Клуб Романтики: Секрет Небес: Реквием. Superessio

Снег валил без остановки — тяжелыми, хлесткими хлопьями, что впивались в кожу, как крохотные иглы, пробирая до костей, будто сама Сибирь злилась на них за то, что те осмелились пройти её тайные тропы. Пять квадроциклов, едва различимые во тьме, двигались гуськом вдоль могучей реки, чьи воды, несмотря на лютый мороз, не застывали полностью. Лишь ледяная корка с хрупким блеском покрывала её гладь, словно иллюзия покоя, готовая треснуть в любой момент. Рев моторов заглушал вой ветра, но не мысли, не страх, не напряжение, которое витало между бойцами, как электричество перед бурей.

Лэйн сжала руль так, словно тот был единственным, что удерживало её в этом мире. Холод сковывал пальцы, мышцы сводило от усталости, глаза слезились от встречного ветра и снега, но она продолжала смотреть вперёд, через всё это молочное безумие — на спину квадроцикла, где сидели Анна и Дмитрий. Её подбородок дрожал, но не от холода. Это был страх. Страх не перед отродьями, не перед смертью, нет — а перед правдой, которая ждала её в Роткове. Её личный приговор. Рация трещала и шипела, но и в этом шуме она ловила знакомый голос. Голос, от которого раньше сердце било быстрее. А теперь оно просто замирало — в ожидании, что он скажет. Обвинит? Спасёт? Уйдёт навсегда?

Сзади нее на квадроцикле сидел Грег — бессознательный, вероятно спящий. Лэйн подменила его, когда он едва держался на ногах, и сейчас везла его, как груз, как ответственность, которая с каждой минутой давила на грудь сильнее. Девушка не хотела брать его с собой. Не потому что боялась — а потому что знала. Что ведёт их всех на смерть. И это знание, ядовитое, липкое, несло в себе ту самую ложь, с которой она уже давно жила. Она врала всем, даже смотря в глаза Дмитрию, зная, что он читает её как открытую книгу, но молчит. Молчит потому что любит, потому что не может сломать её силой, не может заставить признаться, как бы сильно ни хотел. Потому что рядом с ней он не генерал. Он просто человек, у которого забрали выбор.

Рация ожила:

— Каин, приём. Что видно?

— Ничего. Отбой.

— Принял. Ян?

— Ничего нового, кроме волков. Видимо, решили прийти за своим вожаком. — фыркнул Ян.

— Тогда надо разбудить Грега. — отозвался Ноа.

— Лэйн? — прозвучал хриплый голос Дмитрия, почти нежный, почти человеческий.

Она уже потянулась к кнопке рации, чтобы ответить, когда тень — сгусток тьмы, словно сама злоба леса обрела форму — с диким рыком вылетела из чащи. Существо было не похоже ни на одно известное отродье. Оно ударилось в бок квадроцикла с такой силой, что тот с Лэйн и Грегом отлетел в сторону, пробив лёд, как нож — плёнку. Вода встретила их холодом, как гроб с ледяными стенами. Всё вокруг стало темным, звуки замерли. Лэйн пыталась вырваться, боролась, хваталась за Грега, за воздух, которого уже не было. Но тело предало. Слишком много боли, слишком мало надежды. Она уходила на дно.

А на поверхности, лишь мгновением позже, Дмитрий резко дёрнул руль, квадроцикл занесло, но он не остановился. Он знал. Сердце рванулось к ней, словно в тот самый миг вырвали его из груди, сдавили и бросили в ту же воду, где сейчас исчезала Лэйн. Он хотел броситься следом. Богом клянусь, хотел. Но не мог. Потому что был не просто Дмитрий. Он был генерал. И каждый приказ, каждое решение — убивало его изнутри. Он сжал руль до боли в костяшках и сухо, почти безжизненно произнёс:

— Продолжаем движение.

Анна обернулась, глаза её были полны ужаса:

— Разве мы не должны помочь?!

Каин не колебался:

— Из леса, в пятидесяти метрах на вас движутся отродья. Переживайте за свои шкуры. Уверен, они справятся.

Дмитрий не отвечал. Он смотрел вперёд, но видел её — Лэйн. Видел, как она тонет. Как молчит. Как уходит. И не делает ничего. Потому что если он повернёт обратно, погибнут все. Но внутри что-то уже умерло. Что-то, что было живым только рядом с ней. Он чувствовал, как холод заползает под кожу, как трещит что-то в груди, но он не издал ни звука. Только ехал. Прямо. Сквозь снег. Сквозь предательство, которое теперь носил не только на ней — но и на себе.

