Клуб романтики: секрет небес. Черное зеркало

В тронном зале было тихо настолько, что казалось, эту тишину можно потрогать руками. Она была плотной и вязкой, подобной туману. Казалось, сам воздух дрожал от невысказанных слов и обвинений. Сквозь высокие витражи окон пробивались косые солнечные лучи, разрезая пространство, деля его на свет и тень.

Эрагорн стоял у окна. Его силуэт, окутанный солнечными лучами, четко вырисовывался на фоне лазурного неба, а блики солнца играли на золотых перьях. Он был словно статуя — застывший и недвижимый. Серафим не двигался. Не шевельнулся даже когда услышал, как отворилась дверь, а тишину разорвали едва слышимые, легкие шаги.

Вошедшая приблизилась и замерла в нескольких метрах от советника. Она ждала. Словно тень — неслышимая, недвижимая.

По-военному прямая осанка, ноги на ширине плеч, руки за спиной, белоснежные крылья с позолоченными кончиками перьев плотно прижаты к спине. Иштар стояла, словно полковник перед генералом в ожидании приказов. Но взгляд херувим был направлен не на ангела. Она смотрела мимо него. На город. Белый, с башнями, купающимися в лучах полуденного солнца и кажущимся отсюда удивительно мирным и спокойным. Они оба — и Эрагорн, и Иштар — знали, насколько обманчиво и иллюзорно это спокойствие. Что внизу, где раньше мирно бродили бессмертные, теперь проносятся отряды солдат — война не за порогом.

— Ты пришла раньше назначенного времени, — наконец разорвал тишину Эрагорн. Он не обернулся. Продолжал смотреть на небо, на то, как быстро начали темнеть тучи, напитываясь влагой. Трехглазый ворон на его плече притих, но Иштар знала, что это лишь видимость — птица внимательно слушает, чтобы доложить хозяину об истинных намереньях собеседника.

Голос Эрагорна, тихий и размеренный, отразился от мраморных стен. Эхо разнеслось по залу.

— А вы ждали меня еще раньше, — она говорила спокойно. Слишком спокойно и слишком холодно — в ее тихом, низком голосе не было ничего, кроме холода. Их интонации были похожи — настолько, насколько вообще могут быть схожи голоса двух настолько древних существ. Тех, кто знал цену словам. Но самое главное, тех, кто знал цену молчанию. Но все же в прохладном тоне Иштар внимательный человек смог бы услышать отголосок эмоций. Настолько слабый, будто бы его и не было. Ирония.

— Пропал уже восьмой отряд. Почему я узнаю об этом только сейчас? На третий день?

Солнце окончательно скрылось за тучами, а воздух стал свежее — грозы было не избежать.

Эрагорн медленно повернулся. Его взгляд пересекся со взглядом Иштар — темным, изучающим, колючим. Немногие могли выдержать ее взгляда и не опустить свои глаза — настолько тяжелым он был. Но серафим глаз не отвел. Смотрел прямо. Его лицо было юным, но за маской юноши пряталось само время. Бессмертные не стареют, если не ступают на землю. А его нога не касалась земель смертных ни разу за три тысячи лет. Как не касалась и нога Иштар.

— Потому что я знал, что ты придешь… — он выдержал паузу. Молчал ровно столько, сколько необходимо. И за эти пару мгновений тишина между бессмертными стала еще более осязаемой. Она стала похожа на паутину. Разве что паук еще не вылез. Или не скинул с себя личину бабочки. — С этим предложением.

Они были похожи. Их молчание было выразительнее криков. Они знали цену словам. Мало кто из тех, кто знал ее, был способен заплатить. Они — были.

— Маршруты крылолетчиков контролирует Совет. Разве нет?

Эрагорн понял, к чему она клонит. Но предпочел не отвечать на этот вопрос прямо.

— Совет. И ты.

Иштар чуть склонила голову — черные косы змеями скользнули по плечу. Первое ее движение за все время. Порой казалось, что каменная статуя подвижнее древней.

— Я прошу позволения лично возглавить расследование, — она наконец начала разговор о том, зачем вообще явилась к советнику. — Восемь отрядов за два месяца. Без крылолетчиков наши позиции слабеют.

— В последнем был твой ученик, не так ли, — не вопрос — утверждение.

Иштар не шелохнулась. Вновь застыла. Ни один мускул не дрогнул на ее лице.

— Аэромиэль один из самых перспективных крылолетчиков, — сказала она после короткой паузы. — Разве это не повод для беспокойства? Мы теряем лучших из нас, в то время как Мальбонте набирает все больше сторонников.

— Или, быть может, ты движима личным интересом? — Эрагорн приблизился, вглядываясь в ее лицо. Его взгляд был изучающ. Словно бы перед ним была не ангел, а свиток, написанный на давно мертвом языке. — Три тысячи лет ты служишь небесам, Иштар. И за все это время я не мог до конца понять, что скрывается за твоим взглядом.

— Разве не в этом моя ценность? — ее губы чуть дрогнули в ироничной полуулыбке. — Делать то, что требует долг. Служить порядку. Поддерживать Равновесие. Без лишних эмоций.

— Без эмоций? — теперь настал черед усмехаться Эрагорну. — Или просто искусно их скрывая?

Иштар не ответила.

Серафим начал медленно обходить ее. Словно бы пытаясь найти брешь в защите.

— Ты боишься? — спросил он, наконец остановившись напротив. — Боишься, что найдешь его там? Мальбонте. Боишься, что он окажется не тем мальчиком, с которым ты играла в детстве? Не тем… Бонтом?

Иштар едва заметно сжала зубы, сохраняя на лице прежнее выражение. Где-то на грани сознательного и бессознательного шевельнулось воспоминание. Его голос. Сухой. Надломленный. Испуганный.

— Есть голос… Он шепчет. Всегда. Словно он знает меня лучше, чем я сам. Он говорит, что никто меня не любит. Что я должен ненавидеть. Всех. Всё. И иногда… я хочу его послушать… Чтобы стало легче…

— Ты сказал мне правду. Потому что не веришь ему. Верил бы — не сказал…

Женщина чуть сжала кулак, подавляя рвущееся наружу воспоминание и даря Эрагорну очередную порцию молчания — ледяного и вязкого. Иштар словно бы замораживала воздух одним своим присутствием.

— Я боюсь не того, кем он стал, — наконец ответила она. Ее голос — ровный, обволакивающий, словно бы шелковая удавка на шее висельника. — Я боюсь того, во что превращаются Небеса, пока ты задаешь вопросы, на которые знаешь ответы.

Напускная вежливость была отброшена. Она чуть наклонила голову и теперь смотрела исподлобья прямо в глаза Эрагорну, отчего взгляд Иштар стал еще холоднее. И еще тяжелее.

Порыв ветра с силой ударил в окно, заставляя стекла дребезжать — на улице началась самая настоящая буря.

— Я знаю, кем он стал. Но я помню и кем он был. Я видела, как гаснет свет в его глазах. Пусть тогда я и не понимала, что происходит на самом деле. Я помню, как менялось его лицо, когда он слышал шепот. И я знаю, — она сделала шаг вперед, — Кто окончательно погасил его свет.

Эрагорн не шелохнулся. Только в глазах вспыхнул недобрый огонек. Иштар была одной из тех, кто призван хранить главную тайну небес. И серафим не мог ничего с этим поделать. Это знал он. И это знала она.

— Я не закрою на это глаза. Не из жалости или верности, — Иштар вернулась к прежней теме. — Из долга. А долг требует… ясности.

Ангел скрестил руки на груди. Ворон на его плече недовольно взмахнул крыльями. Но не издал ни звука, чувствуя, что херувим говорит чистую правду. Она сделала шаг ближе, но Эрагорн не отступил, и сейчас они едва ли не касались друг друга носками ботинок.

— Ты не серафим. И я не давал тебе полномочий.

— Я была той, кто первой принесла клятву. Думаешь, мне действительно нужны полномочия? Или твое разрешение? — в тоне Иштар скользнул яд. Эрагорн открыл было рот, но она продолжила, не давая себя перебить. — Я не прошу. Я ставлю тебя в известность. Ты можешь дать мне разрешение — и сохранить видимость порядка. Или отказаться — и тогда я все равно уйду. Но информации ты не получишь. Или, — голос херувим стал холоднее льда, — можешь запретить мне. Официально. На Совете. И взять на себя ответственность за гибель девятого отряда.

