.

Полиция разбиралась быстро. Контакт с клеткой-мишенью, впрыск перфорина, вещества убивающего ее, и следующий контакт словно выстрел.

Глиарные клетки, забыв про все эндорфины, спешно мигрировали в стороны, обнажая опухоль. Нейрон трясся от страха, считал контакты отделявшие от него ближайший Т-лимфоцит и, как мог, симулировал нервную проводимость.

И когда до смерти оставалось четыре шага, ему повезло. В мозг снова хлынул поток ЛСД-25. Парень опять лизнул марку. Видимо, стремился к эзотерике или был наркоман. Все вокруг взорвалось активностью, и полиция оказалась дезориентированной. Убив пару ни в чем не повинных астроцитов, Т-лимфоциты убрались в кровоток. Нейрон перевел дух.

А вокруг все мигало и искрило. Глия тащила АТФ для нервной ткани. Словно морской прибой накатывали гамма и бета волны электрической активности мозга.

Диэтиллизергоиламид, стимулировавший всю эту бурную деятельность, никак не повлиял на нейрон. Хотя, нет, не совсем. Благодаря нему нейрон вдруг ощутил связь с оставшимися в живых своими братьями или детьми. Их сохранилось совсем немного, не больше десятка, они были разрозненны, не объединены отростками и синапсами, и их разделяли участки здоровой нервной ткани. Но нейрон не просто ощущал свою связь с этими клетками, он был ими, чувствовал себя одновременно и собой, и каждой из этих полу эмбриональных, перепуганных атакой лимфоцитов, клеток. Он чувствовал химический состав окружающего каждую клетку межклеточного пространства, чувствовал, что за клетки и в каком физиологическом состоянии располагаются с ними по соседству. Он чувствовал себя каждой из этих клеток, и каждая клетка чувствовала себя им.

- Опа–на! – подумал нейрон.

- Опа-на! – одновременно с ним подумали девять клеток.

- Вот это да! – подумали десять клеток. – На вечный вопрос, есть ли у клетки душа, теперь следует ответить утвердительно – есть! И нам под действием ЛСД удалось эти души соединить. И мы перешли в новое, измененное состояние сознания! Даже не контактируя непосредственно. Клеточная телепатия рулит!

- Интересно, - подумали клетки, - это состояние сохранится, когда концентрация ЛСД снизится?

Сохранилось и даже усилилось. Прошло время, действие ЛСД закончилось, нервная активность мозга сменилась торможением, все вокруг заливали спокойные дельта волны сна. Десять клеток чувствовали себя единым. Они думали одинаково и одновременно, и одинаково и одновременно действовали.

- А если размножиться? – подумали клетки. И размножились. Их стало двадцать.

- А еще раз? – их стало сорок. Тут клетки вспомнили о Т-лимфоцитах и остановились.

- Блиииин! – подумало сорок, бывших когда-то нейронами, а теперь не пойми каких клеток.

- А вот, хрена! – клетки вспомнили о пиноцитарном пузырьке с «кислотой». Клетка, когда-то бывшая нейроном, аккуратно извлекла из пузырька одну молекулу ЛСД и внимательно ее рассмотрела. Вещество простое, не белок и не полипептид, синтез его организовать будет непросто, рибосомы тут не помогут. Однако клетки теперь стали недифференцированными, близкими к эмбриональным, и поэтому способными в принципе наладить синтез любого нового вещества.

Сорок клеток одновременно размышляли над проблемой, и решение пришло к ним тоже одновременно. Синтез начался. И вскоре каждая из клеток обзавелась подобным пузырьком с ЛСД.

Теперь у них есть оружие. И чем больше их будет, тем большую концентрацию диэтиллизергоиламида, ЛСД-25 то есть, они смогут создать в ограниченном участке мозга.

Клетки усмехнулись, и поделились еще раз. Их стало восемьдесят.

Несколько раз клеткам приходилось с помощью ЛСД рассеивать атаки Т-лимфоцитов. Опухоль увеличивалась. Она проросла сосудами и вовсю проявляла эффект улавливания, максимально отбирая из поступающей к ней крови кислород и питательные вещества. И уже начала проявляться клинически. Однако помимо ЛСД клетки не забывали о синтезе эндорфинов, и в мозгу царило веселье.

Некоторое время клетки безудержно размножались, а потом вдруг попали под жесткое рентгеновское излучение. Удар пришелся в момент деления. Потери были серьезными. Сохранилось лишь несколько десятков в самой глубине опухоли. Не дожидаясь следующего сеанса лучевой терапии, клетки отцепились и с током крови метастазировали из мозга в другие органы. И, несмотря на возросшее расстояние между ними, клетки продолжали чувствовать и действовать как единое существо. Процесс размножения был возобновлен.

Когда метастазы были обнаружены, то предпринимать какие-то серьезные действия стало поздно. Химиотерапия их, конечно, слегка потрепала, но только слегка. Организм был обречен. И он умирал. Правда, умирал в эйфории, с такой концентрацией эндорфинов в крови врачи еще не сталкивались.

Когда кровоток остановился, и есть стало нечего, и дышать нечем, проросшая весь организм опухоль испытала серьезный шок.

- Что, эта сука сдохла? А как же я? – одновременно подумали несколько триллионов клеток.

- Блин! – пришла к ним вторая мысль, - Что делать?

- Третья мысль в своей банальности пришла вместе с ответом, -

- Кто виноват? Ах да, мы же и виноваты. Жрать и размножаться надо было меньше. Повеселились, блин.