Генерал видел, как лёд разлетается под ударами их квадроцикла, как вода поглощает её — с Грегом, с тайнами, с болью, с ложью, с проклятой книгой. Он слышал этот треск не ушами — душой. И знал, что она уже не рядом. Знал, что потерял её. Но не потому, что не спас. А потому что никогда по-настоящему не имел.

— Сможешь ли ты вернуться? — голос в голове звучал глухо, как будто спрашивал не его, а мертвецов в снегу. Генерал не имеет права на слабость. Один неверный шаг, одно решение — и погибнут все. Каин, Анна, Ян, Ноа… И всё же… Почему тогда в груди так пусто, будто это не вода унесла Лэйн, а что-то вырвало из его сердца кусок? Почему всё внутри кричит, рвётся, как будто он не на поле боя, а стоит на краю чего-то личного, страшного, непоправимого?

Он ведь знал, что она — волк-одиночка. Её нельзя было приручить. Она не просила тепла, не тянулась к прикосновению. Она только смотрела в огонь и читала — вечно читала, будто искала в этих страницах не смысл, а себя. Иногда Дмитрий ловил её взгляд и не узнавал его. В нём не было девушки, которая смеялась, когда он молчал. Не было той, что спала на его плече после тяжелого боя. Была только чужая, глубокая, бездонная Лэйн — та, которая уже тогда была где-то далеко, не с ним. Не с ними.

Он знал, что книга важнее. Что, если встанет выбор, она выберет её. Без колебаний. Без слёз. Без сожалений. Как выбирает оружие перед боем. Как жертва выбирает смерть. Он знал это и всё равно оставался рядом. Потому что только рядом с ней он терял броню. Становился не генералом, а мужчиной. Слепым, податливым, почти мягким — как пластилин. А она лепила из него всё, что хотела. И выбрасывала. Но он возвращался. Всегда. Потому что не мог иначе.

А теперь… теперь он не знал — хватит ли сил вернуться. Не физически — душой. Хватит ли в нём мужества снова стать уязвимым. Хватит ли времени.

Сон рассыпался, как дым, и холодный воздух ударил в лёгкие. Лэйн открыла глаза — не сразу, медленно, тяжело, будто сквозь воду. Комната была тусклой, стены обшарпаны, лампа моргала и трещала, пахло железом, спиртом, чем-то ржавым. Она хотела выговориться — не получилось. Горло отказывалось подчиняться, и лишь хрип, почти животный, вырвался из груди. Девушка закашлялась, тело дрожало. Руки не держали, ноги подогнулись — она рухнула на койку, будто вся сила, что вела её по снегу, осталась под толщей реки.

Секунда. Вечность. Вспышка.

Книга.

Где она?

Сознание включилось как щелчок затвора. Лэйн резко поднялась, чуть не опрокинувся. Паника обрушилась волной. Где? Где она?! Глаза метались по углам, пальцы вцепились в тонкое одеяло, словно могли вытащить из-под него своё спасение. Ничто не имело значения. Ни комната. Ни место. Ни то, как она сюда попала. Ни Грег. Ни Дмитрий.

Ни любовь.

Ни вина.

Ни страх.

Только книга.

Та, что вела её с совершеннолетия. Та, что шептала ей, когда никто не слушал. Та, в которой был её ответ, её судьба, её правда.

Она не могла её потерять. Не могла.

Но в этот момент, в это мгновение — именно этим Лэйн и предала всё. И всех.

Даже его.

Особенно его.

Где-то в темноте она знала, чувствовала, что Дмитрий не спасёт её. Что он не бросится следом, не вытащит за волосы из воды, не закричит от боли. Он будет жить дальше. Потому что генерал не любит так, как мужчина. И всё равно — сердце её кололо. Не потому, что он не пришёл. А потому что она его не ждала.

Девушка всегда знала: не сможет отказаться от книги. От знаний. От того, кем была прежде. И кем могла стать. Даже если на пути встанет он.

Но теперь... теперь было уже поздно.

Теперь книга не была ответом.

Теперь — это была цена.