Теперь настал ее черед кружить вокруг серафима. Ее движения плавные и твердые одновременно. Словно у хорошо выдрессированного хищника, ожидающего команду. Остановившись за спиной мужчины, Иштар замерла.

Эрагорн молчал. Он знал, что сделал выбор в тот момент, когда не оборвал разговор. Знала это и Иштар. Но, к сожалению, для нее, решения должны быть подтверждены словами.

Наконец, ангел кивнул. Едва заметно.

— Я даю разрешение. А теперь иди, — она прошла мимо. И вновь тишину зала нарушала лишь ее тихая поступь. — Иштар, — женщина уже протягивала руку к двери, — помни. Ты не Иштар из его прошлого. Ты — херувим.

Ангел обернулась и уважительно склонила голову.

— Я помню.

И, не оборачиваясь, покинула зал. Как всегда бесшумно, словно тень. Лишь тихий шелест крыльев говорил о том, что Иштар из плоти и крови, а не призрак никому ненужного, постыдного и неудобного прошлого. Этот звук, как предвестие грозы, что сейчас бушевала по ту сторону башни. Дверь за ней закрылась, а порыв ветра, ударившись в стекло, оставил на нем трещину. Тонкую и незаметную. Словно бы предупреждение.

Эрагорн посмотрел на ворона. Тот слетел с его плеча.

Рука лежит на тонкой шее, сжимая, но не сдавливая. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь треском пламени. Между ними безмолвие. И выбор…

— Так что ты выберешь, херувим?

***

— Не трепещи, Бонт… Не трепещи, дитя моё, — шептала женщина, прижимая мальчика к груди с той нежностью, которую даруют лишь матери, потерявшие право на покой. Её ладонь, пахнущая чистотой и жасмином, скользила по его тёмным, слегка вьющимся волосам, словно желая стереть с него страх, переданный сквозь кровь и время.

— Я не боюсь, мама… — прошептал он в ответ, но детские пальцы крепко вцепились в складки её белоснежного плаща, цвета облаков на Небесах. Мальчик смотрел вглубь сада, тихого, как ожидание приговора, и знал — если их обман всплывёт, он станет его клеткой.

Мальбонте был нерожденным, но случившимся. Ошибкой небес. Нарушением священных скрижалей. Плодом страсти, которой не должно было быть. Союзом света и тьмы, павшего и вознесённого, желанного и запретного. И он — живое напоминание о том, что иногда сами законы склоняют головы перед желаниями.

Имя ему дали не случайно — Мальбонте. Имя, где шепчет зло, а откликается добро. Имя-печать, имя-знак, имя, от которого отворачивались и ангелы, и демоны, ибо в нём был страх. Он был связующим мостом между небесами и бездной, и никто не хотел пройти по этому мосту.

Мать звала его ласково — Бонт, как будто, вырезая имя на половину, могла отгородить сына от остального мира, где его ждали лишь камни. В её глазах он был светом, рождённым из её боли и любви. Отец же — он видел его целиком. Не добрую часть, не тёмную — а всего, цельного, как дитя, не знавшее выбора между крайностями. А вот мир… мир видел только проклятие.

Мальчик выглядел просто. Как и все дети: худощавый, с умным, слишком взрослым взглядом, в котором отражались вопросы, на которые никто не хотел отвечать. Волосы — цвета обсидиана, глаза — глубокие, темные, как небо перед бурей. И крылья. Они были ни светлыми, ни алыми, как у остальных, но серыми. Цвет тех, кто не принадлежит никому. Цвет пепла между светом и тьмой.

Дети небес не принимали его.

Смотрели на него, как на клеймо. Они не видели мальчика, только то, что они видели перед собой — неизведанное, а значит опасное. Когда Мальбонте приходил к ним с робкой улыбкой, с протянутой рукой, ему отвечали кулаками. Однажды он вернулся домой с кровью на губах и с невидимым рубцом в сердце. Тогда он ещё не знал, что это не последняя боль.

— Почему они такие? — спросил он у матери в ту ночь, сидя на ступенях в её покоях. — Я ведь даже не говорил им ничего плохого…

Женщина не нашла слов, только молча прижала его к себе, как будто этим объятием могла стереть в нём отчуждение целого мира.

Но он всё равно приходил в сад.

Каждый день.

Словно молился безмолвно — чтобы кто-то однажды увидел его.

Не по крыльям.

Не по имени.

А по глазам.

***

Небо было чистым. Слишком чистым — ни облаков, ни птиц, ни даже порыва ветра. Они были словно в декорациях театральной постановки, в которой не желали принимать участия. Даже чайки, обезумившие после возрождения Мальбонте, не кружили в небесах.

Плохой знак.

Очень плохой.

Иштар перестроила отряд с клина в пальцеобразную формацию: она чуть впереди, остальные по флангам — двое справа и двое слева.

Ангел внимательно следила за небом, за энергией, но было пусто. Словно бы они действительно были одни. В безопасности. Но Иштар знала — это не так. Далеко не так.

— Полная готовность, — тихо проговорила она по внутреннему каналу связи. — Это ловушка.

Она чувствовала, как напрягся отряд. Ей не нужно было видеть их — достаточно лишь одного короткого импульса, и все они, словно единый организм, подобрались, готовые к бою.

Иштар не ошиблась — это действительно была засада. Однако, она ожидала удар сбоку или сверху, но никак из наиболее уязвимой позиции — снизу.

— Контакт снизу, шесть часов. Низко, — Иштар взмахнула крыльями, уходя вверх. — Крыло-копье. Скрытая вуаль.

Строй рассыпался, резко уходя в стороны. Два «крыла» рванули в стороны, уходя в маневр. Они петляли между выстрелами, отбивали удары, посылали свои. И ни секунды не давали врагу отдохнуть. Авалон превращала каждого нападающего в ледяную скульптуру, промораживая их тела до самых костей. Рагуэль пробивала потоками энергии.

«Копья» ринулись в лобовую атаку, сминая противника, который хотя бы пытался приблизиться к «оку». К Иштар. Сама же херувим кружила в небе, уклоняясь от атак. В ответ — молнии. Сосредоточившись, она призвала ветер, который грозился превратиться в ураган — его порывы раскидывали врагов в стороны, в то время как союзники, знающие ее стиль боя, легко подстраивались под атаки своего командира.

Но прежде всего Иштар наблюдала. Ей не нужно было принимать участие в бою. Ей нужно было его контролировать. Она отдавала короткие команды, страховала бойцов и перестраивала строй так, чтобы быть в выигрыше.

Первая волна была отбита — синхронное пикирование «копий», ангельская дуга — волна нападающих была буквально сметена. Их маневры были жесткими и резкими, не прощающие ни единой ошибки противника. И нападающие дрогнули. Но ненадолго.

Пришло время второй волны атаки — в спину. Неожиданно. Не потому что Иштар не знала, что это было лишь началом боя, а потому что противники не вмешивались до этого — скрытые невидимой пеленой и амулетами, они все это время скользили чуть выше Иштар и также наблюдали за боем, выжидая удобный момент. И ударили. В нужную точку. В «око».

Удар врасплох заставил Иштар перевернуться в воздухе, теряя высоту. Ударивший — демон в кроваво-алой броне. Черные раскосые глаза, алые крылья, говорящие о высоком ранге, и высокомерная насмешка — он уже ощущал себя победителем.

Одновременно с этим, ангелов накрыло еще одной атакой. Теперь сражение было пять к одному. На одного ангела приходилось пять демонов. Они отрезали Иштар, заставив ту сосредоточиться на своем бое и лишив крылолетчиков координации.

Она ушла выше, набирая высоту, а после, резко перевернувшись, выстрелила цепной молнией в одного из демонов. Заряд передался другому, от него третьему, заставляя всех троих упасть вниз. Прижав крылья к спине, девушка резко устремилась вниз, а после, уклоняясь от ударов, по дуге вновь взмыла вверх, попутно отстреливаясь молниями от нападающих.

— Командир, — донесся до нее голос Авалон. — Нэнси и Джаэль упали…

Трое…

— Три часа, — скомандовала Иштар, уходя вниз, к ангелам, — Трезубец Уриила.

Ангелы рванулись в разные стороны — Иштар — «жало» — ушла вверх по крутой дуге, Авалон и Рагуэль — «крылья» — вниз и в стороны, под острым углом.

— Золотая лестница, — новый приказ. Ангелы двинулись по спирали, контратакуя.

Безрезультатно.

