Клуб романтики: секрет небес. Вкус тишины.

У смертных есть замечательная поговорка: «В семье не без урода». И если верить безусловно объективной оценке моих братьев и сестры, то этот урод — я. По одной простой причине — наши взгляды не совпадают. Что же, рад, что хоть в чем-то они проявили единодушие. Даже если это единодушие заключалось в осуждении своего брата-бунтаря. Приятно быть причиной семейного единения. Подсказка: мне плевать.

Сейчас, когда нам пришла пора, наконец-то вырваться из нашего мира и подготовить проект старших братьев к его аннигиляции, это наше несогласие вышло на новый уровень. И виноваты, разумеется, смертные. Кто же еще? Любимые поделки старших братьев. Создания близнецов, отражающих саму их суть. Родственники считают их жалкими. Особенно Чума с Войной, прибывшими сюда раньше моего и открывшие клуб нытья анонимных судей миров. Меня это утомляло. Просто потому что я был совершенно иного мнения.

Смертные мне нравились. Они были прекрасны в своих изъянах. Я видел это, спускаясь на землю.

Когда заставлял пересыхать реки — не одну, а сотни. Я высасывал влагу из почвы медленно, методично, превращая пастбища в растрескавшиеся пустоши, а леса — в пепельные скелеты деревьев.

Когда заставлял реки пересыхать. Не одну — сотни. Я высасывал влагу из почвы, превращая пастбища в пустоши, а леса — в ничто. Я заставлял дождь идти мимо и над полями раскидывалось лишь синее, безграничное небо без какого-либо намека на облако и безмолвное, словно предательство. Я менял климат, заставляя людей изнывать от жары.

Я заражал посевы. Под моим дыханием, под прикосновением чернота охватывала картофель, ржавчина — пшеницу, а кукуруза превращалась в гниль еще до того, как успевала созреть.Я не просто лишал их пищи — я делал невозможным сам факт ее использования.

Я бродил по их городам. Тем, что еще не были тронуты Войной. Заходил в магазины с холодильниками и морозильными камерами, в которые так верили люди. Мясо становилось слизистой массой под моими прикосновениями. Я портил консервы — последнюю надежду запасливого человека, — тушенка открывалась с шевелением личинок. В рисе копошились черви, мука превращалась в серую пыль, а хлеб покрывался плесенью еще на полке.

Я стоял рядом в очередях раздачи гуманитарки. Незримо касался ящиков и вода зацветала, крупа покрывалась черной плесенью, а мясо гнило. Я был в лагерях, где одна банка бобов делалась не десятерых.

Я видел, как они дрались за пачку печенья и вырывали еду у детей. Как лучшие друзья превращались во врагов. Как отец оставлял семью, «чтобы найти пищу» и уходил, зная, что не вернется. Я видел, как на морковки меняли алмазы. Как продавали себя за бутылку воды. Как ели камни, как варили суп из ботинка и обоев.

Но я видел и другое.

Видел, как отдавали последний сухарь соседке с грудным ребенком. Как старики умирали в тишине, притворяясь что не голодны. Чтобы внуки могли поесть. Как подростки, рискуя жизнями пробирались через блокпосты, чтобы принести в укрытие покет с апельсинами. Видел, как в убежищах варили кашу из ничего с добавлением топора и устраивали праздники, когда находили уцелевшую тушенку. Как они пели и шутили, празднуя просто само присутствие друг друга.

Я причинял боль, отнимал, не потому что хотел. Потому что был должен. Но каждый раз вместо разложения получал созидание.

Так кто же из нас, в конце концов, слаб? Мы бы смогли выжить и не сойти с ума?

«Они несовершенны»

Эта фраза надоела до зубного скрежета. Ну да, несовершенны. Слабы. И совершенно бесполезны. В масштабах вселенной — просто песчинка. Но в этом была их сила. Они умели бороться. Они цеплялись за свою жизнь, словно кот за занавеску. Упрямо, громко, шумно, бессмысленно и бесполезно, с каким-то отчаянным остервенением. И это они-то жалкие? Если бы Мать приказала Смерти умереть, он бы без всякого раздумья воткнул себе в грудь меч.

Они живучи. Упрямые, нелогичные, непоследовательные. Настоящие. Не стерильные. Не слепые болванчики, следующие чужой воли. Имеющие то, чего мы — «совершенные», лишены — право на выбор. И право на ошибку.

