Клуб Романтики: Секрет Небес: Реквием. Traitors

Дмитрий сидел, будто вырезанный из мрамора, недвижимый, мрачный, застыл в кресле, как скульптура, что потеряла смысл бытия. Лицо мёртвое, выжженное тревогой, усталостью и чем-то ещё — тёмным, липким, безымянным. Его взгляд был устремлён в одну точку, в темнеющий угол комнаты, где давно не было ни света, ни жизни, ни надежды. Рядом стояла лампа, тусклая, мигающая, как будто и она готова сдаться — ещё немного, и погаснет. И в этот момент, когда мир вокруг будто застыл, нарушив все законы времени, раздался голос. Женский. Знакомый. Такой живой, наполненный искренним облегчением и тихой тревогой.

— Дмитрий?

Он не шелохнулся. Ни звука, ни дыхания, ни движения. Только пальцы, едва заметно дрогнувшие, будто от призрачного ветра или чужой боли, которую не выразить словами. Лэйн стояла на пороге. Уставшая, чумазая, волосы спутаны, лицо покрыто тонкой пылью и холодным потом — последствия долгого, мучительного задания. Она мечтала об этой минуте, когда вернётся и, наконец, всё станет на свои места: услышит, как Ян что-то бубнит под нос, жалуясь на холодный кофе; увидит, как Павел улыбается, шутя про её неидеально уложенные волосы; почувствует, как Дмитрий бросит на неё свой привычный, тяжёлый, но тёплый взгляд. Но ничего этого не случилось. Только глухая тишина. И Дмитрий. Один. Молчаливый. Сломанный.

— Где Ян? Где Павел?.. — выдохнула она, но голос предательски дрогнул, будто бы сама истина отказывалась быть произнесённой.

Ответа не было. Ни взгляда, ни жеста, ни объяснений. Пустота. И в этой тишине сердце Лэйн застучало громче, чем любой выстрел. Она схватила рацию, сжав её, будто пыталась вдавить в неё душу.

— Приём. Приём. Ребята? Корпус 16, Ян? Павел? Ответьте! Это Лэйн. Я на базе. Повторяю — я на базе!

Рация молчала. Только фоновые шорохи, хриплый треск и... ничего. Ни глупой шутки Яна, ни спокойного голоса Павла, ни даже случайного помехового сигнала. Мир будто умер, и никто не поставил её в известность. Она смотрела на Дмитрия, вжимала ногти в ладони, и с каждой секундой лицо её менялось. Испуг перетекал в непонимание. Непонимание — в ярость. Ярость — в боль. Невыносимую, сжимающую горло, сворачивающую внутренности, заставляющую дышать, будто глотаешь лёд.

— Ты... Ты знал? — прошипела она, голос больше не дрожал. Он был резким, острым, как стекло. — Ты отправил меня туда, знал, что они… что что-то случится. И даже не соизволил...

Она замолчала, не в силах закончить. Глаза налились влагой, но слёзы не текли. Она не позволяла себе этого. Пока нет. Пока не выяснит всё. Пока не получит ответ.

Шумно открыв шкаф, она стала собирать снаряжение — бронежилет, оружие, запасные обоймы. Всё происходило быстро, машинально, как будто это единственный способ сохранить разум. Каждое движение — как крик о помощи, как желание убежать от реальности, спрятаться за винтовкой, в холоде стали, в привычной тактике боя. Подойдя к нему, она склонилась, чтобы он услышал её как можно ближе, как можно острее.

— Адрес, — прошептала она.

— Нет, — ответил он. Почти неслышно. Как будто сдался.

— Адрес, Ллойд, чёрт бы тебя побрал!

— Я сказал — НЕТ! — взорвался он, вскочив, и в этом крике было всё: ярость, вина, боль, истерика, которую он не мог позволить себе месяцами. — Ты не понимаешь, Лэйн! Не смей меня обвинять! Не ты… — он захлебнулся. Сделал шаг назад. — Я не предатель. Я просто… поздно пришёл.

