Клуб негодяев

Посеешь поступок – пожнешь привычку,

посеешь привычку – пожнешь характер,

посеешь характер – пожнешь судьбу.

Английская пословица

Я никогда не забуду эту ночь.

Полумесяц, скрытый за тонкой пеленой облаков, равнодушно взирал на маленькую французскую деревушку Пти-Пошетт. В домах давно не горел свет, на темных улочках не было ни души. Было так тихо, что мне до ужаса хотелось услышать чью-нибудь пьяную песню или хотя бы собачий лай.

Чем ближе становилось кладбище, тем тяжелей мне казалась лопата. Я поневоле замедлил шаг.

Крадущийся за мной Жак негромко заговорил охрипшим от волнения голосом:

– Слушай-ка, давай назад повернем пока не поздно. Все равно ты на эту мерзость не решишься. Пойдем же, пока никто нас не заметил.

Я остановился.

– Нет. Раз я решил, значит, я это сделаю. Может, я об этом когда-нибудь пожалею, но еще сильней буду жалеть, если сейчас не сделаю ничего. Ты можешь уйти, все равно это касается только меня. И если меня поймают, то лучше одного, без сообщников.

На самом деле я ничуть не меньше Жака хотел развернуться и уйти. Я был готов в любую минуту разжать пальцы и бросить чертову лопату, но меня останавливала мысль о том, что мне не хватит смелости второй раз отправиться ночью на кладбище.

– Нетушки, раз пошли вместе, значит, вместе и вернемся.

– Я не намерен возвращаться с пустыми руками.

– Хватит, Роберт, не храбрись зря. Вижу же, что трусишь – дрожишь вон как осиновый лист.

– Это от холода. Ночь нынче прохладная, если ты еще не заметил, – пробурчал я и ускоренными шагами направился к погосту.

Старая часовня, казавшаяся днем при солнечных лучах такой милой и приветливой, теперь выглядела зловещей, как замок злой колдуньи из старой сказки. Я словно почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд, от которого по телу побежали мурашки. На меня как будто смотрели с немым укором, и я, чувствуя себя мелким и ничтожным, хотел навсегда расстаться со своей скверной идеей. С трудом пересиливая себя, я шел вперед к немым торчащим крестам и покосившимся надгробным камням.

– Говорят, мужик один из соседней деревни плюнул на могилу утопленника, а через три дня и сам утонул, – с благоговейным страхом прошептал Жак.

– Мой дед умер от старости, если тебя это хоть немного успокоит, – процедил я сквозь зубы.

Я часто слышал от друга истории о домовых и привидениях и искренне удивлялся, как он принимает всякие глупости за правду. Можно было, конечно списать это на происхождение Жака, но другие крестьяне в деревне относились к подобным вещам весьма скептически. А после прошлогодней неудачной охоты на домовых вовсе стали делать вид, что не верят в нечистую силу. Должно быть, им просто стыдно за то, что тогда вели себя, как дети.

Жак не унимался. Кладбище действовало на него, как гнилые яблоки на Шиллера.

– Еще прабабка моего зятя видела, как ночью на этом самом кладбище ведьмы плясали с нечистыми мертвецами.

Я хмыкнул.

– Наверное, прабабка твоего зятя сама была ведьмой, раз стала свидетелем той гулянки. Приличные женщины не бродят здесь среди ночи.

«Да и мужчины тоже», – невесело подумалось мне.

– Погоди, а ты прав! – ахнул растерянный Жак. – Неспроста, значит, к ней в день похорон на могилу пришла черная собака…

– Жак, ты балбес! Я вовсе не это имел в виду!

В ответ парень обиженно засопел, потом выдал сдавленным голосом:

– Конечно, балбес. Читаю по складам и, в отличие от некоторых, наукам не обучался… Дурак дураком.

Я тут же пожалел, что сорвался и чуть ли не накричал на друга. Небольшое, но от того не менее горькое чувство вины на несколько мгновений вытеснило страх.

– Хватит тебе, – негромко сказал я, не найдя подходящих слов для извинений, – просто не верь в эту чушь. Колдовства и призраков не существует.