На каждого поверженного демона поднималось двое новых. И все из засады. Все из пелены и скрытые амулетами. Сложно было даже предсказать, сколько их. Это была безнадежная схватка. Рагуэль упала. Осталась лишь Авалон — она закручивала спираль, уводя за собой врагов. Ее атаки были яростны, но эта ярость была бессмысленна. Словно бы конвульсии умирающего.

Пора…

— Авалон, на землю, — Иштар ушла в пике, а после молнией ринулась к земле, — Мы сдаемся!

— Но…

— Выполняй приказ, ангел!

Голос Иштар был холоднее льда. В нем не было страха. Героизма или пафоса. Лишь холодная и четкая констатация факта — они проиграли.

Авалон исполнила приказ — сложила крылья и последовала за своим командиром. Враг, еще не понявший их намерений, продолжил атаку, но теперь два ангела лишь уклонялись, продолжая лететь к земле.

Земля встретила их грязью, пеплом, камнем, разлетающимися перьями и трупом Рагуэль. Она лежала изломанная, с опаленными крыльями. Точно кукла, которую сломал неосторожный ребенок.

Противник приземлился подле них и сомкнул кольцо — словно стая волков, окруживших оленей. Иштар выпрямила спину, плотно прижимая крылья к спине. Она вытерла кровь с губ. Под ребрами разлился жар, глаз пульсировал болью, по руке тянулась еще одна теплая дорожка. Рядом стояла Авалон: еще более побитая, но все еще яростная — тронь, и она снова кинется в бой. И не подумаешь, что ангел.

— Мы сдаемся, — Иштар говорила громко, почти кричала. Она редко когда повышала голос, но сейчас важно было быть услышанной с первого раза. Херувим подняла руки в знак честности своих намерений. Ответом ей стал удар из-за спины. Быстрый. Точный. Прямо по затылку. Мир погас.

***

Сад в тот день казался особенно светлым. Солнце разливалось сквозь тонкие кроны лавровых деревьев, золотило мраморные дорожки, будто и не было на этом свете боли. Мальбонте стоял у самого края живой изгороди, надеясь, что, если не сядет на скамью — его не заметят. Но они уже шли. Они всегда чувствовали, когда он один.

— Смотрите-ка, кто пришёл… снова! — выкрикнул один из них — старший сын ангела из дворца, юнец с волосами, как снежный пепел, и глазами, в которых не было света. — Наш серокрылый уродец!

— Бесперый птенец из гнезда проклятых! — вторил другой, смеясь.

— Где твой папаша, а? Воняет серой, небось, и по ночам с кровати шепчет заклятия.

— А мать твоя? Наверное, грязная смертная! — и мальчик сложил руки в непристойном жесте, под хохот других.

— Прекратите… — выдохнул Мальбонте, голос дрожал, но он стоял. — Прошу… не сегодня…

— А он молится! Слышали? Молится, будто может кто-то услышать ту мерзость, что зовёт себя живым!

И они набросились.

Пинали, били кулаками, хватали за крылья — тянули, вырывали перья. Один схватил его за волосы и ткнул лицом в пыль. Другой плюнул ему на спину, выкрикнув:

— Вот тебе, тварь между мирами! Никто тебя не защитит! Никто!

Мальбонте не кричал. Сначала. А потом закрыл голову руками и заплакал — сдержанно, тихо, как плачут те, кого давно не слышат. Пыль забивалась в нос, глаза слезились от боли, а грудь сотрясалась от хрипов. Он не знал, почему они так его ненавидят. Он же не выбирал, кем быть.

И вдруг — тишина.

Зашелестела трава.

И голос — детский, но ясный, как звон серебряного колокола:

— Довольно!

Они обернулись. Перед ними стояла девочка. В простом, почти рваном одеянии, с лицом, запечённым солнцем пустынь, с глазами цвета бурь над равниной. И за спиной её — серые крылья. Точно такие, как у него.

— Что ты такое?! — выкрикнул один из мальчиков, попятившись.

— Та, кого вы ненавидите, не зная имени, — спокойно ответила она. — Ступайте. Или я покажу вам, как звучат настоящие проклятия.

Дети, увидев её уверенность и странную силу в голосе, отпрянули. Один шепнул:

— Она… ведьма… Та самая, что привели… смертная…

Непризнанная…

Они разбежались.

Мальбонте лежал, сжавшись, не веря. А потом он медленно приподнялся и впервые взглянул на неё. Девочку, что не ушла.

— Ты… — голос дрожал, — ты из моих снов?

Она присела на корточки перед ним и протянула руку. На ладони была царапина. Сухая, старая. Но он понял: она знает боль. И живёт с ней.

— Нет. Я из земли. Из пыли. Как и ты. Я — Иштар. А ты, наверное, тот, кого зовут, будто он зло.

— Мальбонте… — прошептал он. — Меня звать Мальбонте. Но мать зовёт меня Бонтом. Когда я не плачу…

— Тогда и я буду звать тебя так, — сказала она и мягко коснулась его щеки. — Слёзы не делают тебя слабым. Они делают тебя живым. Живое — не проклятие.

Он всхлипнул. Сел. Девочка рядом. Не ушла. И впервые в жизни мир перестал быть таким острым. Пусть на одно дыхание. Пусть всего на один день.

***

Мальбонте склонился над картами. Сейчас его положение было не столь хорошим, как хотелось бы, но перевес явно клониться в его сторону — к нему присоединяются всё новые бессмертные. Всё больше ангелов отворачиваются от небес, предпочитая смотреть правде в глаза. А правда была в том, что смерть Шепфа — не такое уж и аморфное понятие.

— Господин, — Мальбонте не повернулся, лишь крылья чуть дрогнули, показывая, что пришедшему удалось привлечь его внимание, — Мы поймали отряд. Все как вы и сказали — пятеро. Двое — мертвы. Во главе — херувим.

Мальбонте выпрямился и удовлетворенно кивнул. Что же. Торендо, как всегда, прекрасно справился со своей задачей. Иронично. Один из членов Совета оказался предателем. Сколько бы свет не старался, но тьма всегда найдет лазейку. Можно сколько угодно отворачиваться от солнца, но ты всегда отбросишь тень.

— Иди.

Демон поклонился и вышел из палатки, оставив Мальбонте одного. Метис не спешил выходить. Да, ему принесли добрые вести. Только глупо было поддаваться первому порыву победителя. Поймать в плен херувим не просто редкая, но практически невозможная удача. Даже если ты ловил его целенаправленно. Даже если ты готовил ловушку с учетом наличия в отряде ангела высшего порядка.

Херувимы — командиры. И как хорошие командиры они сидят в Цитадели и отправляют на смерть тех, кто менее значим. Они командуют. И вот один из них решил самостоятельно выйти в поле? Да и еще попасть в плен? Мальбонте не был дураком. Херувимы сильны. Очень. Они бы выдержали бой и с разницей сто к одному. Тогда как его удалось захватить? Уж не ведет ли этот ангел свою собственную игру? Вполне вероятно. Но это уже не было столь важным. Даже если херувим и попал к нему по собственной воле, также легко он не уйдет. Но более его интересовал вопрос — знает ли херувим то, что ему нужно? И как можно надавить, чтобы он передал Мальбонте информацию без лишнего шума и крови.

Метис ненавидел ангелов. Всем своим сердцем. Создания Шепфа от и до переняли его мировоззрение и тактику поведения. За добрыми речами и ласковыми словами был лишь холодный, точный расчет, направленный на одно — сохранение власти. Но он исправит это. Очень и очень скоро. Однако, даже при всей ненависти к детям света, Мальбонте не хотел проливать лишней крови. Он не был мягок. Он не был жесток. Он был рационален. Жестокости должно быть ровно столько, сколько необходимо. В конце концов, он не был монстром. Несмотря на то что свет всеми силами пытался изобразить его таковым.

Покинув палатку, он направился к клеткам. Пленники уже были в сборе. Все трое — на коленях. Руки в цепях, крылья притянуты к телу, на голове мешки.

— Кто из них херувим?

Впрочем, можно было не спрашивать. Херувима было видно. Дело даже не в энергии. В отличии. Это была женщина. К сожалению. Торендо не говорил об этом. Лишь сказал звание. Не посчитал нужным или нарочно скрыл?