— Ты никогда не был нам другом! — закричала она в ответ, срываясь, выстреливая словами, как пулями. — Ты всегда смотрел на нас сверху вниз, вечно сомневался, вечно держал дистанцию. Ты считал нас слабыми! Ты всегда ждал, когда мы облажаемся. И теперь — ты один остался, конечно! Конечно! Как удобно!

Он ударил кулаком по столу, и тот застонал, треснув по краю.

— Я спас тебе жизнь, Лэйн. Много раз. Но, видимо, зря.

Слёзы потекли. Уже не по лицу, а где-то внутри, в груди, где рвало ребра изнутри. Она не ответила. Только шагнула к двери, открыла её с яростью, словно разрывая ткань комнаты пополам, и выскочила наружу, захлопнув за собой всё — дверь, воздух, остатки доверия.

Холод обрушился сразу. Снег завывал между бетонных строений, ветер бил по лицу, будто хотел отшлёпать за наивность. Рация трещала в ладони, посылая шипящий, глухой шёпот. Её губы дрожали. Она подняла голову вверх. Луна. Треснувшая, как её сердце. Полумесяц висел в небе, как проклятие. Как память. Как след от чужих душ, оставшихся в бою.

Лэйн сжала в руке военный жетон, тонкий, холодный, с вдавленными буквами.

Ян. Павел. Они были её семьёй, её домом, её стенами. А теперь — пепел на ветру.

— Простите… — выдохнула она, стоя под луной, и по её щекам покатились слёзы, тёплые, человеческие. — Простите меня за то, что вас не было рядом, когда я вернулась. Простите, что жива.

И в эту минуту весь мир замолчал. Ветер стих. Снег затаился. Даже рация прекратила шипеть. Только луна светила, немая, равнодушная. И сердце Лэйн, разбитое, больше никогда не будет прежним.

***

Рация щёлкнула в пальцах, как будто ожила от её прикосновения. Звонкий, резкий треск пробежал по частоте, эхом разнесся по пустому коридору. Лэйн вдавила кнопку вызова с такой силой, будто хотела вдавить в металл весь свой страх, гнев и боль.

— Это Лэйн. Подтвердите координаты последней миссии группы «Альфа-16». Повторяю: мне нужны координаты выхода. Срочно.

— Лэйн… — колеблющийся голос дежурного в эфире, полный замешательства. — У тебя нет допуска. Это было засекреченное…

— Координаты, чёрт возьми! — закричала она в микрофон, срываясь. — Я не прошу. Я требую!

Молчание. А затем холодный голос:

— Точка сброса: сектор D-9. Пещерный туннель. Восточное направление. Там никого нет, Лэйн. Они мертвы. Уходи с базы.

Но она уже не слушала. Рация вылетела из руки и ударилась об стену. Раздался резкий треск. В этот момент всё в ней оборвалось. Без пафоса, без слова «надежда» — просто выключилось, как лампа в пустой комнате.

Девушка вбежала в ангар, завела квадроцикл, будто делала это всю жизнь. Двигатель рявкнул, фары пронзили темноту, будто выпустили во тьму последний крик. Руки дрожали, сердце бешено колотилось, ветер бил по лицу, не разбирая, где слёзы, где снег, где кровь, оставшаяся на губах от прикушенной ярости.

В ушах звенело. Где-то вдалеке, за полосой видимости, шептали отродья. Их хриплый визг рвал небо, вонзался в кости. Они были рядом. Они всегда рядом, когда умирает надежда. Лэйн сжимала руль, как будто от этого зависела её жизнь. А может, зависела. На поворотах её швыряло из стороны в сторону, глаза слезились, лицо пекло от снега и мороза.

Её жетон висел у груди. Тяжёлый, будто его тело. Тёплый, будто воспоминания. Горящий, будто костёр, в который скидывают всё, что любили. Она стискивала его сквозь перчатку, будто молитву. Она считала до десяти. Снова. И снова. И снова. Но дыхание сбивалось, грудь сдавливало, а мысли всё равно крутились в бешеном круге: может, Ян выжил... может, Дмитрий ошибся... может, я ещё могу их вернуть...