Каждый раз, спускаясь на Землю, я видел, как мы ломаем их. Медленно, методично, без пощады. Я видел, как оставленные нами трещины ползут по их жизням — по телам, по душам, по памяти, по надежде, по воле.

Я видел, как раз за разом они теряют все, что им дорого: дом, родных, друзей, веру, надежду, любовь. Все. Каждый раз. Словно бы какое-то зацикленное видео. И каждый раз они поднимались. Не бросали вызов, не радовались победе, нет. Они поднимались тяжело, с трудом. Хромая на обе ноги. падая. Опираясь о стены, о руины, о друг друга. Шли, даже когда не было дороги. Даже когда незачем и некуда было идти.

Я наблюдал. Ждал. Интерес вызывал едва ли дрожь: они смогут остановиться? Смогут сдаться? Смогут закрыть глаза и оставить эти бесполезные попытки? Смогут перестать вставать?

Нет. Не смогут. Они подали — и поднимались. Рыдали — и продолжали. Умирали с немым криком, защищая других. Чужих. Незнакомцев. И всегда находили за что уцепиться — за тепло, за память, за любовь. Чума думала, что уничтожила их надежду. Глупости. Она сделала так, что кроме надежды у них больше ничего и не было. И именно этого, я — вечный, стерильный, «совершенный» и несгибаемый, — не понимал. Поэтому я не мог отвести свой взор. Именно этим они меня очаровали.

Смертные — восхитительны.

***

Смог ли я предвидеть такой исход событий? Нет.

Я — Голод. Существо, созданное лишь с одной целью — отнимать. Забирать. Лишать последнего. Такова была моя суть. Я не просил об этом. Не желал. Но у Матери были иные планы на меня. Она не думала о том, что давая своему сыну, своему созданию такую ужасную и губительную силу, обрекает его вечное одиночество. Полное. Всепоглощающее. Я мог говорить лишь с родными, которые боялись и ненавидели меня. Но даже до них я не мог дотронуться. Лишенный возможности прикоснуться к кому-то, лишенный права даже на простой разговор. Даже Смерть мог с кем-то поговорить, кроме родни. Но не я. До тех самых пор, пока на глаза не попалась девчонка.

Дети — удивительные существа. Они как смертные, только маленькие. Карманные человечки. Миниатюра, которая в какой-то момент мутирует во взрослого. Говорят, что они появляются, когда смертные решают размножиться. Как происходил процесс я не знал. Но подозревал, что они размножаются делением. Иначе как еще объяснить размер ребенка?

Она не сразу привлекла моё внимание. Не в моих привычках заострять внимание на маленьких смертных. Они были занятны, но не занятнее маленькой птицы, что скачет по ветвям или морского дракона, отдыхающего у водопада. К последним хотя бы можно спокойно подойти.

Я часто выходил на прогулки — любопытство не позволяло мне оставаться взаперти, не замечая, чем живёт окружающий мир. Я наблюдал за ним, вдыхал его, будто пытался распознать незримую нить смысла в случайных деталях.

Я наблюдал за окружающим миром, вдыхал его, наслаждался новыми ощущениями, пытался распознать его смысл в мельчайших деталях.

Иногда я встречал её.

Мельком. В сквозняке прохожих лиц. В конце концов, в ней не было ничего, что могло бы выделить девочку из толпы. Сделать более заметной. А она и не пыталась выделиться. Не ловила и не притягивала взгляд — просто присутствовала. Как данность.

Она всегда была одна. Остальные дети сбивались в стайки — кто по интересам, кто по страху остаться в одиночестве. А она — держалась в стороне. Молчаливая, отрешённая, будто и не здесь вовсе. Беззвучный наблюдатель. Это чувство было мне знакомо. Я тоже знал, каково это — стоять поодаль. Разница между нам были лишь в том, что мое одиночество — моя суть. Для нее же — свободный выбор. Даже если этот выбор — приговор. Или роль.

Другие дети это чувствовали. Еще одна их особенность — они чувствуют то, что не похоже на них. Чувствуют и отказываются принимать. А быть может им просто не хотелось быть рядом. Но были и те, кто просто хотел сделать ей больно. Одиночество и обособленность в мире социальных существ — уязвимость, которой очень просто воспользоваться.