Мальбонте никогда не делил врагов на женщин и мужчин, но все же какая-то часть внутри него отзывалась на женские страдания болезненным дискомфортом. Но это была война. И херувим знала, на что шла, когда выползла из своей уютной Цитадели. Если она настолько самоуверенна, что решила, что сможет с ним справиться — ее беда. Она стояла на коленях. Как и остальные. Как и остальные была связана. Но держалась так, точно не была в плену. Прямая спина. Плечи расправлены. Не двигается. Не ангел, а статуя, что вынесли из древнего, всеми забытого храма погибшей цивилизации.

Он приблизился. Коснулся энергии каждого. Хороши. Сильные ангелы. Если они решаться присоединиться, Мальбонте будет рад — сильные войны никогда не были лишними. Но более всего выделялась энергия херувима — она была словно костер среди тлеющих углей. Мощная, яркая и очень древняя. Отдающая озоном, искрящаяся. Как грозовой разряд среди безветренной тиши.

Мальбонте не нужно было спрашивать знает ли она то, что ему нужно. Такое древнее существо не могло не знать. Кроме того ему и не нужны были эти знания. Торендо уже сообщил всё, что нужно. Мальбонте было нужно, чтобы она рассказала об этом. Думала, что предает цитадель. Предателей куда проще переманить к себе, чем безупречно-неподкупных бессмертных.

Он подошел ближе, остановившись напротив пленницы. Та не шелохнулась, хотя точно почувствовала его присутствие. И точно знала кто именно к ней подошел. Метис не спешил снимать мешок — какое-то время он просто изучал ее фигуру. Белая форма крылолетчиков с нашивками командира красиво оттеняла ее смуглую кожу. Смуглая… из непризнанных. Рожденные ангелы были как на подбор светлокожими блондинами. И непризнанная получила столь высокое звание? Удивительно. Он знал лишь об одной бывшей смертной, что занимала высокий пост — серафим Уокер, его потомок, его кровь и плоть. Другие непризнанные не могли похвастаться карьерными достижениями. Рожденные сбивали их еще на подлете. В его мире подобного не будет. В его мире каждый сможет реализовать свой потенциал в зависимости от способностей и талантов, а не от рождения. Это называлось равенством. Для всех.

Он протянул руку, стянув мешок с головы женщины. На несколько секунд замер, внимательно рассматривая ее. Лицо херувима было знакомым и незнакомым одновременно. Он точно где-то видел ее, но не мог понять, где именно. Но Мальбонте помнил все лица. Без исключений. Он бы припомнил ее. Обязательно.

— Имя?

Он смотрел прямо ей в глаза — тьма схлестнулась с тьмой.

Женщина не ответила. Не шелохнулась. Словно бы он был пустым местом. Словно бы его не существовало.

Мальбонте почувствовал легкий укол раздражения. Никто не смел смотреть на него так. И даже не на него, а сквозь него.

— Ты знаешь, кто я?

Молчание. Он вглядывается в ее глаза. Холод. Сталь. Непоколебимость. И все та же скучающая пустота. Но на дне глаз плещется разочарование. Словно бы она ждала чего-то и не получила. Интересно, чего же ждала херувим? Чудовища из книжек? Из «Трактата о Мальбонте»? «Существо с копытами, огромными рогами и маленькими ангельскими крыльями. Один глаз голубой, второй — красный. Улыбается добро, но во взгляде зло».

Наверное, досадно видеть, что перед тобой стоит не монстр, а обычный с виду бессмертный. Такой же, как ты сама. Разве что крылья не белые, а черные. Да, херувим?

Это уже начинало становиться интереснее. Ангелы были высокомерны, самоуверенны и надменны. Но чтобы настолько… Признаться, с таким он столкнулся впервые. Он ожидал чего угодно — страха, гнева, ненависти, дерзких речей. Но не молчания. Полного. Абсолютного. Всепоглощающего. Заполняющего все пространство.

— Боишься, — не вопрос, а утверждение. Это было самым логичным. Самым логичным, что мог найти метис. Многие молчат из страха. И сейчас Мальбонте предпочел игнорировать тот факт, что страха ни на лице, ни в глазах, ни в чувствах женщины он прочесть не мог. — Это нормально. Пройдет. Ты быстро поймешь, что не стоит меня бояться. Если, конечно, будешь вести себя благоразумно.

И вновь — ноль реакции. Она лишь опустила голову, смотря прямо перед собой. Словно бы он не стоял напротив. Словно бы его вообще не существовало.

Присев, он грубо обхватил пальцами ее подбородок, заставляя задрать голову и вновь посмотреть на него. И снова это. Снова взгляд насквозь. Его опять нет в ее реальности. Мальбонте чувствовал, как раздражение нарастает все больше. То, что он не мог позволить себе выплеснуть. Не здесь. Не сейчас. Он нагло усмехнулся и, разжав пальцы, выпрямился.

— В клетку, — отдал он приказ. — Херувима отдельно. Пусть вдоволь насладится нашим гостеприимством.

***

Когда Иштар и Маль познакомились, мир вокруг них был холоден и беспощаден. Им было по десять — слишком мало, чтобы по-настоящему понять, за что их ненавидят, и достаточно, чтобы ощущать эту ненависть в каждом взгляде, каждом шепоте за спиной, в плевке, что швыряли им вслед. Они были изгоями, носителями чего-то иного, пугающего. Слишком чувствительные, слишком сильные, слишком не такие. Но именно потому между ними возникло то, что трудно было назвать дружбой — это было спасение. Медленное, осторожное, как глоток воздуха после долгого погружения под воду.

Сначала они просто сидели рядом. Иштар молчала, глядя в землю, а Маль делал вид, что наблюдает за облаками. Он не умел разговаривать с девочками, а она была не такой, как остальные. Мальчик чувствовал это: в ней была тишина, в которой хотелось спрятаться. Никто из них не делал первый шаг — он случился сам собой. В тот день Маля снова избили. За глаза. За тень, что иногда двигалась быстрее его тела. За шепот, который никто не слышал, кроме него. Он осел на землю, держа ладонями живот, внутри которого все горело, и хотел лишь исчезнуть. Но вдруг на его колени легло что-то прохладное — плоская табличка из глины. Рядом присела Иштар, не говоря ни слова, и протянула ему деревянную палочку.

— Это легче, чем говорить, — наконец сказала она. — Когда больно.

Маль взял палочку, не сразу поняв, что делать. Она наклонилась и на своей табличке начала водить ею по мягкой поверхности, оставляя плавные линии, будто языки древнего языка, которым пользовались звезды. Бонт повторил за ней. Сначала коряво, неровно, потом осторожнее, старательнее. Он не спрашивал, что значат эти узоры, а она не объясняла. Это были не слова — это были чувства. Гнев, страх, одиночество. И где-то глубоко внутри — что-то теплое. Что-то похожее на дом, каким он должен быть.

Каждый день он приходил к ней. А потом возвращался домой, и на его лице была улыбка. Та, которую его мать — ангел с золотыми глазами и голосом серебра — сначала встречала с удивлением, потом с осторожной радостью. Она гладила сына по волосам, ловила его взгляд, и что-то в ней сжималось. Она не могла понять, откуда в нем вдруг столько света, когда с рождения в нем жила тьма.

Сначала женщина молчала. Просто смотрела, как он растет — не по годам, не телом, а изнутри. Он шептал во сне имя девочки, и его пальцы, даже в бессознательном состоянии, будто вырезали что-то в воздухе. Таблички лежали в ящике у его кровати, как драгоценности.

А потом однажды ночью мать уже не смогла молчать. Они с отцом стояли за закрытой дверью. Она не плакала, нет, но в ее голосе была тревога, натянутая до предела.

— Ты не можешь его ограничить, — сказал отец. Его голос был глубоким, спокойным, но в нем звенело нечто, похожее на усталость. — Ему нужна поддержка, которую ты дать не можешь.

— Она ненадежна, — прошептала женщина. — Я это чувствую. Она нестабильна, как огонь на ветру. Он может сгореть вместе с ней.

— А ты надежна? Я надежен? — в голосе мужчины зазвучал металл. — Нет. Открой глаза. Мы не можем обещать счастливый конец. Так дай ему насладиться тем, что он обрел.

В какой-то момент раздался крик — короткий, почти сдавленный. А потом наступила тишина. Не та, что обрушивается после ссоры, нет. Это была тишина решения. Горькая, как дым после битвы.

Наутро мать стояла у двери, когда Маль надевал сандалии. Она долго смотрела на него. Казалось, что хотела что-то сказать, но сдержалась. Лишь провела пальцами по его щеке.