Она добралась. Гул мотора стих. Всё стихло. Только ветер. Только снег. Только темнота. Перед ней зиял огромный туннель — глухой, мёртвый, будто сама преисподняя раскрыла пасть. Снег был усыпан гильзами, сломанными патронами, рваными лоскутами ткани. Кровь. Даже в этой тьме она блестела. Красная. Живая. Как напоминание, что боль здесь всё ещё дышит.

Дрожащими пальцами надела фонарик на винтовку. Свет вырвался вперёд, прорезая мрак. Она шагнула. Один раз. Второй. Колени подгибались, руки не слушались. Воздух был густой, будто металл. Она закашлялась, с трудом сдерживая тошноту — запах гнили, пороха и… мертвечины скрутил лёгкие в комок. И вдруг — трупы.

Куча тел. Не людей — отродий. Изломанные конечности, перекрученные шеи, разбитые челюсти. Она смотрела на них, не моргая. Сердце било в висках, как выстрелы. Фонарь дрожал в руках. И тут…

На полу — серебристый отблеск. Жетон. Изуродованный, обожжённый, но всё ещё читалось: ПАВЕЛ. Всё внутри Лэйн остановилось.

— Павел… — голос выдохнулся, как дым. — Нет… нет! — уже крик, но в нём больше ужаса, чем отчаяния.

Девушка сделала шаг — и в этот момент из тени вышел Он. Не Павел. И не отродье. Нечто между. Его тело — изломано, изуродовано, когти вместо пальцев, кожа серая, треснувшая, но глаза... Глаза были Павла. Узнаваемые. Живые. В них что-то ещё оставалось. Что-то человеческое.

Он не нападал. Он стоял. Дышал. Смотрел.

— Павел? — прошептала она, протягивая руку. — Это я… Лэйн. Ты помнишь?

И в этот миг он вздрогнул. Сделал шаг вперёд. Протянул к ней руку. Он хотел… помощи. Вернуться. Она клялась себе, что это — возможно. Она должна была попытаться.

— Помоги… — раздалось из его расколотого горла, полузвериного, полулюдского. Голос, будто из-под земли, будто его вырвали из тьмы.

Лэйн шагнула к нему, не боясь, уже не чувствуя холода, только слёзы катились по щекам. Она собиралась прикоснуться — и вдруг выстрел.

Тело монстра дёрнулось, отброшенное вспышкой огня, и рухнуло, глухо, как мешок костей. Он был мёртв. По-настоящему. Навсегда.

И за своим телом она увидела… Дмитрия.

Он стоял, не с оружием — с пустыми глазами. Глаза, в которых больше не было ничего. Ни человека. Ни бойца. Ни командира.

— Зачем?! — закричала она, сжимая жетон, как последний осколок жизни. — Мы могли его спасти! Ты убил его! Убил, как убиваешь всё, что касается тебя!

Но Дмитрий не ответил. Он не шелохнулся. Он просто смотрел, как она бросается к трупу, хватает его, обнимает то, что осталось от её друга, прижимает к себе его склизкое, полураспадающееся тело, шепчет бессвязные слова, и слёзы льются, обжигая щеки, падая на мёртвую плоть.

И в этот момент Дмитрий понял, что потерял не только Павла. Не только Яна. Он потерял Лэйн. Её голос. Её веру. Её сердце.

А вместе с этим — себя.

***

— Лэйн, нам надо идти… — голос Дмитрия звучал приглушённо, как будто и сам не верил в то, что говорил. Он медленно протянул руку, едва касаясь её плеча, словно боялся обжечься об её гнев, её боль, её ледяную ярость, что сейчас пульсировала в каждой клетке тела. Но Лэйн резко дёрнулась, отшатнулась, глаза горели, как угли в мёрзлой тьме. Она выдернула из кобуры пистолет и направила его на него — без колебаний, без вопросов, без страха.

— Не подходи! — голос срывался, ломался, будто в нём было сразу тысяча душ, вопящих от боли. Пальцы сжимали курок, и рука не дрожала — нет, не от страха. От ярости. От предательства. От того, что человек перед ней был тем, кому она доверяла, за кем шла в бой, с кем делила последние пайки, последние надежды. А теперь он стоял перед ней — и в её глазах стал чудовищем. Точно так же, как он наставил оружие на Павла, хладнокровно, не дрогнув. Только тогда это было «по долгу». Это была «необходимость». А сейчас — месть. За брата. За друга. За всё, что сгорело в этом проклятом туннеле.