Я видел, как однажды она оказалась в центре чёрной стайки — несколько мальчиков окружили её, и один из них начал медленно описывать круги, как волчонок, принюхивающийся к чужаку. Он что-то говорил — я не слышал. Да и не хотел. Моё внимание было полностью приковано к ней.

Девочка отвернулась — резко, почти болезненно. И именно в этот момент наши взгляды встретились. Моего зрения было достаточно, чтобы различать мелкие детали даже на большом расстоянии. Бледная кожа, огромные синие глаза, потемневшие от чувств, что сжигали ее — в них жила целая буря. Грусть. Злость. Страх. Но губы оставались сжатыми в тонкую линию. Ни звука. Ни слова.

Мальчик, не дождавшись реакции, с досадой выбил у неё из рук книги. Те с глухим шлепком упали на землю. Он бросил что-то остальным — и ушёл. А она… она лишь пожала плечами. Собрала книги, развернулась и пошла прочь, будто ничего не случилось. Без слёз, без крика. Только спина, уходящая сквозь мокрый воздух.

Игнорирование — самый острый нож для тех, кто ищет боли в ответ. И удивительно, как хорошо она это понимала. Будучи такой маленькой.

***

Я стоял в тени деревьев и наблюдал за объектом своего неожиданного интереса. Я любил смотреть за чужими жизнями. Лишенный возможности находиться внутри события, я довольствовался ролью его немного свидетеля. Это был не первый раз. Я про наблюдение. За жизнью. Не за девочкой.

После того случая с мальчишками, я старался не выпускать мини-женщину из своего поля зрения. Что-то было не так. Я чувствовал это. Но не мог понять, что именно. Но было в этой смертной что-то, что неосознанно тянуло к себе.

Выбросив сигарету, я шагнул ближе. Шаг. Еще один. Я сдерживал свою силу так сильно, как никогда раньше. Дети были к ней еще более чувствительны, а мне хотелось рассмотреть девчонку до того, как она повалиться в обморок. Она не замечала меня, продолжая увлеченно крутить в руках разноцветный кубик.

Не. Замечала.

Эта мысль прошлась по телу электрическим разрядом. Это ведь невозможно. Никто не мог игнорировать мое присутствие. Стоило мне оказаться ближе положенного — это чувствовали все. В конце концов, я ведь Голод.

»…И слышал я голос посреди четырёх животных, говорящий: хиникс пшеницы за динарий, и три хиникса ячменя за динарий; елея же и вина не повреждай.»

Мать его. И мою заодно.

А она не замечала. Даже когда я подошел совсем близко. Непозволительно близко. Она подняла взгляд лишь после того, как учуяла сигаретный дым. Она не мигая смотрела на меня. В ее глазах нефтяным пятном начал расползаться страх. Девочка вскочила на ноги, прижимаясь к дереву спиной. Выскользнувшая из рук игрушка покатилась к моим ногам. Боже, сколько драмы. Неужели нельзя обойтись без этого? Я невольно вздыхаю. Недовольно. Девочка дернулась, словно от удара. Такое чувство, что кроме существа неуязвимого передо мной я нашел еще и королеву драмы. Ну, или принцессу. Для королевы она, пожалуй, маловата.

Кажется, кроме неуязвимого передо мной существа, я нашел еще и королеву драмы. Ну или принцессу. Править ей точно было рано. Не доросла.

Но взгляд ее мне все равно не нравился. Вопреки общему мнению, подкрепленного Чумой и Войной, я не любил, когда меня боялись. А девчонка смотрела так, будто бы я ее личный кошмар. Но я ведь злой Голод, так? Существо, готовое забрать все, что у нее есть (если уже не забрал) вплоть до последнего вздоха. Я давно перестал обижаться на это. Не вижу смысла. Это печально, но не более.

Я скользнул взглядом по ее лицу, пытаясь увидеть сквозь ужас еще хоть что-то. Бесполезно. Девочка слишком напугана. А ведь я всего лишь хотел поговорить.