— Будь осторожен, — прошептала она.

Он улыбнулся — по-настоящему, широко, и впервые за долгое время в этой улыбке не было страха.

А Иштар уже ждала его у реки. Сидела, вытянув ноги, глядя на отражение неба. Рядом лежала новая табличка и две палочки. Она повернулась к нему, кивнула.

— Сегодня попробуем вырезать небо.

Он сел рядом, не зная, как это — вырезать небо. Но в тот миг ему казалось, что если она рядом, то возможно всё. Даже небо на глине. Даже жизнь, в которой он может быть просто мальчиком.

***

Иштар открыла глаза, облизав пересохшие губы. Сколько времени она уже здесь? Несколько дней? Недель? Месяцев? Она не знала. Время терялось. Она сама уже перестала его считать.

Ангел сосредоточилась. Время. Нужно понять, сколько она здесь. Нужно не терять концентрацию. Мальбонте только и ждет этого. Она закрыла глаза. Задумалась. Мысли текли медленно и тягуче, словно полузагустевшая патока. Несколько дней? Возможно, несколько недель? Вряд ли. Ни ее тело, ни терпение метиса не были столь прочны.

Херувим никто не трогал. Не мучил. Не пытал. Лишь надели кандалы и подвесили на крюк. И закрыли клетку. Но кто сказал, что для того, чтобы заставить тело страдать нужны какие-то инструменты? Или присутствие? В этом не было необходимости, если знаешь толк в мучениях. И Мальбонте знал.

Ее клетка стояла на самом солнцепеке. Так, что солнце в любом положении падало бы только на нее. Ей не давали еды. А воды — тем более. Ее подвесили так, что она могла лишь стоять — чуть согнешь ноги, и ты уже висишь, а металл, теперь уже нагретый едва ли не до красноты, впивается в кожу. Крылья связаны золотой нитью, что тоньше волоса, но крепче стали. Она оплетала крылья от кончиков до самого основания, затягиваясь при малейшем движении и разрезая нежную кожу.

Было душно. Воздух — густой и спертый оседал в легких, словно раскаленный песок. Пот не впитывался — испарялся, оставляя за собой соленые трещины. Хотелось есть. Но еще больше пить. Но ни еды, а уж тем более воды — не было.

Перед глазами уже начали мельтешить черные мошки. Сначала по одной, а сейчас целая стая. Над ухом противно жужжали мухи. Будто чувствовали, что скоро они полакомятся телом херувима. Ошибка. Подобное ее не убьет. Заставит страдать — да. Но не убьет, пока она сама не захочет умереть. А Иштар — не захочет. Мальбонте — не позволит. Она нужна ему живой.

Женщина уже теряла сознание дважды — и каждый раз приходила в себя от новой порции боли в запястьях — когда она провисала, то руки принимали на себя весь вес тела.

Сухожилия растягивались, кисти начинали медленно отмирать. Тогда клетку отпирали, а кандалы снимали на несколько минут, чтобы регенерация сделала свое дело. И снова заковывали. Херувим должна была мучиться, но должна была оставаться относительно целой. Очевидно, чтобы растянуть пытку без палача.

Она повернула голову — клетка с Авалон стояла чуть в стороне, в тени. Она была одна — утром вытащили тело Джаэля. Тот, что выжил вместе с Авалон. Он откусил себе язык. Такая смерть была для него предпочтительнее.

Иштар несколько минут рассматривала ангела — та была измождена так же, как и Иштар. Но она имела возможность сидеть. Однако и ее не кормили и не поили. Это было роскошью. Наградой за хорошее поведение. Авалон не вела себя хорошо.

— Командир, — девушка заметила взгляд Иштар и подалась вперед. Настолько, насколько это возможно. Иштар не ответила. Лишь смерила Авалон долгим взглядом и отвернулась. Авалон поняла стратегию херувима и не стала ждать ответа. Как и поняла она, что вскоре отправится за Джаэлем. Ее смерть была лишь вопросом времени.

Говорить было нельзя. Солдаты, что охраняли клетку, были слишком близко. Они услышат и доложат Мальбонте, а он использует ее слово против самой же Иштар. Найдет, как на этом сыграть.

Нет. Молчание сейчас — самая верная стратегия. Она видела, как тщательно скрывает Мальбонте свое раздражение. Как ему не нравится, что Иштар смотрела на метиса так, словно он был пустым местом. Знал бы он, с каким трудом давался ей этот взгляд. Лишь столетия практики игр с тишиной позволили ей правильно ей распоряжаться и правильно держать лицо. И сейчас ей было необходимо задеть его. Вывести из привычного равновесия. Переписать правила его игр. Нужна лишь одна трещина. Один укус. В конце концов, она лезла в ловушку не просто так. И не просто так пожертвовала четырьмя ангелами, отправив тех на смерть. И да, Иштар бы приговорила и четыре тысячи, если была бы необходимость. Жестокость? Прагматизм. Лес рубят — щепки летят.

В конце концов, она получила главное — узнала, кто именно из Совета сливает информацию Мальбонте. Нашла крысу.

После исчезновения третьего отряда крылолетчиков маршруты стали одобряться лично Советом. Но как бы они ни меняли их, какие бы окольные пути ни выбирали, итог всегда был один — нападение, исчезновения, трупы. И Иштар решила сделать ход конём. Вынудив Эрагорна дать ей полномочия на личное расследование, она составила пять разных маршрутов и заверила их у Совета. Для каждого свой. Ловушка была расставлена, сыр положен. Осталось лишь дождаться, когда крыса пройдет по прямой линии, которую считает лабиринтом, и съест ядовитую приманку.

Они попались на маршруте, что знал Торендо и только он. Выводы очевидны. Этого было достаточно, чтобы сбежать и принести Эрагорну отчет вместе с головой предателя. Но не достаточно для Иштар. Ей нужно было больше информации. Она не собиралась просто взять и уйти с такой ценной дислокации, не узнав о ней больше. Это было рискованно и глупо, учитывая ее теперешнее положение, но херувим была готова идти на подобный риск. Он был оправдан, а ставки слишком высоки.

Голени свело судорогой. Боль заставила ее вынырнуть из водоворота размышлений. Она с трудом обхватила цепь и позволила себе повиснуть на руках, расслабляя ноги. Ее хватило лишь на несколько секунд. Пальцы разжались, а тело рухнуло вниз. По рукам потекла кровь.

У Иштар был выбор — либо она лишается рук, позволяя телу хоть немного расслабиться, либо страдает от боли в ногах, не давая мышцам даже небольшого перерыва. Ее выбор — выбор между двумя агониями.

Она вновь погрузилась в свои мысли. Но теперь уже те, о которых она не просила.

Мальбонте.

Ее боль.

Ее слезы.

Ее друг.

Лучший.

Единственный.

Теперь враг.

Теперь тот, что желает уничтожить единственную причину, по которой Иштар живет.

Нет.

Не живет.

Существует.

Она стара. Слишком стара.

Настолько, что жизнь в привычном смысле прекратилась и осталось лишь существование. Ради долга. Ради порядка. Ради равновесия. Ради исполнения клятв, что она давала.

Мальбонте ее не узнал. Когда их взгляды встретились, в его глазах не было и тени узнавания. Лишь легкая дымка интереса. Не вспомнил. Или сделал вид, что не вспомнил. Даже если он бы узнал ее, то вряд ли бы встретил с распростертыми объятиями.

Торендо рассказал своему хозяину не все. Впрочем, он всего и не знал. Торендо был глупым мальчишкой, возомнившем себя кем-то важным и значимым. И захотел быть еще важнее и значимее. Он полагал, что его сотрудничество с Мальбонте принесет плоды. Думал, что стоит на стороне победителя. И что он после победы метиса в войне получит свои блага. Но правда состояла в том, что на войне никогда не бывает победителей. На войне есть лишь выжившие.

Советник не знал всей правды. Все знал лишь Эрагорн — единственный бессмертный, что был старше Иштар. Пусть и всего лишь на несколько десятилетий. С учетом их возраста они могли бы считаться ровесниками. Так или иначе, только серафим знал об их с Мальбонте прошлом. И только он, помимо Иштар, знал Мальбонте до того, как его запечатали. До того, как его разделили, разрезав душу пополам, и отправили на вечные муки обе стороны. Каждую — по-своему.

Но сейчас даже Мальбонте не догадывался об их связи. Возникает вопрос. Как это использовать?