Дмитрий не отступил. Он смотрел на неё и видел, как разлетается на куски всё, что они с ней выстраивали — уважение, веру, связь. Мужчина видел, как её глаза стекленеют от слёз, от ненависти, от страха потерять последнего, кто был ей дорог. И он, сгорбившись внутренне, поднял ладони, как будто пытался защититься не от выстрела — от судьбы.

— Лэйн… — прошептал он, хрипло, как молитву. — Опусти пистолет. Прошу.

— Нет! — почти выкрикнула она, и в её голосе были и мольба, и истерика, и угроза. — Уходи! Не подходи! Ты убил его… ты убил их! А если Ян жив?! Если он сейчас в агонии, если ждёт?! А ты… ты уже решил! Уже приговорил!

Он выдохнул — выдох, словно пропитанный пеплом.

— Он не мог выжить, Лэйн…

— Поэтому ты бросил его?! — слова били, как пощёчины, и каждый удар отзывался эхом в голове Дмитрия. — Бросил его и Павла?! Ты — наш командир. Ты давал клятву. А в итоге ты предал. Первый. Как трус.

— Я должен был так поступить! — голос Дмитрия сорвался, резко, грубо, с болью. Он не хотел кричать. Но всё внутри него уже горело. Он держался — до последнего. Но в этот миг, когда она смотрела на него, будто он ничтожество… что-то внутри не выдержало.

Но прежде чем он смог сказать больше — что-то мелькнуло в его боковом зрении. Слабое движение, тень между плитами, нарушенное дыхание ночи. И он увидел его. Ян.

Живой.

Измождённый до костей, с разодранной щекой, с глазами, полными боли, в которых уже не было ни искры, ни жизни — только просьба. Молчать. Ян поднял палец ко рту, глаза впились в Дмитрия, и всё тело Ллойда сковал ужас. Ян дышал тяжело, прерывисто, и где-то в глубине туннеля Дмитрий увидел движение. Что-то огромное, мерзкое, рваное, как будто сама смерть хранила этот проход.

— Беги… генерал… спаси её… — еле слышно сорвалось с губ Яна.

Дмитрий замер. Сердце заколотилось, как бешеное. Он хотел двинуться, хотел шагнуть вперёд — к другу, к брату по крови, к тому, кто только что вытащил их с той стороны, пожертвовав собой. Но Ян уже отворачивался. Уже делал шаг в глубину, туда, откуда нет возврата. И Дмитрий понял — он не должен мешать.

И тут Лэйн, заметив его взгляд, дёрнулась. Она сорвалась с места, вбежала вглубь, будто её звали, как будто что-то тянуло её туда, где мерцал металлический блик — жетон Яна. Как будто часть души взывала к ней: «Он жив…»

— НЕТ! — рявкнул Дмитрий, бросаясь за ней. Он поймал её в прыжке, прижал к себе, поднял, как пушинку, несмотря на то, как она билась, царапалась, кричала, умоляла. Закинул её на плечо, рывком развернулся и побежал, сквозь жуткий холод, сквозь снег, сквозь стену криков в туннеле, а позади раздался рёв.

Ян закричал. Ровно один раз. Точно так же, как кричит человек, осознавший, что делает это в последний раз.

— Ты не виноват… — прошептали его губы, и Лэйн, словно почувствовав, обмякла.

А потом всё стихло. И осталась только темнота.

Темнота, в которой умирают герои.

Темнота, в которой командиры теряют не только людей, но и самих себя.

Темнота, в которой девушка, прижавшись лбом к плечу врага, которого ещё час назад готова была убить, сжимала в руках жетоны двух погибших — и пыталась дышать.

А где-то далеко, очень далеко, казалось, звучала колыбельная. Не для живых. Для тех, кто остался под камнем.

Для Яна.

Для Павла.

Для всех, кого не успели спасти.