– Может, ты и в Бога не веришь? – наверное, я впервые услышал в голосе Жака неодобрение, смешанное с неприязнью. – Ты мой лучший друг, но то, что ты задумал…

– Жак, прошу тебя, не надо. И так тошно.

Ответа не последовало. Тем не менее, он не бросил меня, а все так же плелся позади. Мне оставалось только гадать, о чем сейчас думал Жак, если не о мертвецах.

Пройдя мимо первой могилы, меня охватил необъяснимый трепет. Я и днем некомфортно чувствую себя на кладбище, вид захоронений обычно наводит на меня тяжелую, давящую тоску. А теперь при легком серебристом свете надгробия не вызывали у меня ни капли жалости к покойникам. Ночь словно преобразила все кладбище, показало его истинную сущность. Если при дневном свете могилы были частью живого мира, то сейчас они выглядели полноправными хозяевами кладбища, кресты и надгробные камни горделиво возвышались над землей. Я чувствовал себя незваным гостем, но упорно шел дальше. Огня мы с Жаком с собой не взяли, чтобы не навлечь на себя беды, и это затрудняло движение. Основным ориентиром нам служил фамильный склеп дворян де Ришандруа, находившийся на противоположном конце погоста. Нужная могила была как раз рядом с этим помпезным строением, так не вписывающемуся в деревенский пейзаж. До меня четко доносилось бормотание друга. Жак пытался читать молитвы, да ни одну так и не смог дочитать до конца. Что-то явно мешало ему сосредоточиться, и яснее всего у него получалось выводить только «О, господи… о, Боже мой…»

– Ох, бабуля, видишь, до чего я докатился… – вдруг горестно простонал Жак.

Я обернулся. Посторонних на кладбище не было. Доли секунды мне хватило для того, чтобы понять, что Жак, стоя в позе плохого актера, изображающего скорбь, обратился к одному большому надгробному камню. Холодный свет звезд позволял разглядеть на нем некоторые буквы, при желании можно было прочитать всю надпись.

– …могилы чужие раскапываю. Гордись внуком…

– Не бойся, она сейчас на небе занимается своими делами и на тебя не смотрит, – я попытался успокоить парня на его языке. Я хотел еще добавить про то, что у надгробий нет глаз, но передумал.

– На небе? – изумился Жак. – Кто ж впустил бы туда старую жабу? Ее и туда, – он направил указательный палец вниз, – неохотно, небось, взяли. До чего вредная была баба…

Я шумно вздохнул, но ничего не сказал.

– А т-тут ничего так. Почти не страшно, – продолжал бубнить мой спутник, прижимая к себе обеими руками лопату. – Может, сегодня никто и не появится…

Мои злоключения начались шесть дней назад.

Не буду лукавить, я никогда не мечтал стать учителем, но в моем положении лучше работать в деревенской школе, чем вообще ничего не делать. К тому же эта работа не вызывала у меня должного отвращения. В силу характера я просто не умею быть слишком строгим, и, скорее всего поэтому, не стал для учеников еще одним врагом. Можно сказать, дети меня по-своему любили, но не уважали, иначе всегда вели бы себя, как шелковые.

Тот день начался, по моим меркам, спокойно, даже слишком. Дети почти не баловались, а двое наших общих неприятелей в лице мсье Марто и математика Пинса вообще не соизволили выйти на работу. Наверное, опять слишком много выпили вечером, пока ругали правительство, молодежь и торговцев кислого вина. Когда я привычным путем возвращался в поместье, настроение у меня было до того прекрасное, что даже пасмурная погода и скучный весенний пейзаж не могли его испортить. Я долго не обращал внимания на приближающийся стук копыт, но, поравнявшись со мной, всадник остановился и спросил, ведет ли эта дорога в поместье де Ришандруа. Выслушав положительный ответ, незнакомец в задумчивости сдвинул брови.

– Мсье Ресандер сейчас находится в поместье? – внезапно гаркнул он. – Никуда не выезжал?

–Э… Он вообще никуда не выезжает, – я с трудом разобрал в неправильном произношении собственную фамилию. Вопрос сбил меня с толку, и я даже начал сомневаться, что этот человек разыскивает именно меня. – А…

– Фух, ну слава Богу! – незнакомец с облегчением расправил плечи. На его плохо выбритом лице появилась довольная ухмылка. – Я уж боялся, не найду здесь этого хмыря.