Боль вспыхнула мгновенно — острая, раздирающая, нестерпимая. Лэйн дернулась, инстинктивно схватилась за плечо, и лишь тогда заметила — под одеждой, врастая прямо в плоть, зияла металлическая конструкция, напоминающая паука. Щупальца впились глубоко под кожу, и с каждым ее движением дергались, как будто оживали, реагировали. Красный датчик мигал, как сигнал тревоги, как отсчет времени, как проклятие. Она вцепилась в него, стиснув зубы, потянула — и сразу же из-под одного из щупалец хлынула кровь. Теплая, быстрая, такая живая, и всё же она была бессильна против холода, который накатывал изнутри.

Лэйн зажала плечо, сжала кулаки, выдохнула сквозь стиснутые зубы. Хотела закричать — но не смогла. Хотела вырваться, убежать, выбить двери, но в теле была пустота. Настолько всепоглощающая, глухая пустота, что ей впервые стало по-настоящему страшно. Это была не та пустота, в которую она смотрела, когда теряла Киру. Не та, что возникала между ней и Дмитрием, когда они молчали после споров. Это была иная бездна — внутренняя, черная, как чернила, как прошлое, как та книга.

В дверь постучали. Тихо, будто вежливо, будто в гостях, будто не держали ее в клетке. Вошел Грег. Он был другим. В руках поднос, на лице — молчание. Он приложил палец к губам, как заговорщик, как тот, кто знает, что за стенами слушают. Лэйн нахмурилась, попыталась что-то сказать, но он одним взглядом велел ей молчать, а затем — поесть. Подал еду. Непонятную, без запаха, без вкуса, как сама реальность.

— Не отравлено, — бросил Грег, сухо, почти раздраженно.

Лэйн дернулась. Что с ним? Где мягкость? Где привычная растерянность, где теплые шутки, где тот Грег, с которым она ночами сидела у костра, споря о добре и зле, который всегда защищал ее, даже когда она не просила? Его не было. Он исчез. Исчез так же, как исчезло всё.

Когда она потянулась к салфетке, увидела написанное от руки:

За нами вернутся, а сейчас просто живи. Задашь вопросы потом. Прости. Я не хотел.

Внутри всё оборвалось. Лэйн посмотрела на него, но он уже отводил взгляд. Салфетка исчезла, как доказательство предательства. Она хотела сказать хоть что-то, обвинить, ударить, закричать — но дверь открылась, и в комнату вошли трое.

Мужчины несли с собой запах перегара и агрессии, от женщины же тянуло химией, как от больницы, как от инструментов, которыми режут живое. Лэйн дернулась, закричала — или попыталась. Один из мужиков тут же схватил её за ноги, второй — за руки. Сила звериная, руки словно тиски. Девушка билась, пыталась сосредоточиться, воздействовать на них, но щупальца металлического паука на плече тут же ожили, вспыхнув болью, парализовав движение.

Она увидела, как женщина ломает ампулу — как будто ломает надежду. Медленно наполняет шприц. Рука дрожит, дыхание обрывается. Грег не вмешивается. Он просто стоит. Смотрит. Без слов. Без попытки остановить.

А потом — игла входит точно в устройство.

Жжение. Удар.

Лэйн обмякла. Всё. Всё стихло.

Последнее, что она услышала перед тем, как провалиться в темноту:

— Готово. Пойдем, Грег. Не жалеешь, что вернулся?

— Нет.

— Я рада. Очень рада. Но доверие надо завоевать.

— Понимаю.

— Это хорошо. Очень хорошо. Если заметишь следы твоего отряда — сразу сообщи.

И мир замер. Потому что предательство оказалось хуже боли. Хуже железа в теле.

Хуже книг. Хуже всего.

Она не отдала книгу. Не склонилась, не дрогнула, не отступила. Сжимала её до боли в костяшках, как будто в ней пульсировала вся её сущность, как будто, потеряв её, Лэйн бы исчезла — и, возможно, была права. Книга апокалипсиса, чертова реликвия, написанная кровью, болью, огнем и вечными проклятиями, стала ее дыханием. Она не позволила Донован дотронуться до неё. А та, в свою очередь, даже не рассердилась — лишь посмотрела на нее так, будто уже знала цену её упрямству.

Донован не кричала. Донован не ломала кости и не угрожала, как это делали прочие. Она плела свои сети в тени, незаметно, тонко, сквозь чужие руки, чужие поступки, чужие ошибки. Она не марала рук. Не пачкалась кровью. Она вершила судьбы, оставляя на пальцах лишь легкий запах стерильного спирта и чуть уловимый холод контроля.