И да. Эрагорн был прав. — Это личное.

***

Другие дети — сияющие, безупречные, рождённые в сиянии, будто высеченные из света — никогда не принимали их. Они сторонились, не смеялись, когда Иштар делала забавные рожицы, не отзывались, когда Маль пытался подойти ближе. Их глаза скользили по ним, как по чему-то неправильному. Они были словно пятна тьмы в этом идеальном мире — Иштар, с ее тихой печалью, и Мальбонте, в чьем взгляде пряталась такая бездна, что ангельские дети ощущали ее кожей. Они шептались за спиной. Иногда громче, чем стоило бы.

— Сын тени… — звучало особенно часто, будто клеймо.

— Она с ним. Смертная…

Их взгляды жгли. Косые, колкие, даже если в них не было слов. Но Иштар, кажется, не замечала — или делала вид. Шумерка знала: для нее этот сад был просто садом. Местом, где можно прятаться от взрослых, плести венки, играть с ветром. А для него — клетка. Весь небесный мир был для него клеткой. Огромной, сияющей — и запертой.

Мальбонте все чаще возвращался туда, где была она. Сад с резными арками и фигурами ангелов стал их убежищем, и он привязывался к ней — не к играм, не к смеху, не к ее стараниям отвлечь его от боли. К ней самой. Она могла быть молчалива или разговорчива, сердита или весела — и в любом ее состоянии он находил нечто родное. Подлинное. Когда другие дети кричали вслед:

— Чудовище!

Иштар затыкала ему уши ладошками и говорила:

— Не слушай. Это просто пыль. Ты не обязан слушать пыль.

Но она не понимала, что ему не нужны были ее игры. Ему не нужно было бегать или прыгать. Он не хотел забыться — он хотел помнить. Хотел чувствовать. Хотел знать, что есть хоть кто-то, кто смотрит на него не как на угрозу.

И однажды он решился. Дети сидели у подножия статуи — белоснежной, строгой, изображающей Архангела с мечом. Тень от крыла падала прямо на них, как будто защищала. Маль сжал кулачки, ногти впились в кожу. Мальчик сказал не сразу — смотрел в траву, откуда выглядывали тонкие, дрожащие стебли.

— Есть голос… — пробормотал он наконец. — Шепчет. Всегда. Словно он знает меня лучше, чем я сам. Он говорит, что никто меня не любит. Что я должен ненавидеть. Всех. Всё. — Мальбонте прикусил губу, дрожащими пальцами сорвал травинку. — И знаешь, иногда… иногда мне хочется послушать его. Просто, чтобы стало легче.

Иштар не отстранилась. Не вскочила. Не побежала прочь, как, может быть, сделала бы любая другая. Она только посмотрела на него пристально, как будто пыталась разглядеть в нём что-то за этими словами. И потом сказала спокойно:

— Ты сказал мне правду. Это значит — ты ему не веришь. Потому что если бы верил, ты бы молчал. — Она положила ладонь на его кулак. — Никому не говори. Не потому что ты плохой. А потому что они не поймут. Они не умеют слушать. Только кричать.

Мальчик поднял на неё глаза. И в тот момент в её лице не было страха. Ни капли. Только странная, взрослая, как у древней души, уверенность. И, может, сочувствие.

— Но ты понимаешь? — спросил он почти шёпотом.

— Я понимаю. — Кивнула Иштар. — А если однажды не пойму, всё равно останусь рядом.

И он понял, что именно в этом её сила. Не в свете, не в даре, не в красоте — а в том, что она осталась рядом. Она не спасала, не лечила, не исправляла. Просто была. И когда она звала его не Мальбонте, не как ангелы, не как взрослые, не как боятся и ненавидят — а просто:

— Бонт, давай на этот раз вырежем солнце?

…Он улыбался. Потому что это имя, произнесённое ею, не казалось страшным. Оно звучало как надежда. Как борьба. Как жизнь, в которой всё ещё можно было остаться собой.

***

Ее привели в палатку Мальбонте. Цепи были сняты, но кандалы оставлены. Крылья все также перетянуты. Она шла с трудом. Пошатывалась от слабости. У Иштар была железная воля. Но даже она не спасала от слабости тела.

Мальбонте ждал. Стоял, опершись о стол и скрестив руки на груди, смотрел на Иштар. В глазах — холод. На лице — равнодушие. Не человек — скала. Воплощенное величие.

— Проходи, — коротко бросил он, смотря за тем, как Иштар молча исполняет приказ. Даже несмотря на слабость ее движения не изменились, в них все еще поразительно сочетались плавность и твердость. Она все еще была выдрессированным хищником. Но теперь еще и запертым в клетке.

— Ты знаешь, зачем ты здесь.

Не вопрос — утверждение. Иштар не ответила. Но, казалось, Мальбонте и не ждал ответа. Он приказал охране следить за ней. И за три дня, что херувим просидела в клетке, она не сказала ни слова.

— Я не хочу пустых угроз, херувим. Не хочу выпытывать у тебя информацию. Я даю тебе шанс рассказать все первой. Врата Шепфа. Где ключи?

Он замолчал, давая ей шанс ответить. Иштар им не воспользовалась. Просто стояла, смотря прямо перед собой и заложив руки за спину — точно полковник перед генералом. Взгляд ее по-прежнему был холоден, а в глазах была тьма. Пустая, затягивающая все, к чему только может прикоснуться.

Мальбонте лишь вздохнул. Будто бы молчание херувима было лишь детской игрой. Капризом. Словно бы Иштар была маленькой девочкой, а он — терпеливым родителем, что идет у ребенка на поводу.

— Я знаю, что они находятся в Цитадели. Мне нужны лишь их координаты, — он сделал паузу, — Твоя верность похвальна. И я ее уважаю. Я видел, как ты сражалась. Ты сильна. Умна. Но сейчас ты совершаешь глупость. В могилу эту информацию не забрать, но у тебя есть шанс оставить в этом мире больше бессмертных, чем если я буду штурмовать всю Цитадель, а не одну башню.

Он оторвался от стола и, приблизившись, остановился, вглядываясь в ее лицо. А после начал кружить. Медленно. Словно исследователь перед древней статуей, изучая ее не из интереса — из необходимости.

— Ты молчишь, думая, что станешь героем? Надеялась, что я буду пытать и мучить тебя, в то время как ты стойко страдаешь ради идеи, — его тон не менялся. Был спокоен. Холоден. Расчетлив, — Но это не так. Ты не герой, херувим. Я видел героев, и они говорили. Они готовы были умереть за идеи, за идеалы. За то, что считали правильным и верным, — он делал паузы, словно давая Иштар шанс перебить или возразить, — И они говорили. Они даже боялись. Но их цели были выше страха. Это не твой случай, херувим. Ты не герой. Ты молчишь не ради своих идеалов. Ты молчишь, потому что боишься, что окажешься слабее своих ожиданий от себя. Ты даже не воин, херувим. Небеса никогда не растили воинов. Они растили щиты. Безупреченую броню, в которой невозможно даже дышать иначе. Под которой гниет страх. Вот твои идеалы, херувим — иллюзия контроля, что даже еще более хрупкая, чем твоя шея.

Он сделал еще круг и вернулся на свое место — стол. Он, казалось, даже и не ждал, что она заговорит.

— Ты продолжаешь героически молчать. Но в чем он? Твой героизм? Разве я пытаю тебя? Угрожаю? Пытаюсь навредить? Разве я похож на чудовище, которым меня изображают? Ты херувим. Из непризнанных. Наверняка было сложно забраться так высоко. Вам, тем, что были смертны, режут крылья перед первым полетом. Но даже стоя на вершине ты получила тот же голос, что и рожденные? Нет. Ты могла говорить, но голоса там у тебя не было. Здесь тебя слушают, но ты предпочитаешь молчать. Иронично, верно?

Мужчина скрестил руки на груди, наблюдая за реакцией женщины. Ему нужно было совсем немного. Движение брови, чуть сжатые губы. Хоть что-то, за что можно зацепиться. Что-то, что не делало бы ее похожей на статую.

— Я дам тебе время подумать, — подводя черту, говорит он, — О том, сколько жизней ты можешь спасти. Пока еще не поздно. О том, что своим молчанием ты подписываешь им смертный приговор. И о том, не подписан ли он тебе.

Он кивнул на полог. Иштар развернулась и пошла к выходу.

— Херувим, — Иштар остановилась, но не обернулась, — Сделай то, что тебе запрещали на небесах. Выбери.