— Что это? — я наклоняюсь и поднимаю кубик, что откатился к моим ногам. Молчание. Я сделал еще шаг. Девчонка, кажется, готова слиться с деревом единое целое. Очевидно, подходить еще ближе не стоило. Вместо этого я присаживаюсь на корточки и протягиваю ей неизвестный объект. Двигаюсь медленно, позволяя предугадать любое свое движение. И среагировать на него, если нужно. Но ей не нужно. Она молчит. Не двигается. Просто смотрит.

Кажется, на сегодня все.

Чума завела себе человеческого ребенка и кажется, была счастлива, играя со своей куклой. Война завел себе женщину, которая удрала от него при первой же возможности. А ведь они ненавидели смертных. Или же во владении человеком все же есть своя прелесть? Кажется, я скоро об этом узнаю. Это будет странно.

***

Если честно, то я уже привык видеть мир в тех же тонах, что и погода за окном — серый, тусклый, туманный. В такие дни даже мне не слишком нравиться покидать свою комнату. После бесконечно-алого багрянца моего родного мира меня все чаще стало тянуть к буйству красок этого. Того, что нам предстояло уничтожить. Рассуждения вновь ушли в сторону меланхолии. Интересно, откуда близнецы взяли знания о цветах? Как они смогли создать нечто настолько сложное, если и сами не понимали, что делают? Одних лишь муравьев — двадцать тысяч видов. В такие моменты становиться жаль, что Шепфа умер — я непременно бы спросил о том, для чего необходимо такое количество. Будь у меня была возможность создать собственный мир, то каким бы он был? Вряд ли настолько разнообразным. Я не отличаюсь глубиной фантазии.

Но та, что сейчас сидела на подоконнике и собирала очередную головоломку — да.

Мне пришлось приложить немало сил, чтобы девчонка хотя бы не вздрагивала при моем появлении. Чтобы не смотрела с ужасом, прижимаясь к стене и не дрожала, как лист на ветру. Но это было интересно. Приручать человека было куда занятнее, чем наблюдать за ним.

Девочку звали Энни. Так сказала ангел, что присматривала за ней. Она появилась в Школе совсем недавно. Уже после того, как Война пришел в этот мир. Странно, ведь к этому времени планы должны быть закрыты и пополнения среди непризнанных быть не должно. Но она здесь. Была принесена морским драконом. Мисселина, как звали ту ангела, сказала, что Энни не разговаривает. Немых среди ангелов и демонов быть не должно — это человеческая болезнь. Значит, молчит она просто потому что не хочет говорить. Или не может. От шока. У людей такое бывает.

— Энни, — девочка поворачивает голову. Я в очередной раз с удовольствием отмечаю, что страха больше нет, — Ты любишь играть?

Она поднимает брови и удивленно кивает. Это было еще одной игрой для меня — научиться понимать смертную без слов. Однажды она предложила писать, но я отказался. Слишком просто. Куда интереснее наблюдать за ней. Изучать ее лицо. По рукам и взглядам догадываться, что она имеет ввиду. И с каждым разом у меня выходило все лучше.

Я поднимаюсь с места и иду к столу. Вытаскиваю из ящика коробку. Энни соскальзывает с места и приближаясь, читает название. «Монополия». Эта и еще несколько игр я нашел на развалинах одного из магазинов. Прихватил. Я часто прихватывал для Энни игры и игрушки. Мне нравилось дарить их ей. Я помню, как был удивлен, когда понял, что мне нравиться отдавать. Ведь раньше я лишь отнимал.

— Ты умеешь в нее играть?

Она кивает и забирая игру, садиться на пол, раскладывая содержимое коробки и выбирая фишку. Голубая. Мне досталась черная. Иронично.

Игра мне понравилась. Процесс покупки улиц и недвижимости захватывал. Я строил, вкладывал деньги, улучшал. В конце концов, я захватил все, что только можно. Отнял. Удивительно, как игра похожа на жизнь.

— Подсчитаем? — я улыбаюсь и закуриваю, смотря на принадлежащий мне искусственный мир. Смотрю ей в глаза. Как ни странно взгляд Энни не был взглядом проигравшего. В ее глазах затаилось что-то еще. Что я не смог разобрать.

У меня было все, у нее — ничего. Лишь несколько домиков, подтверждающих ее существование в этом мире.

И вот она, совершенно внезапно, кладет карточку перед моим отелем. Тем, в который я вложил все, что у меня было. «Налог на роскошь». Она едва заметно улыбается, пряча в улыбке победное выражение.