Мое смущение резко перетекло в раздражение.

– Вы по какому делу его ищите? – мой голос прозвучал довольно холодно.

– Тебя это не каса...

– Нет уж, извольте ответить! – Я сам поразился собственной дерзости, но все же продолжил в том же духе. – Кто вас послал к нему?

Всадник моментально напрягся. Как-то недобро глядя на меня, он чуть сгорбился и захрустел пальцами. Я воспринял это как предупреждение перед атакой и на мгновение оцепенел от страха: мысль о том, что мне предстоит драться с человеком, который старше и крупнее, едва не лишила меня сил. Осторожно сделав пару шагов назад, я уже был готов в любой момент кинуться прочь со всех ног, но вдруг заметил, что он отвернулся, а затем, как бы в нерешительности, снова посмотрел в мою сторону. Однако в его взгляде не было ожидаемой агрессии, наоборот. У него даже глаза забегали.

– Говорю же, не твое дело, – почти не разжимая челюстей, выдавил из себя незнакомец и украдкой облизнул губы. – Спасибо за помощь.

Прежде чем он тронулся с места, я подскочил к нему и вцепился в поводья, но он тут же попытался отобрать их у меня. Ни в чем не повинная лошадь жалобно заржала.

– Постойте! Вы не ответили на мой вопрос!..

– Совсем, что ли, рехнулся! Отпусти, дурак ты этакий, или по морде получишь!

– Да пожалуйста! Только кому-то очень не понравится, что ты ударил Ресандера! – пропыхтел я, упираясь каблукам в землю. Мне было безумно стыдно за свое неадекватное поведение, но я ничего не мог с собой поделать.

– Что? – мужчина тут же ослабил хватку. – Ты… то есть, вы…

Я встал подальше, борясь с желанием растереть ладони.

– Что вам от меня нужно?

Всадник достал из-за пазухи чуть помятый конверт и неуверенно протянул его мне.

– Велели передать лично в руки… – я с усилием выдернул его из грубых пальцев. Бестолковый гонец как будто боялся совершить непростительную ошибку, и поэтому не хотел просто так расставаться с конвертом.

Происходящее все больше напоминало абсурд или глупый розыгрыш. Я ни с кем не переписывался и вообще мало общался с людьми, живущими за пределами поместья де Ришандруа. Надуманная таинственность сильно портила впечатление об отправителе.

Я поднес конверт поближе к глазам и прочел вычурную надпись на английском языке: «мистеру Р. Сандерсу». Буквы были так щедро украшены завитушками, что можно было и вправду неправильно прочитать фамилию. Я перевернул конверт.

– Здесь нет адреса.

– Мне сказали, как вас найти.

– И от кого это?

Ответа не последовало.

– Кто дал вам… Эй! Стой!

К моему неудовольствию, всадник стремительно умчался в обратном направлении. В этот раз я даже не попытался его остановить: бежать за лошадью без толку, а из этого противного типа все равно больше ничего своими силами не вытрясешь.

– Ну, и кто из нас хмырь…

Я опять повертел в руках конверт и решил внимательнее рассмотреть герб на восковой печати. Рисунок определенно показался мне необычным: сморщенная человеческая кисть, сжимающая, как факел, соцветие какого-то полевого растения. Осторожно надорвав уголок конверта, я стал рвать его по линии сгиба. Получилось в итоге не очень аккуратно, зато печать осталась целой. Как я ни старался держать себя в руках, я не мог справиться с нахлынувшим на меня возбуждением. Чувствуя, как от волнения перехватывает дыхание, я развернул сложенную вдвое плотную кремовую бумагу.

Дорогой Родерик…

Я запнулся на этом имени. Послание за одну секунду потеряло свой таинственный ореол. Адресовано оно было вовсе не мне, а моему деду, которого уже семнадцать лет как не было в живых. Отправителю откуда-то было известно, что Родерик Сандерс после своих многолетних странствий решил остановиться в поместье племянницы, графини де Ришандруа. Но кто бы ни прислал это письмо, он опоздал. Я разочарованно вздохнул и без особого интереса принялся читать дальше.