***

Когда мальчик вернулся домой в тот день, сердце его было легким. В ладони он нес табличку — Иштар вырезала на ней символ, похожий на солнце, а рядом добавил свой — изломанную линию, пересекаемую кругами. Они решили, что так выглядит свет, пробивающийся сквозь бурю. Он хотел показать табличку матери. Хотел, чтобы она поняла: тьма внутри него ещё может быть укрощена. Что он старается. Ради нее. Ради себя. Ради Иштар.

Но в доме царила тревога.

Мать стояла у окна, спиной к нему, спина напряжена, руки сцеплены за спиной. Её крылья были чуть расправлены — всегда так бывало, когда она не могла справиться с эмоциями.

— Мама? — он шагнул ближе.

Она обернулась. Взгляд её был не гневным, но от этого ещё страшнее — в нём было сожаление. И страх.

— Ты больше не увидишься с ней, — сказала она тихо, без колебаний.

Ребенок застыл.

— Что?

— Иштар. Ты больше не пойдёшь к ней. Её влияние вызывает вопросы. Другие ангелы… они начали замечать. Спрашивать. Подозревать. Это опасно, Бонт. Для тебя. И для неё.

— Это не справедливо! — выкрикнул он. — Она… она единственная, кто видит во мне человека!

— Она видит не то, что ты есть, — ответила мать. — Она видит то, что хочет видеть. А ты…

— Я что? — Он сжал кулаки, его голос задрожал. — Я чудовище? Я ошибка? Ты всё время так смотришь на меня. И они — все они! Но она… она просто была рядом. Просто слушала! А ты хочешь забрать это?

— Я хочу защитить тебя, — тихо сказала мать. — Бонт!

— Не называй меня так! — вскрикнул он.

Его крик прокатился по дому, и в ту же секунду воздух словно задрожал. На полках треснула посуда. Хруст, звон. Стекло полетело на пол, осколки отразили свет, как вспышки молний.

Маль стоял, тяжело дыша, лицо бледное, пальцы сжаты до боли. Потом что-то в нём сломалось. Он отшатнулся, отвернулся, плечи ссутулились.

— Я не Бонт. Меня зовут Мальбонте. И ты сама знаешь почему. — Его голос был уже почти шёпотом, но в нём было всё: боль, отчаяние, злость.

Мальчик бросился в свою комнату, захлопнул дверь, закрылся изнутри. Там, в полумраке, сел на пол, окружённый табличками. Взглянул на них, дрожащими пальцами провёл по символам. Его дыхание сбилось.

И тогда — снова.

Тот самый шёпот.

Он не кричал. Не настаивал. Он был терпелив. Зловеще терпелив. Как яд, проникающий в кровь:

— Она предаст тебя…

— Она никогда не была твоим другом.

— Она беда.

— Беда, которая не приходит одна.

Маль зажал уши. Но это не помогло. Шёпот был внутри. Он всхлипывал, молча, кусая губы до крови. Он хотел верить, что это ложь. Что Иштар не предаст. Что мать просто боится. Что он всё ещё может быть Бонтом. Хоть чуть-чуть.

Но в эти мгновения ему казалось, что он проигрывает.

И где-то в глубине души, почти неслышно, родился новый шёпот — не тот, чужой. А его собственный.

Я не хочу быть один.

***

Мальбонте сидел за столом, раз за разом перечитывая пергамент. Одну строчку.

Написанную аккуратным, убористым почерком.

Он отдал приказ собрать информацию о херувиме сразу же после первого допроса. Можно было бы сделать это и раньше, но не посчитал необходимым. А зря. Очень и очень зря. Подобная недальновидность, как правило, наказывается. И он был наказан.

Одним именем.

Иштар.

Первое, что он почувствовал, когда прочел эту строчку — неверие.

Это не может быть она. Это просто совпадение. Это не такое уж и редкое имя. Красивое. Не редкое. Но перед глазами вновь и вновь всплывает картинка.

Девочка с серыми крыльями сидит на берегу священной реки и хмуро смотрит на воду. С крыльями такими же, как у него. Серые…

Он помнил, как его избегали другие дети, потому что мальчик был не похож на других. Потому что не принадлежал ни аду, ни раю. Как и она. Они ведь потому и подружились — два маленьких изгоя, не знающих, кто они на самом деле.

Он доверял ей. Она была первой, кто узнал о шёпоте Шепфамалума. Она была первой, кому он сказал правду. И была единственной, кто её не испугался. Кто принял её. И кто принял Мальбонте… Нет. Той, кто принял Бонта.

Когда его запечатали, когда он, Маль, оказался в клетке Шепфамалума, он всё ещё помнил её. Он помнил Иштар. Он нёс в себе эту память долго. Очень. Пока не вытеснил все чувства. Всё, что могло напоминать о прошлом. Всё, что делало его слабым и уязвимым. Все привязанности. Всё тепло. Всю память о ней.

И теперь она вернулась. Смотрит холодно. Безразлично. Как на нечто незначительное. Чужое. Неопасное. Неважное. Не вызывающее даже отголоска чувств. И молчит. Кричит своим молчанием. Бьёт, словно кнутом. Словно зная, что для него нет пытки больнее равнодушия.

Ещё вчера ему было едва ли не всё равно, говорит ли херувим или нет. Сегодня молчание Иштар — словно лезвие.

Почему она молчит? Почему ничего не сказала? Не намекнула. Чего она ждала? Что он её вспомнит? Что узнает?

Метис отложил свиток и устало откинулся в кресле. Впервые за столь долгое время Мальбонте попросту… не знал, что ему делать.

Она больше не могла быть пленницей. Не могла быть инструментом. Не могла быть вещью. Тогда кем? Союзником? Она не готова. Он видел это в её фигуре и пустом, холодном взгляде. Херувим ещё не готова предать Небеса. Но он не мог видеть в ней врага. Только не её. Тогда кто она? Кто она для него?

Впервые с момента освобождения Мальбонте ощутил слабость. Не перед человеком. Нет. Перед прошлым.

***

Каждое утро Иштар приходила в их уголок сада — туда, где они вместе вырезали символы на глине, где когда-то он впервые засмеялся рядом с ней, где воздух пах листьями, влажной землёй и светом. Она садилась под статуей ангела, касалась пальцами холодного мрамора и ждала.

Сначала — с улыбкой. Потом — с лёгкой тревогой. Потом — с опущенными плечами и болью в груди, которую невозможно было выразить словами.

Мальбонте не приходил. День за днём. Ни шагов, ни смеха, ни новых табличек. Его присутствие — такое яркое, живое — исчезло, и сад, будто чувствуя это, стал тусклым. Птицы пели тише. Листья не шуршали. Иштар сидела в тишине, гладила его старые таблички и шептала в пустоту:

— Я всё равно буду ждать…

С каждым днём тень внутри неё становилась всё глубже. Не злость — нет. Сомнение. Страх. Что она сделала не так? Что, если его забрали из-за неё? Что, если она и правда — беда?

А потом наступил тот день.

Гулкий крик рассёк небо. Он не принадлежал ни ангелу, ни зверю — в нём было что-то надломленное, отчаянное, знакомое. Это был его голос. Бонта.

Иштар сорвалась с места, не думая. Сердце билось в висках. Она неслась сквозь сад, босиком, сбивая ноги о камни, почти летела, потому что знала: он зовёт. Он страдает.

Дом был чужим, закрытым, наполненным чёрным светом. Внутри кричали. Женский голос — яростный, хриплый. Мужской — рвущийся, сломанный. И голос мальчика. Его голос.

— Нет! Пожалуйста, не трогайте её! Это не она! Это не её вина!

Иштар хотела войти — но не смогла. Что-то, какая-то тьма, какая-то рука остановила её. Или страх. Или… нет, нечто другое…

Она не знала, что за ней следят. Они прятались в тени. Те, кто пришёл наблюдать. Они давно присматривались. Сомневались.

Ждали момента.

И он настал.

Это произошло в один миг. Без предупреждения. Без права на спасение.

Родителей Мальбонте — ангела и демона — развернули силой. Чьи-то руки, чьи-то приказы. Срывались крылья. Хруст, кровь, крики, отчаяние. Она видела, как мать Маля кричала его имя, а отец пытался закрыть сына собой. Их крылья падали на пол, белые, пропитанные алым.

А его… его забрали.