И сейчас женщина не просто хотела книгу — она хотела показать, что даже бурю можно запереть в банку. Даже черта можно усыпить. Даже Лэйн можно приручить.

Она отдала мародерам свои ошейники — ту же технологию, которую изобрела, чтобы держать бессмертных в узде. Она заключила союз с падалью, которую до этого публично презирала. Оказалась умнее всех, и именно поэтому — страшнее всех. И никто не знал, что ей на самом деле нужно. Отряд должен был вернуться живым. Лэйн должна была вернуться живой. И книга — конечно, книга. Но кто поверит в милосердие, когда от милосердия в её глазах не осталось ни тени?

Бурю невозможно остановить. Её можно лишь пережить. Или погасить.

И они попытались — вливали в тело Лэйн коктейли из препаратов, пытаясь задавить то, чего не понимали. Им казалось, что наркотики сломают её волю, искалечат её разум, усыпят то, что бушует под кожей. Но даже у ада вырабатывается иммунитет. Даже у дьявольского нутра есть привычка — и, следовательно, сопротивление.

И буря, которая пока только шептала в темноте, готовилась взорваться.

Лэйн усмехнулась — коротко, глухо, почти беззвучно. Дверь за ней закрылась, и в углу комнаты, где не было света, зашептало что-то чужое. Что-то, что жилo в ней давно.

И даже Грег этого не знал. Он не знал, что держит на поводке не человека — не девушку — а бурю, если не хуже.

Он лишь чувствовал. Где-то под ребрами, в самых уязвимых тканях совести. Он не предавал. Нет. Даже когда закрывал двери за собой, даже когда подавал ей еду с каменным лицом, даже когда молчал, он всё равно оставлял следы. Маленькие. Едва различимые. Знаки. Метки. Паутина. И хотя Донован могла не заметить — Дмитрий заметит. Он заметит всё.

Грег не знал, кто первым наткнется на знак. Кто поймет, что его ведут, как по следу крови. Но он верил. Парень знал, что должен. Потому что второй генерал — это не второстепенная фигура. Это тот, кто остается, когда первый уходит.

Он не думал о наградах, не мечтал о командовании. Он не рвался к власти. Он просто делал. Потому что на месте Дмитрия, в ту ночь, он бы бросился в воду. И, возможно, погиб. И, возможно, забрал бы с собой отряд. И Грег знал: он не генерал. Не воин. Он — сердце. И сейчас это сердце билось только ради одного: вернуть её.

Он шёл, держа в себе холод, плетя нить, как паук, надеясь, что она выдержит. Потому что если Лэйн падёт, если буря всё же прорвётся, он не сможет остаться прежним.

И, может быть, тогда будет уже поздно.

Лязг цепей отдавался эхом в багровой тишине, как бой часов в мире, где время давно остановилось. Пальцы Лэйн были окоченевшими, кожа на запястьях содрана и кровоточила, цепи вгрызались в плоть так глубоко, что каждый вдох отзывался резкой, тупой болью. Она висела — между жизнью и смертью, между решением и отречением, между человеком и тем, что давно проснулось внутри неё. Глаза медленно открылись, и её снова встретила красная пустота — не кровь, нет. Что-то хуже. Это было как нутро самой вселенной, горькое, опалённое, гнилое, наполненное шепотом мертвых, которые жили в ней.

Девушка чувствовала, как тело вот-вот сдастся, как внутри закипает страх. Но хуже страха — ожидание. Надежда. Глупая, детская, живучая. Что он придёт. Дмитрий. Что он нарушит приказы, бросит отряд, спасёт. Но спасение — это иллюзия.

Именно тогда из темноты за её спиной появился он. Каин. В этой реальности — ангел. Но не спасения. Нет. Он был карающей тенью, огнём, от которого не было искупления. В его ледяных глазах отражалась суть Лэйн — обнажённая, беспощадная, испорченная. Белые волосы были взъерошены, лицо его казалось высеченным из мрамора, холодного, безупречного, не знающего жалости. Только губы его двигались, и с них капало ядом.

— Просто отрави их, — прошептал он с шелестом, будто змей скользнул по уху. — Как ты сделала это с Яном. Одна капля крови, Лэйн. Всего одна. И все — отродья. Все — твои. И ты свободна.