Дорогой Родерик,

Спешу уведомить Вас, что 10 июля нынешнего года (18..), в 10 часов вечера, в Праге состоится встреча членов клуба «Рука славы». Новый адрес будет указан ниже.

Род, если это письмо все же дошло до тебя, значит, на встрече тебя можно не ждать. Сиди уж в этом дрянном поместье, старая ты развалина.

Дж. М. Квинси

– Как мило, – я сложил письмо, так и не прочитав адрес в конце. – Хм, «Рука славы»! При чем здесь рука?.. А этот Квинси, похоже, просто грубиян.

Я снова посмотрел на восковую печать и вдруг ощутил невероятную тоску. Я рано лишился родителей, а с их родителями и вовсе был не знаком. Хотя… Я смутно помнил, что видел Родерика Сандерса один раз, когда мне было всего пять лет. В тот день я вместе с тетей Элен уезжал в гости к ее родственникам, маркизам де Левен, а когда вернулся спустя несколько дней, деда уже не было. Намного позже я узнал, что Родерик умер вскоре после моего отъезда. Каким человеком он был при жизни, чем занимался, почему так наплевательски относился к семье – на эти и многие другие вопросы я не знал ответов. Мадам де Ришандруа, то есть тетя Элен, может, что-то и знает, но не говорит. Я ей доверяю, как никому другому, но порой меня гложут сомнения, не обманывает ли она меня так же, как и супруга. Паскаль де Ришандруа до самой смерти даже не догадывался о том, что его секретарь – двоюродный брат его жены. О своей собственной биографии она также предпочитает особо не распространяться, поэтому для меня она настоящая женщина-тайна.

Мне нелегко жить в чужой стране, зная, что здесь я никому не нужен, а на родине меня никто не ждет. Во Франции я чувствую себя неуютно, но желание уехать в Англию с каждым годом таяло, как туман над Темзой, которой я никогда не видел. На моей памяти родители несколько раз предпринимали попытки вернуться на родину, но каждый раз сталкивались с непреодолимыми проблемами. Отец был образованным и далеко не самым глупым человеком, и его неудачи можно объяснить лишь двумя словами – фатальное невезение. Перед каждым отъездом непременно что-то случалось: обычно серьезно заболевал кто-нибудь из членов семьи, а в последний раз с банковского счета отца вдруг исчезли все деньги. После смерти родителей я даже не пытался уехать. Я не могу без поддержки, и поэтому я заранее боялся неизвестной Англии, как ребенок, который не хочет переселяться из спальни матери в собственную комнату. Меня всегда пугала неизвестность, и я предпочитаю стабильность, какой бы она ни была. Можно сказать, я живу одним днем, не заглядывая в будущее, так как думаю, что ничего хорошего меня все равно не ждет. Да и надеяться особо не на что, если нет перспектив, амбиций и по-настоящему сильного желания что-либо поменять в своей жизни.

Однако письмо выбило меня из привычной апатии.

Я никогда не любил читать дневник отца. Записей в нем немного и почти все они пронизаны чувством безвыходности, но в тот раз я заставил себя дочитать его до конца. Последние страницы меня просто поразили.

1 мая 18..

Ночь.

Не понимаю, что со мной происходит. Только что на моих глазах умер отец, но я совершенно не печалюсь об этом. Когда он в последний раз закрыл глаза, я испытал такое облегчение, словно избавился от слишком тяжелой ноши. Я долго смотрел на его мертвое лицо, и чувство радости приятным теплом разливалось по всему телу. Больше всего на свете я тогда боялся, что отец вдруг пошевелится и окажется живым – настолько я хотел верить в то, что он мертв. Сейчас я презираю себя за охватившую меня эйфорию, стыд разъедает мою душу, когда вспоминаю о своих мыслях и эмоциях. Я, как и все люди, небезгрешен, но раньше я и не подозревал, что способен на такую черствость.

Мы с отцом почти не знали друг друга. Его никогда не было дома, а те короткие встречи почти не оставили следа в моем сердце. Мы были друг для друга чужыми людьми, уже будучи взрослым, я осознал, что он был ко мне равнодушен, да и к матери, думаю, тоже. Иначе он бы не бросил семью, оставив нас ни с чем.