***

Бронированный автобус рвался сквозь мёртвый снег, как пуля через кожу. В его стенах стояла вязкая, неподъёмная тишина — не та, что рождается от уюта, нет. Эта тишина была тяжёлой, как крик, не высказанный годами. На заднем ряду, в углу, спиной к окну сидела Лэйн, обернувшись в тёмную куртку с нашивкой «Криптограф. Первый ранг». Её пальцы были сцеплены на коленях, суставы белели от напряжения, глаза смотрели в стекло, но не видели зимнего пейзажа за окном. Она была где-то внутри, глубоко, в той части памяти, куда не ступают чужие.

Тело девушки покачивалось в такт движению автобуса, но внутри она стояла неподвижно — в той комнате, где когда-то была счастлива. Где ещё был Ян, где ещё Павел дурачился. Где мир, хоть и треснул, ещё держался на клее дружбы. Она вспомнила тот вечер — дежурство на складе, пустой ангар с разбитой грушей, из которой струился сухой песок. Они втроём стояли босиком на холодном полу, Лэйн скинула ботинки первой и шутливо сказала, что это — всё, что им светит от отпуска. Ян хмыкнул, Павел хлопнул её по плечу, и спустя минуту в центре ангара стоял таз с водой, в которой они грели ступни, а рация трещала как радио в придорожной закусочной.

— Ну, если закрыть глаза, — сказал тогда Павел, закинув руки за голову, — можно представить, что мы где-то на Мальдивах.

— Ага, — усмехнулся Ян, не открывая глаз, — а если в воду добавить сахара, то можно представить, что ты пьёшь «Секс на пляже».

Смех. Настоящий. Чистый. Такой, который сотрясает грудную клетку изнутри. Она тогда засмеялась громче всех, упала спиной на пол и сказала, что этот песок лучше любого пляжа. Они были живыми. Были рядом. Были семьёй. И теперь… теперь их нет. И не будет. Ни в этом автобусе. Ни в этом мире.

Дмитрий сидел чуть поодаль. Он не смотрел в окно — он смотрел на неё. Впервые за долгое время. Генерал. С медалями, с шевронами, с бесконечной усталостью под глазами. Всё это время он не осмеливался заговорить. Боялся даже вдохнуть слишком громко — потому что её молчание было страшнее любого крика. Потому что Лэйн больше не смотрела на него, как раньше. Она не верила. Не прощала. Не забывала.

Но сегодня, в этой тишине, в этом скрипе шин по обледенелому асфальту, в этой пустоте, что разъедала изнутри — он не выдержал.

— Тогда… — начал он тихо. Его голос был грубым, как будто он проглатывал гвозди. — В туннеле… я знал, что ты меня возненавидишь. Знал, что ты никогда не простишь.

Лэйн не пошевелилась. Ни одного движения. Только моргнула — медленно, устало.

— Но если бы я снова оказался там… — он сглотнул. — Я бы всё равно сделал это.

Пауза. Секунды в воздухе тянулись как проволока.

— Потому что я не мог потерять тебя, Лэйн. Ни тогда. Ни сейчас. — Он сжал кулаки, кровь отхлынула от пальцев. — И если бы пришлось — я бы снова выбрал тебя.

Тишина повисла, как дым от выстрела. Её дыхание стало чуть громче, чуть прерывистее. Но она не обернулась.

— Ты выбрал не меня, — сказала она наконец. Её голос был низким, ровным, без эмоций. — Ты выбрал быть один. Ты выбрал жить, чтобы помнить, что предал тех, кто тебе верил. И я тебе этого не прощу. Никогда.

Ллойд кивнул. Не в ответ. В пустоту. Принял. И в этом кивке — всё, что сгорело между ними. Всё, что не срастётся.

Они ехали молча, двое в пустом бронированном автобусе, у каждого — по две тени за спиной. Ян и Павел. Тени, что теперь будут с ними всегда.