Только сейчас я обратил внимание на то, что творилось вне игрового поля. У нее — несколько одноэтажных халуп и куча деньги в запасе, которые она тщательно копила и преумножала в то время как я вкладывал все до последней моменты. А я потерял едва ли не все. Энни выбрала стратегию накопления пассивов и теперь пожинала плоды. Стиль ее игры изменился. Вместо защиты, девочка перешла в жесткую атаку. Теперь уже мне стоило напрячься.

Она победила. Тихо, не спеша, начиная серо и незаметно, она обрушила всю свою силу под конец нашего сражения. И одержала верх. Над всадником. Пусть даже в детской игре. Эта мысль вызвала ухмылку. Иронично.

— Ты умеешь играть в шахматы?

***

— Чего ты хочешь?

Энни оторвалась от книжки. Она смотрела с недоумением, не понимая, чего я пытаюсь добиться этим вопросом.

— Все чего-то хотят. Ты можешь попросить у меня что угодно. Не только сегодня.

Это было правдой. Любая ее просьба, любой каприз будут удовлетворены. Я уже давно заметил, что она ничего не просила у меня. Никогда. Конечно, наши «разговоры» имели некоторые ограничения, но просьбы я бы мог истолковать верно. Во взгляде девочки мелькнула задумчивость. Мне не нужно было слышать, чтобы понимать, о чем она думала. С ней я научился слышать. По-настоящему. А для этого совершенно не нужно было издавать звук.

Она сделала руками движение, показывая пальцем вниз. Ее губы шевельнулись, повторяя два одинаковых слога. «Мама».

Ну конечно. Дети очень зависят от своих родителей. Они зависели вообще от всего. Потрясающе несамостоятельные существа. Я даже не удивился этому. Было бы странно, если бы Энни попросила что-то материальное. А ведь именно это я и имел ввиду. Что же, в другой раз придется уточнять. Иначе придется утонуть в этом ее буквальном мире. Теперь, это будет выглядеть так, словно я соврал. Не сказать, чтобы меня это волновало, но обманывать свою игрушку было… неприятно.

— Попроси что-нибудь другое, — она покачала головой. Ясно. Она хотела маму. На какое-то мгновение меня кольнула зависть. Я не мог бы представить ситуацию, где мне бы хотелось встретиться со своей матерью. Ситуацию, где мне было бы нужно лишь это. Подобные эмоции — прерогатива Чумы, что так страстно желала выслужиться перед создательницей всего сущего.

— Твоя мама скорее всего давно мертва, — я замолчал, наблюдая за реакцией девочки. Книга выскользнула из ее рук, в синие глаза стали темнее, я видел, как подействовали на нее мои слова. Не самое приятное зрелище. А ведь я начал с того, что хотел сделать девочке приятно, — Но даже если это не так, то мертва ты, — новый кивок. Странно, но упоминание о собственной смерти Энни не вызвало в ней такой боли, как одно лишь упоминание о матери, — Даже если ты придешь к ней, она тебя не узнает, — Энни показала рукой на глаза, — Ты не думаешь, что тебе будет хуже? — новый кивок. Думает. Знает, но все равно хочет. Я не любил ей отказывать — в моих интересах было, чтобы девочка оставалась довольна. Но не в этот раз, — Попроси что-нибудь другое.

Она лишь качает головой. Поднимает книгу, которую выронила. Одну из тех, что я приволок ей после очередного выхода на Землю. Я присмотрелся к обложке. На ней был изображен отвратительного вида мальчуган. Она ведь уже читала ее. О чем я и сообщил. Кивок был мне ответом. Она повела рукой, говоря, что ей очень нравиться книга.

— Но ведь ты знаешь, о чем она.

Она только пожала плечами на мое непонимание и повернув, ткнула пальцем в строчки.

» — А как это — приручить?

— Это давно забытое понятие. Оно означает — создать узы.»

Я снова прошелся глазами по строчкам. Странная фраза. Разве узы — это не цепи, что должны связать? Я перевел взгляд на Энни. Она закрыла книгу и протянула ее мне. Я не поднял руки и не взял. Тогда она тукнула ее мне сильнее. Чуть шевельнула губами, тыкая пальцем в книгу, меня и себя. Кажется, мне все же не стоило спрашивать чего она хочет.