Может, мое ликование было вызвано обидой? Нет, Господи, нет! Клянусь, никогда не желал ему зла!

Люси стучится в комнату, она обеспокоена моим состоянием. Я впущу ее, но ничего не скажу о своих терзаниях. Не хочу причинять ей боль.

2 мая 18..

Ночь.

Гроза бушует уже целые сутки. Дождь льет, почти не переставая, а ветер воет настолько зловеще, что у меня кровь стынет в жилах. Я содрогаюсь от каждого раската грома и боюсь выглянуть в окно, везде мне мерещатся потусторонние знаки. Как будто кто-то или что-то хочет довести меня до сумасшествия. Мой страх перерастает в настоящую панику, и я ничего не могу с этим поделать. Стыдно… стыдно…

Меня угнетает собственная беспомощность, я боюсь заразить своим настроением Люси, но, похоже, уже поздно. Как привидение, она бродит неслышными шагами по дому и так же, как я, не притрагивается к пище и почти ни с кем не разговаривает. Как только не стало отца, она плакала, долго и горько, словно потеряла дорогого ей человека. Бедная моя девочка! Это страшный удар для ее доброго сердечка. Моя Люси – ангел в человеческом облике, она готова жалеть всех на свете и прощать любого грешника. Надеюсь, скоро нашим переживаниям придет конец. Отца завтра похоронят, гроза пройдет, и снова все будет хорошо.

Люси спит в нашей комнате, а я сейчас нахожусь в кабинете де Ришандруа, надо разобрать отцовские вещи, благо их немного.

Позже.

Он вел более странную и загадочную жизнь, чем я мог предполагать!.. У меня дрожат руки, но я должен писать, я не могу держать все это в себе. Не хочу оставлять его вещи! Одежду я сожгу, это точно, но остальные вещи меня настолько пугают, что я боюсь сделать с ними то же самое. Я должен предать эту дрянь огню, а не могу. Это глупо, джентльмен не должен думать, как суеверный крестьянин, но я сейчас думаю только так! В его вещах есть жизнь! Адская, дьявольская!.. Я положил их обратно в его ларец. И дневник. Его дневник я тоже поместил туда, хотя всей душой желаю уничтожить эту мерзкую книжонку. Я прочел всего несколько записей, но и этого мне хватило, чтобы понять, что он был настоящим чудовищем. Хвала небесам, Роберт никогда этого не узнает!

Под утро.

Господи, спасибо за то, что дал мне силы сделать это!

Я спустился вниз и положил ларец ему в гроб. Это его вещи, пусть у него и останутся, мне и, тем более, Роберту они не нужны. Когда я в последний раз взглянул на него, меня аж затрясло от негодования и омерзения. Он лежит в своей домовине с такой гадкой улыбкой, будто самая интересная часть бытия для него только начинается. Дьявол, точно дьявол. Даже вместо креста у него на шее висит какой-то языческий амулет. Надеюсь, мы больше нигде с ним не повстречаемся. Не хочу его больше видеть! И даже вспоминать о нем не желаю!

Устал. Жду не дождусь похорон.

Мне казалось, будто разоблачение близко, но я уже не мог остановиться. Пути назад не было. Чувство безысходности затупилось вполне реальным ощущением усталости. Мне было нестерпимо жарко, рубашка прилипла к телу, как в знойный летний день.

Исходящий из вскрытого гроба пряный запах тлена и пугал, и бодрил одновременно. Останки, на которые я поначалу так не хотел смотреть, не вызвали во мне ожидаемого отвращения, хотя, должен признать, я тогда не мог вспомнить более гадкого зрелища. Лунный свет мягко касался полуистлевшего покойника, словно щадя меня, а на то, что когда-то было лицом Родерика Сандерса, я предпочитал не смотреть. Хищный оскал черепа прочно вошел в мою память и еще долго стоял у меня перед глазами. Однако мертвец был, скорее, жалок, нежели страшен. Безобидный и беззащитный он лежал в, изуродованном червями и отчасти мной, гробу и безразлично смотрел в звездное небо черными глазницами.