Лэйн судорожно сглотнула. Рот пересох, губы потрескались, голос вырвался хрипом:

— Это соблазн. Это… не моё.

— Нет, это именно твоё. Это — ты, — тихо, почти ласково продолжал он. — Ты думаешь, что ты выше этого? Что ты лучше меня? Или ждёшь, пока Дмитрий, твой герой, твой живой мираж, пронзит эту тьму и вытащит тебя на руках, как в тех снах, которыми ты себя кормишь по ночам? Глупая. Он не придёт. Он не может. У него — долг. А ты… лишь слабость.

Она зажмурилась, прикусила губу до крови, чтобы не слушать, но Каин не замолкал. Он знал, куда бить.

— Ты думала, он полюбил тебя? За что? За ложь? За ту правду, что ты прятала за полуулыбками и умолчаниями? Ты лепила из него то, что тебе хотелось. Он был пластилином в твоих пальцах. И знаешь, что ужаснее? Он позволял. Потому что любил. А ты? Ты лгала, снова и снова. И ты знала, что он верит. Ты видела, что он ждёт правды. И всё равно молчала. Ты уничтожала его изнутри.

— Заткнись… — прошептала Лэйн, но голос дрожал, как ржавое лезвие в ране.

Каин склонился ближе, тень от его лица закрыла полмира.

— Ты мерзкая, Лэйн. Тебе нельзя верить. Ты — буря, ты — зараза, ты — яд, ты — чума. Всё, к чему ты прикасаешься, гибнет. А Дмитрий?.. Он будет следующим. И ты знаешь это. И всё равно хочешь, чтобы он пришёл. Потому что внутри ты не ангел. Ты — демон. Предвестник апокалипсиса, дитя мрака, в котором не осталось ни капли человечности. Даже исповедь не очистит тебя. Даже любовь его не спасёт. Он — твоя последняя жертва. И, быть может, ты уже продала его, просто не осознала этого. Разве не прекрасная правда?

Слёзы сами скатились по щекам Лэйн. Она не плакала от боли — боль давно стала привычной. Она плакала от слова, от истины, которая застряла где-то между сердцем и рвущимися лёгкими. Ей не за что было оправдываться. Потому что всё, что он сказал… где-то, глубоко — было правдой. Или стало правдой. И теперь она не знала, сможет ли выбраться из этой тьмы, даже если кто-то придёт. Даже если он придёт.

Дмитрий сидел у камина, глядя, как языки пламени вырываются вверх, будто кто-то снизу подбрасывал их из самой преисподней. Фляга в его руке была ледяной, настолько, что пальцы начали неметь, но он не обращал внимания — терпел, как всегда. Холод, боль, одиночество — старые друзья. Те, что не предают. Снаружи воем гудел ветер, пронзая стены, будто хотел ворваться внутрь, сорвать крышу, разнести всё к чертям, как это делала она. Лэйн.

Он откинулся на спинку кресла, стиснул зубы и закрыл глаза. Её голос был уже не голосом — эхом. Памятью. Порезом, который не заживает.

Он вспоминал, как она тогда, в первый вечер, украдкой стащила у него документы. Подавилась от смеха, когда он, злющий, гонялся за ней по периметру с лицом, словно у него кто-то харкнул в кофе.

— Ты у меня сдохнешь на картошке, — рявкнул он тогда.

— У меня аллергия на труд, — ответила она и подмигнула.

Он не ударил. Он тогда вообще не понял — ударила ли она по нему или спасла.

Вспомнил, как она засыпала рядом, на его плечах, укутавшись в чужой плащ, как будто весь мир был не важен — только её книга. Только её ад под кожей.

Но не только она жила в его голове. Отряд. Эта грёбаная семейка идиотов, которых он проклинал вслух и защищал с пулемётом в руках.

В другом углу поместья, когда-то, в те редкие мирные ночи, они все собирались в старой лаборатории, из которой Ноа упрямо делал бар. С ящиками вместо табуреток, разбитым планшетом, который выдавал музыку из каких-то мрачных девяностых и у каждого — по бутылке чего-то подозрительного.

— Анна, хватит пялиться на Грега, будто он тебе зарплату недоплатил, — буркнул тогда Дмитрий, отхлёбывая из своей фляги.

— Да я просто думаю, чем его травануть, чтоб отдохнуть пару дней, — не моргнув, ответила Анна.