***

Прошли недели. Может, месяцы. А может, вечность — с тех пор, как Лэйн в последний раз позволила себе смотреть на Дмитрия, не проклиная про себя всё, что было и чего уже никогда не будет. Новый отряд казался сшитым из лоскутов: разрозненные бойцы, опытные, но чужие. Грег — крепкий, с виду суровый, но внутри всё ещё живой, с болью в глазах, спрятанной за шутками. Ноа — сдержанный, почти бесшумный, тень, которая не задавала вопросов. Лестер — слишком молодой, слишком живой, слишком не прошедший через то, через что прошли они. И Лэйн. Та самая Лэйн, криптограф высшей категории, что теперь говорила через зубы, спала с винтовкой и писала отчёты так, будто это было единственным способом не умереть.

Они стояли на плацу новой базы, где бетон был серым, но не пропитан кровью, где стены ещё не слышали криков. Им выдали новое снаряжение, новые личные номера, новую миссию. Всё новое. Кроме одного. Кроме пустоты внутри.

Девушка смотрела на новых бойцов и знала — не будет отряда лучше. Не будет шума рации, как прибоя. Не будет босых ступней в песке от груши. Не будет Яна, что прикрывает ей спину, и Павла, что шутит, даже когда мир горит. Они — мёртвые братья её сердца — остались там, в тоннеле, в голосе, который шепчет: беги. Остались в жетонах, что теперь всегда при ней — как проклятие, как напоминание.

Она стояла у стены, в полутени, привычно проверяя координаты новой точки выхода, когда к ней подошёл он. Дмитрий. Всё тот же. Только старше. Лицо резче, взгляд — будто засыпан землёй. Новая форма, новые нашивки, но внутри он остался тем, кто тогда, в туннеле, сделал выбор. Генерал, да, теперь — официально. Но в глазах Лэйн он был просто предатель. До этого дня.

— Лэйн… — голос его был ниже, чем она запомнила. Сорванный. Будто он не говорил вслух долгое время. Она не повернулась.

— Что? — резко. Как лезвием. — Приказ? Новая миссия? Или ты хочешь, чтобы я опять осталась в тылу, пока ты убиваешь кого-то важного?

Дмитрий сжал челюсть. Его лицо дёрнулось. Он был готов к отторжению, но всё равно каждый её укол был как нож. Он подошёл ближе, не дотрагиваясь.

— Я не спал с тех пор. Ни одной ночи. Ни одной, Лэйн. — Он выдохнул. — Я всё прокручиваю. Павел. Ян. Ты. Всё прокручиваю. Всё. Я убил часть себя там, вместе с ними. Я… не знаю, как жить с этим.

Она стояла, глядя в точку. Сердце билось быстро, но лицо было каменным.

— Ты не должен был выбирать. Мы были командой. Мы были семьёй. И ты всё разрушил.

Дмитрий опустил голову. А потом поднял её, и на этот раз она увидела — впервые за всё время — не генерала. Не офицера. А мужчину. Сломленного. Настоящего.

— Прости. — он прошептал, как будто боялся, что слово само себя разрушит. — Не как солдат. Не как командир. Как человек. Я прошу тебя, прости. Не потому что хочу, чтобы стало легче. А потому что… больше не могу.

Она всё ещё смотрела прямо. Но плечи дрогнули. На глазах — слёзы. Те, что не вытекли в туннеле. Те, что она зажимала, когда держала в руках жетон Павла. Те, что молчали в груди, пока она ненавидела. Она медленно повернулась.

Мужчина стоял близко. И ей не нужно было больше слов. Ни оправданий, ни приказов. Только шаг — один, короткий, болезненный, как рана. Она ударила его кулаком в грудь. Один. Второй. Слёзы катились по щекам.

— Ты. Не. Имел. Права… — прошептала она, теряя голос, падая в его объятия, сама того не осознавая. И он обнял её. Осторожно. Как человека, которому больше не простят ещё одной ошибки.

И тогда случилось то, чего они боялись. Поцелуй. Не нежный. Не романтичный. А горький, как кровь. Слёзы стекали по губам, дыхание сбивалось. Это был поцелуй прощения, гнева, боли и любви. Такой, от которого внутри что-то взрывается и гаснет. Она царапала его спину, он сжимал её крепко, как будто боялся, что она исчезнет.

А потом, когда всё стихло — остались только двое. Лэйн и Дмитрий. Живые. В новом отряде. С мёртвыми в памяти. Но, возможно, теперь — с шансом выжить. Вместе.