Чудовищем был вовсе не он, а я.

Ларец нашелся в ногах покойника. Я уже было потянулся к нему, как вдруг моим вниманием завладел круглый, похоже, металлический предмет, тускло сверкнувший в полумраке. Пуговица? Я осторожно потрогал его, и он доверчиво скользнул мне в руку.

– Господи-Иисусе!

От вопля Жака я мгновенно выпрямился, так и не расставшись с находкой. Послышалось шуршание, и из шеи мертвеца, подобно змее, выползла цепочка. Что-то мерзко хрустнуло. Мой рот тут же наполнился обжигающей жидкостью. Я с усилием проглотил ее и, чувствуя колющую горечь в горле, прислонился к стене ямы.

– Что случилось? – собственный голос показался мне чужим.

Я нисколько не сомневался, что мы попались.

– Да я… я просто… – замялся Жак. – Я посмотрел вниз. Господи, какой ужас! Фу, я ж теперь лет десять буду кошмары во сне видеть! Ну и пакость, Боже мой!

Я ничего не ответил. Борясь с внезапным приступом тошноты, я спрятал кулон в карман и взял ларец. Он был больше, чем я ожидал, но весил не очень много. Я отдал его Жаку и попытался сам выбраться наружу. Но, как это ни закономерно, попасть в могилу было легче, чем вылезти из нее.

– Жак.

– Чего?

– Дай руку, я не могу вылезти.

– Да я-то дам, но вряд ли тебя так просто вытащу. Только сам, небось, рухну. Ой-ой, что же делать! Ты ж как мыша в мышеловке!

От своей беспомощности я был готов лечь рядом с Родериком и покориться судьбе, однако внутренний голос, или что-то вроде этого, был со мной в корне не согласен. В конце концов, решив, что терять мне уже нечего, я встал на стенку гроба. Отчаянно кряхтя, Жак втянул меня наверх.

Разоренную могилу явно невозможно было восстановить за одно мгновение. Даже если сбросить крышку гроба обратно и засыпать это безобразие землей, это не скроет следы преступления. Днем, при солнечном свете, и слепой заметит, что могила раскурочена. Мы с Жаком не могли сделать ничего лучшего, чем убраться восвояси.

Дома я наспех умылся, переоделся и без сил упал на кровать. Содеянное не доставляло мне радости. Я пытался утешить себя мыслями о том, что наконец хоть что-нибудь узнаю о своей родне, но совесть упорно твердила, что игра не стоила свеч. Но когда я смотрел на оставленный на столе ларец, совесть нехотя утихала.

Немного отдохну и тогда открою его.

Однако это «немного» быстро превратилось в глубокий сон без сновидений.

Я проснулся от ноющей боли во всем теле. Все еще находясь на грани между сном и реальностью, я попытался перевернуться на спину. Моментально меня пронзили сотни невидимых игл, и я не удержался от стона. Долго гадать над таким бедственным положением не пришлось: это дала о себе знать ночь, проведенная с лопатой. Интересно, Жак тоже так мучается? Хотя ему, наверное, полегче, он же все-таки привыкший к физическому труду.

Прошло немного времени. Болело почти все, и мои мучения ни на секунду не прекращались. Из-за этого я даже никак не мог сосредоточиться на воспоминаниях о своем ужасном поступке. С одной стороны, это было не так уж и плохо, так как совесть наконец-то совсем замолкла. Мол, что взять с полуживого дурака? Я нехотя посмотрел на злополучный ларец. Он выглядел массивным коробом из темного дерева с тонко вырезанными узорами. Как же его содержимое могло напугать отца? Что в нем такого? Чтобы это узнать, мне пришлось отодраться от кровати и подойти к окну, благо комната у меня совсем маленькая. Испытывая зверскую боль в плечах, я раздвинул шторы. В следующих своих движениях я был более осторожен.

Ларец открылся легко. Дневник лежал на самом верху, и я немедленно взял его в руки. Эта книжица в потертом черном переплете должна была ответить на многие из моих вопросов, которые так давно терзали меня.

Когда я, затаив дыхание, открыл дневник, меня постигло страшное разочарование: все записи были на латыни. На языке, который мне в свое время покорить так и не удалось.