— Хлорку не трожь — на складе осталась последняя, — влез Лестер, разминая плечи.

— Господи, вы как дети, — застонал Ноа,— Устроили тут дурдом с матами, а я по душам хотел поговорить!

— Ты с утра по душам разговариваешь с собственным отражением, не наглей, — сквозь смех кинул Каин.

— Тихо, стадо, — выдохнул Дмитрий, уже улыбаясь краем губ. — Если вы сегодня не убьёте друг друга, я вам пообещаю нормальный кофе утром. Без намёков на дизтопливо.

— А ты его сам варить будешь, генерал? — поддел Ян.

— Если я его сварю, ты с утра в сортир будешь добираться с топографической картой, понял?

Все засмеялись, даже Анна, даже мрачный Каин. Были моменты, когда они чувствовали себя людьми. Иногда. Между боями, смертью, болью, ложью.

Иногда.

Мужчина сделал глоток. Горло обожгло, но внутри было холодно. Потому что её не было. Потому что они спали, а он — нет. Потому что у него не было права спать. Не было права ждать. Не было права спасать ту, которая ушла. Но всё, что у него оставалось — это она. И её тень в каждой искре огня.

Он сжал флягу.

— Ты, живи. Иначе я тебя сам откапаю. Только чтоб прибить.

И снова сделал глоток.

Ветер выл.

А отряд — спал.

Дмитрий молча накинул пальто — плотное, с простроченными плечами, пахнущее гарью, оружейным маслом и горечью. Оно обволокло его, как броня, как щит, за которым он прятал всё: слабость, страх, вину. Ветер у входа в поместье Романова был хлестким, жёстким, он бил по лицу, как реальность, от которой уже давно хотелось отгородиться. Луна висела низко, её свет был холодным, металлическим, словно следил. Он шагнул за порог и не обернулся. Ноги сами понесли его в сторону леса, туда, где снег был нетронут, воздух плотный, а мысли — громче.

Мужчина шёл — не быстро, не целеустремлённо. Он плыл в этом воздухе, будто что-то тянуло его — неведомое, тяжёлое, как будто сама судьба дергала за невидимые нити. Лес встречал гулом и тишиной, той самой гробовой, что бывает только перед бурей. И с каждой минутой, с каждым шагом в нём начинал просыпаться тот Дмитрий, что не был генералом. Не носил броню. Не отдавал приказы. Не прятался за холодом. А был мужчиной. Тем, кто однажды позволил себе влюбиться. В нее.

Лэйн.

Имя скребло изнутри. Не потому что её не было рядом, а потому что он даже не попытался. Не шагнул следом. Не рванул в ту воду, не сбросил форму, не нарушил присягу. Он остался. И отряд остался. А она…

Его ботинок зацепил что-то. Бумажка. Тонкая, свернутая треугольником, едва удерживаемая ветром. Дмитрий опустился, поднял её. Пыль. След от сапога. Метка.

«11.11.»

Он замер. Глаза сузились. Это был Грег. Почерк узнавал бы даже в темноте, хоть в мокрой грязи. Ровный, упрямый. Но что значит дата? Послезавтра. Он резко выдохнул, будто получил удар в солнечное сплетение, но в этом выдохе было облегчение. Если он оставил подсказку — значит жив. Значит они живы.

— Живы… — прохрипел Дмитрий, не веря своему голосу. — Живы, суки.

И всё бы могло быть проще. Но не было. Потому что он не имел права. Ни на радость. Ни на прощение. Ни даже на взгляд в её сторону, когда всё это закончится. Потому что он не пошёл за ней. Оставил. Выбрал долг. Выбрал отряд. Он не кричал. Он не рвал на себе волосы. Но внутри бушевало. Как пламя. Как яд. Как стыд.

И тогда, в этой лунной тишине, в глубине леса, он вспомнил.

— Тебе так не достань любви, что сойдёт любая, Лэйн?

Так он сказал. Жёстко. Злобно. Как лезвием. Она засмеялась. Но в её смехе что-то дрогнуло. И он это видел. Глаза заблестели. И это были не искры радости. Это была соль. Боль. Разбитые куски надежды.

— Это не любовь, генерал. Это что-то другое… Но если мы прячем свои чувства за вуалью любви — да будет так.

Он тогда не ответил сразу. Только молчал. А потом — сказал. Глупо. Слишком честно.