***

Ночь была тиха, слишком тиха для базы в Роткове. Ни скрежета техники, ни шагов патрулей — только ветер, царапающий бетон, и редкий хруст инея под подошвами дежурных. Лэйн спала чутко. Она всегда спала чутко. Но когда рация шипела — тихо, почти незаметно, словно боялась нарушить хрупкость сна, — она сразу открыла глаза.

— Лэйн. Это я. Выйди во двор. — голос Дмитрия. Глухой, напряжённый. Он не говорил ничего больше, но и этого было достаточно. Он знал, если бы добавил хоть слово — голос дрогнул бы.

Девушка натянула куртку, пальцы дрожали, как всегда, когда слышала его голос внезапно, без объяснений. Тяжёлые ботинки ударили по ступенькам, и вот она — во дворе. Иней искрил под фонарями, чёрное небо с редкими рваными облаками давило. Лэйн оглянулась — и увидела его.

Тень. Высокая. Плечи опущены. Щека под светом луны — в металлических скобах. Руки — в бинтах. Шаг неуверенный. И глаза. Пустые. Погасшие. Но живые. Ян.

Она не закричала. Она не упала. Она просто пошла вперёд, как будто всё, что она есть — это движение к нему. И лишь когда шаги превратились в бег, сердце рванулось в горло, а грудь пронзила боль, сильнее любой раны. Девушка вцепилась в него, прижалась, сжимала, будто боялась, что он исчезнет снова.

— Ян… Ян… Я… — она не могла говорить, голос рвался слезами. Она тряслась, как в лихорадке, хватала его лицо, целовала лоб, лоб в шрамах. — Ты жив… Ты жив, ты…

Он не говорил сначала. Просто держал её, чуть наклонившись вперёд, вдыхая запах её волос, закрывая глаза. Словно ждал этой ночи так же долго, как она.

— Я не помню, как выбрался, — выдохнул он. — Всё в тумане. Они держали меня… кормили чем-то… пытались… сделать, как Павла. — Его голос был тише ветра. — Но я выбрался. Выбрался, потому что знал — ты ждёшь.

Лэйн отстранилась, посмотрела в его лицо — теперь изломанное, с новой болью, но всё ещё родное. И улыбнулась сквозь слёзы, впервые по-настоящему за всё это время. Затем обернулась.

Дмитрий стоял чуть в стороне. Всё это время — в тени, руки сжаты в кулаки, плечи напряжены, будто он держал на себе небо. Он не подходил. Не смел. Он не знал — имеет ли право.

Но Лэйн сделала шаг к нему. Вынула из внутреннего кармана жетон. Яна. Тот самый, который они нашли в тоннеле. Который сжимала в кулаке, когда думала, что потеряла обоих.

— Твой…— сказала она тихо.

Дмитрий не взял жетон сразу. Он смотрел на него, как на нож. Как на прощение, которого не заслужил. Но Ян сделал шаг вперёд. Подошёл, встал рядом. И сказал:

— Прости себя. Я давно простил тебя. Ты сделал то, что должен был. Я бы тоже так поступил.

Дмитрий закрыл глаза. А потом взял жетон. Повесил его Яну на шею. Жестом — простым, но трепещущим, будто этим жестом он вновь возвращал ему место в строю. Ян кивнул. А потом обнял его — не крепко, но достаточно. Чтобы всё дрожание ушло. Чтобы внутри что-то смолкло.

Позже, в маленькой комнате под землёй, где они хранили алкоголь для особых случаев, трое сели за старый металлический стол. Руки были в шрамах. Сердца — в ранах. Внутри каждого — имя Павла. Никто не произнёс тоста. Не было слов, достаточно сильных, чтобы передать, что он значил. Но Ян налил виски. Дмитрий передал бокал Лэйн. А потом поднял свой. Молчание было единственным, что уместно.

Они чокнулись. Металл ударился о металл. Гулко. Как выстрел. Как обещание.

За Павла.

И каждый глоток горел в горле, как память. Как боль. И как жизнь, которую они всё ещё продолжали — за него.