Маль кричал, звал, сопротивлялся, когтями цеплялся за пол, за воздух, за всё. Но его унесли. Без объяснений. Без шанса.

А её оставили.

Стоять.

Смотреть.

Запоминать.

Иштар стояла в дверном проёме. Дыхание перехватило. Руки дрожали. Губы были прижаты плотно — чтобы не закричать. Но внутри всё кричало. Каждая клетка её тела.

И в тот момент она поняла.

За ней следили. Они знали, где она будет. Она привела их туда. Пусть и неосознанно — но привела.

Она чувствовала, как будто всё внутри рушится. Будто сам воздух стал враждебным. Она больше не была частью этого мира. Не здесь.

Не теперь.

И когда дом опустел и тишина снова легла на сад, Иштар медленно опустилась на колени. Не плакала. Слёзы не шли. Лишь взгляд — пустой, обескровленный.

— Прости, — прошептала она. — Прости, Бонт… прости.

Но его уже не было.

И тогда она впервые почувствовала, как тень входит в сердце. Не зло. А пустота. Она была маленькой девочкой, но уже знала, каково это — стать предателем. Не потому что предала. А потому что не смогла спасти.

Девочка смотрела в пустоту, но перед глазами всё ещё стояло: его лицо, искажённое страхом, руки, протянутые к ней, крик, сорвавшийся с губ, прежде чем его увели. Её губы дрожали, но не из страха. Из осознания.

Он звал ее, а она не смогла ничего сделать.

Её привели к нему чувства, а за ней пришли те, кто искал повод.

И теперь он один. Там, где темно.

Там, где больно.

И она знала — ему будет больно долго. Может быть, всегда.

И вдруг мысль, взрослая, страшная, проросла в ней. Как семя, прорвавшее детскую наивность.

Он не станет чудовищем сам.

Его сделают таким.

Мир — тот самый сияющий, чистый, правильный — оказался гнилым изнутри. Он испугался того, кого не понял. Уничтожил то, что не смог приручить. И однажды, когда Мальбонте вернётся… — а она знала, он вернётся — этот мир же назовёт его злом. Проклятием. Угрозой. Позабудет, что сам толкнул его в бездну.

Злодеями не рождаются. Злодеями становятся.

Когда у ребёнка отнимают всё.

Когда у него не остаётся даже одного — даже себя.

Солёные капли скользили по её щекам. Тихо. Молча. И капали на маленькие, дрожащие ладошки, сжимавшие кусочек глины с их последним узором — солнце, пробитое линией бури.

Иштар прижала его к груди, закрыла глаза и прошептала сквозь слёзы:

— Я не забуду. Никогда.

И на холодной земле под небом, свернувшись в калачик, лежала маленькая девочка, которая впервые узнала, как ломаются судьбы. И как легко, когда все отворачиваются, один ребёнок становится врагом всего мира.

***

И снова она здесь. В его палатке. Но что-то изменилось. Неуловимо, но вместе с тем ощутимо. Мальбонте не стоял перед столом, а встречал едва ли не у порога.

— Присядь, — он кивнул на кресло у камина. Это была другая интонация. Не приказ, а приглашение. Иштар послушалась. Но даже сидя в кресле она не расслаблялась. Потому что сейчас не совсем понимала, что могло измениться за прошедшие сутки.

Сначала ей принесли еду и воду. В ее клетку. Перед тем как отправить к Мальбонте, позволили помыться и сменить одежду. А ведь без приказа метиса этого бы не случилось. Теперь это. Она словно из пленницы превратилась в гостя. Это его новая тактика?

Расположить к себе, чтобы расслабить? После, если Иштар будет молчать, он лишит ее всех «благ» и определит в более худшие условия. Чередование огня и льда принадлежало к арсеналу грубых манипуляций. Мальбонте предпочитал ювелирную работу — там, где другие орудовали молотом, он выбирал скальпель.

Взять хотя бы первый допрос.

Где он не давил. Не угрожал. Где тонко манипулировал, подрывая уверенность Иштар и создавая кризис веры и долга. Где он пытался заставить Иштар стать предателем.

Наверняка для вербовки. Это был хороший план. Заставить таким образом сменить приоритеты. Это могло бы даже подействовать, если бы не одно «но». Иштар уже знала, что Торендо — предатель. И она знала, что тот рассказал Мальбоньте, где ключи. А значит, метис пытался заставить выдать ее уже известную ему информацию. Важнейшую. Его план был обречен на провал лишь потому, что Иштар располагала куда большей информацией, чем предполагалось.

Она сидела с прямой спиной и сложенными на коленях руками. Смотрела прямо перед собой. Блага, которыми одарил ее метис, не сработали. Но следующее действие удивило даже Иштар — Мальбонта наклонился и, потянувшись к ней, снял каналы. А потом после устроился в соседнем кресле. Он протянул ей свиток. Тот самый. Что читал накануне.

— Почему ты не сказала?

Вопрос разрезал тишину. Мальбонте не смотрел на Иштар. Не ждал ответа. Он задумчиво смотрел на пламя, погрузившись в свои мысли.

— А что бы это изменило?

Ее голос прорезал тишину, словно нож — плоть. Он заставил мужчину повернуться. Теперь уже Иштар была сосредоточена на огне.

— Многое.

— Мне хотелось посмотреть, кем ты стал. В кого ты…

— Превратился? — усмешка тронула губы метиса. Не ироничная. Горькая. Как и для прочих, он стал для нее монстром.

— Вырос.

Он замер. Ухмылка сошла с губ, превращая лицо в застывшую маску. Когда говорят «вырос», то имеют в виду полноценную личность. Человека. Не чудовище.

— А в кого выросла ты?

Иштар замолчала. Медленно повернулась, чтобы рассмотреть мужчину. А Мальбонте в ответ не мог удержать скрытой дрожи — он уже привык к тому, что Иштар ровно что живая статуя — ни слова, ни движения. Теперь она говорит, двигается, реагирует. Статуя ожила, а вместе с ней ненужное прошлое, которое он пытается забыть.

— Я выросла в херувима.

Ответ простой. Даже ожидаемый. Херувим. Это не описание личности. Это звание. Функция. Этот короткий ответ сказал Мальбонте больше, чем сотни страниц биографии. Вопрос напрашивается сам собой. А остался ли за этой функцией человек?

— Бонт…

Мальбонте сжал подлокотники кресла так сильно, что они затрещали. Если равнодушие было тем, что метис ненавидел более всего, то за ним следовало его имя. То, каким звала его мать. И то, что исчезло.

— Мальбонте, — поправил он. Голос метиса был холоден. Холоднее ночи, — Бонта больше нет.

— Бонт сидит справа от меня, — Иштар даже не обратила внимание на эту мимолетную вспышку гнева. — И пытается быть тем, в кого его превратили. Но он все равно останется Бонтом, как бы не бежал от себя.

— Превратили? — на его губах зазмеилась усмешка, — А ты знаешь, какого это было?

— Нет, — ее честность ударила сильнее лжи, — Но думаю, что никто не испытывал большей боли.

От ее правоты стало физически плохо. Она не понимала. Не делала вид, что знает. Не прикрывалась речами. Просто предположила. И была права. Нет ничего больнее того, когда твою душу делят на части, когда мучают каждую из сторон — по-своему, а после сшивают обратно, превращая в этакую химеру, это — больно. Не просто больно — невыносимо.

— Ты хотела, чтобы я сам тебя узнал, — он повернулся к ней. Обвел профиль взглядом, все еще ища эмоции, которых не было. — Влезла… — он осекся. И теперь понял. Понял все. Весь план Иштар. Всю ее многоходовку. Это было умно. Но бессмысленно. — Туше, Иштар, — он чуть поклонился. — Я не могу отпустить тебя, ты это знаешь.

— Знаю…

— Я предлагаю тебе не союз. Я хочу, чтобы ты была моим соратником. Будь рядом, когда я построю новый мир.

— Или умри в попытке помешать?

Теперь пришла очередь усмехаться ей. И эта усмешка. Эта первая эмоция была болезненным отражением самого Мальбонте.

— Да.

Она поднялась с кресла. Он — следом. Она подошла. Встала рядом. Так близко, как никто до нее.

Иштар взяла его руку — не с силой, а с тишиной. Подвела к своей шее.

— Тогда ты знаешь, что должен сделать.

Они смотрели друг на друга, как две стороны одного зеркала.

— Бонт…

Он не ответил.

Огонь трещал между ними.

А потом — лишь тишина.

И выбор.