— Под чувствами ты подразумеваешь книгу? Я веду отряд на смерть, даже не зная зачем. А ты не хочешь отвечать. Так скажи, что тебя держит здесь? Я? Или возможность добраться в Ротков безопасно?

Девушка тогда замолчала. Как будто не знала, что сказать. Как будто знала слишком много, чтобы сказать хоть что-то. А потом мужчина добавил — шепотом, почти сломанным:

— А меня здесь держишь ты. Хоть и отправляешь меня. Хоть рядом с тобой мои стены рушатся. Я стал псом, — засмеялся он тогда, горько, — стал псом и сам отдал тебе поводок.

И вот теперь, спустя всё это время, он шел по следам, которые плёл для него второй генерал. И чувствовал — нет, знал: всё повторится. Он снова окажется перед выбором. Отряд. Или она. Жизнь. Или чувство. Обязанность. Или правда.

Он рванул вперёд — не чувствуя пальцев, не ощущая холода. Он шёл. К ней. Потому что если есть шанс — хоть призрачный — он не упустит его. Больше не упустит. А если и станет псом снова — то пусть. Но только для неё.

Мужчина шагал вперёд, туда, где ночь казалась гуще, где лес сгущался до ощущения клаустрофобии, как будто сама земля пыталась его удержать, остановить, прошептать: «Не ходи». Но Дмитрий не слушал. Ветви хлестали по лицу, по щекам текли капли, то ли пота, то ли дождя, то ли слёз, которых он не признавал. Генерал шёл, ведомый чем-то более древним, чем долг. Более живым, чем приказ. Он шёл к ней.

И вдруг — взгляд зацепился. На дереве, под тонким слоем инея, едва различимый, вырезанный ножом — знак. Их старый знак. Такой, каким они помечали базу много лет назад, в первые месяцы создания отряда. Маленькая стилизованная фигура с крыльями и кинжалом, вписанная в круг. Это был Грег. Это он оставил метку. Это был путь.

И Дмитрий, не колеблясь, свернул. В этот момент он бросил всё: отряд, тыл, присягу. Бросил ради неё. Потому что где-то там творился ад.

База Ротков пылала, как сердце самой преисподней. Над её телами клубился воздух, горели остатки строений, кричали те, кто ещё мог, а в воздухе завывали отродья. Но это были не простые создания разлома — это были её. Отростки вылупились из тьмы, как дети из чрева зла, они танцевали, кружились, словно на карнавале смерти. И в самом центре стояла она — Лэйн.

Глаза её были безумны. Кровь — не своя — стекала по подбородку, капала на землю, горячая, липкая. Её движения были странно грациозны — руками она махала, как дирижёр, и твари повиновались. Девушка указывала — и они убивали. Направляла — и они пожирали. Потому что, как она думала — эти люди заслужили смерть. Все. Они — пешки. Она — проводник. Суд.

И тогда — он заговорил.

— Вернись, Лэйн… — властный голос, безликий, разом ставший знакомым. — Прошлое… Оно так близко. Приди. Узнай. Вспомни. — Словно дьявол убаюкивал дитя, голос стал мягче, теплее. — Вспомни, кто ты на самом деле…

Девушка пошатнулась. Сжала в руках книгу. Та обожгла ладони, как будто была раскалённой. Шаг. Потом ещё. Она двигалась к красной дымке, к самому краю разлома, в котором исчезали ангелы. Краем глаза она видела, как пепел поглощает остатки базы, как даже Мочили — ангел войны — растворяется в багровом мареве.

— ЛЭЙН! — крик. Один, чёткий.

Грег. Он сражался, отбивался от отродья, весь в крови и грязи. И в этом голосе было всё: страх, мольба, надежда.

Девушка обернулась. Засмеялась. Громко, глухо. Смех вырвался из её груди, как хрип у умирающего. Но в глазах дрожала слеза. Она подняла руку:

— Защищай.

И отродье подчинилось. Одно из самых крупных — вывернулось, загородило Грега собой, защищая от других. Лэйн провела рукой по книге. Мозг пульсировал. Словно в нём завелись миллионы насекомых, тело ломило, пальцы дрожали. Но она шла. Как кукла. Как зомби. Как не она.

И вот она — у самого края. Красная дымка тянет. Ласково. Как дом. Как детство. Как правда. Она протягивает руку — и тут же одергивает. Боль. Огонь. Вспышка.

Воспоминание.

Теперь не она в цепях. А он. Дмитрий. Висит, с опущенной головой, сквозь разодранную рубашку стекает кровь. Она сама — заковывает его. Медленно. С наслаждением. Запястья. Щиколотки. Затягивает цепи. Хрустит металл. Он не сопротивляется. Лишь смотрит. И взгляд этот — прожигает насквозь. Не упрёк. Не боль. Что-то большее. Что-то, чего она не хотела видеть. И вдруг — она видит.

Всё, что было до этого, — иллюзия. Её любовь — это была вуаль. Ложь. За ней — скрывалась злоба, месть, горечь. Она использовала его. Манипулировала им. Потому что верила: он должен. Потому что винила: он испортил ей жизнь. Потому что удобно было любить того, кого можно потом ненавидеть. Кто будет рядом, даже когда его бьют. Даже когда его унижают. Даже когда он в цепях.

Но потеряв — она поняла.

Он не должен был. Он не обязан. Он выбрал.

Любовь — это не право. Это дар.

Лэйн дрогнула. Задышала часто. Пошатнулась — и упала на колени. Перед ним. Перед этим образом. И заплакала. Настоящими, рваными слезами, от которых сотрясалось тело. Плечи поднимались и опускались, словно её била лихорадка. Сердце не стучало — оно кричало.

— Прости… Прости… Я не знала… Я… — голос срывался, хрипел, но Дмитрий не отвечал. Он был лишь проекцией. Но она знала, он услышит. Должен. Она говорила это ему. Ему — по-настоящему.

В ней проснулось то, чего не было раньше.

Любовь. Та, что не хочет, не требует, не разрушает. Та, что молчит и всё прощает.

Та, что осталась — даже когда она сама исчезла.

И тогда впервые за всё это время Лэйн перестала быть дирижёром боли. Перестала быть куклой. Стала собой. Сломанной. Разбитой. Но — живой.

Мир вокруг гудел, как дуло пушки перед выстрелом. Красная дымка закручивалась в спирали, разлом пел песню, от которой сворачивалась душа. И когда Лэйн, стоя на краю, вся изломанная, в слезах, казалась готовой сделать последний шаг — в небытие, в память, в исчезновение — вдруг резкий удар пронёсся по затылку. Мир перевернулся. Красное пламя исчезло, как будто его сдуло чьим-то дыханием.

Глаза Лэйн распахнулись.

Пыль. Запах кожи. Жёсткая рука на плече. И глаза. Эти глаза, в которых жила вся грёбаная буря, весь Север, весь приказ и вся любовь, которую он никогда не произнёс вслух.

Дмитрий.

— Ты, дура… — прохрипел он, злой, будто прошёл сквозь ад — и прошёл. Но голос дрожал. Не от ярости. От того, что он её нашёл. Что она была здесь. Что она была жива.

Лэйн, обессиленная, будто вся пропитанная пеплом и болью, инстинктивно хотела оттолкнуть его. Но не смогла. Руки дрожали, грудь сжалась. И вместо отталкивания — она обняла его. Сжала так, будто могла раствориться в нём, будто он был единственным якорем в этом мире, где всё рухнуло. И он не отпрянул.

Наоборот. Остолбенел. А потом — обнял её. Жёстко. До боли в рёбрах. До отчаяния. До забвения.

Его губы чуть коснулись её губ — не требовательно, не сгоряча, а как будто он искал подтверждение. Что она здесь. Что он — не галлюцинация. Что это правда.

— Я пришёл, — выдохнул он.

— Я знала, — прошептала она, и голос её дрогнул.

Он бросил отряд. Она — книгу. Все карты полетели со стола, все принципы — к чёрту. Впервые они позволили себе быть не героем и монстром. Не генералом и ведьмой. А просто — собой.

Они думали, что их чувство — ловушка. Ошибка. Болезнь. Что нельзя любить, когда кровь течёт по земле, когда каждый выбор — между смертью и смертью.

Но оказалось — можно.

Можно пройти сквозь всё и понять, что любовь — не безвыходность.

А выход.

И выбор.

Они стояли посреди ада, среди остатков разрушенной базы, вокруг — пепел, дым, крики, плач. А между ними — была тишина. Живая. Настоящая. Упрямая. Та, которая говорит больше тысячи слов.

Теперь они знали.

Что не всё ещё потеряно.

Что всё только начинается.

И что, если сгореть — то вместе.