А еще кажется, что кое-кто хочет приучить меня к чтению. Почему бы и нет?

***

Я курил. Потому что мог. Потому что хотел. Потому что мне это нравилось. Я стоял на своем прежнем месте, в тени деревьев и ждал, когда мое приобретение закончит свои уроки. Следил взглядом за толпой детишек выискивая свою.

Энни шла, как обычно позади всех. Однако, лицо ее не было мрачным, как всего несколько месяцев назад. Она больше не смотрела в одну точку невидящим взглядом. Она казалась такой живой. Такой… счастливой. Интересно, в чем на этот раз причина ее веселья? Похвалила учительница? Порой мне было нелегко понять логику моей игрушки — её мысли петляли так причудливо, что в какой-то момент я начинал задумываться, кто за кем наблюдает. Я не понимал ее во многом. Но мне хотелось понять. Единственное утешение — я от и до изучил язык ее тела и теперь наши «разговоры» были более осмысленными. Жаль только, что поговорить можно было не обо всем.

В последнее время я часто ловил себя на этой мысли. Мне хотелось услышать ее. Услышать, как она говорит. Как облекает свои необычные мысли в слова. Как видит суть, пробираясь через пелену условностей. И хотелось бы получить желаемое до того как Мать уничтожит все сущее. В отличии от Чумы, что надеялась, что Вселенная пощадит ее девочку, я был реалистом. Если Мать решит уничтожить все, то она уничтожит все. И Энни в том числе. От этих мыслей к горлу подкатил неприятный ком. Все конечно. Кроме нас. Конечно и существование Энни. Но… мне бы не хотелось, чтобы подобное произошло. Я не желал ей смерти.

Я наблюдал за тем, как девочка отделяется от толпы. Как идет ко мне. Ее крылья чуть подрагивают. Она не отрываясь смотрит на сигарету, а в глазах все больше разгорается решимость. Даже интересно, что будет на этот раз. Я знал, что Энни не нравилась моя привычка. Но отказываться от нее я не собирался. Зачем? Мне ведь нравилось. Сигареты напоминали мне о том, насколько слабы и уязвимы люди. Об их тяге к саморазрушению. Зависимость от чего-то было первым, что я увидел в них. Их первую уязвимость. Я курил потому что хотелось закончить эту цепочку саморазрушения. В конце концов, я был неуязвим к подобному. У меня зависимостей быть не могло. Я посмотрел на приблизившегося ребенка. Физических так точно.

Я молча рассматривал ее лицо — нахмуренные брови, поджатые губы, неодобрение и решимость во взгляде.

И я даже не понял, как это случилось — быстрое движение и вот моя сигарета изо рта перекачивала в ее руку. Только пальцы мимолетно царапнули по лицу. Я, растерявшись, замер. От ее нахальства, от случайного прикосновения. От ее вмешательства в мои действия и привычки. Это было впервые. Так… явно. Так нагло-прямолинейно и безрассудно-бесстрашно. Я — зло, уничтожитель. Я тот, кто уничтожает миры. И у меня отнимает сигарету какая-то малявка. Сцена начала попахивать сюрреализмом.

Раздражение вспыхнуло во мне вслед за удивлением. Я напрягся, впиваясь взглядом в сигарету, которую Энни безбожно превращала в труху, давя, словно таракана. Это была… злость? Нет, не она. Я не злился. Я лишь хотел отмотать время на пять минут назад и не допустить подобного вмешательства.

Наверное, стоило это сделать раньше. Намного раньше. Объяснить, что можно делать, а чего — нельзя.

Чума наказывала непослушные игрушки. Быть может, стоило и мне? Не настолько радикально, конечно. Но Энни должна усвоить, что ей позволено не все. Как это называется у смертных? Ах, да. Воспитание.

Я открыл было рот, чтобы разъяснить ей вещи, которые не стоит себе позволять, но Энни перебила меня. Немая меня перебила. Одним движением маленького, тонкого пальца. Словно под гипнозом, зачарованный я следил за его движением. Я не шевелился. Эта сцена все еще не соответствовала моей картине мира. Зачем она это сделала? Осмелела настолько, что решила, что может вить из меня веревки? На меня снова нахлынула удивленная злость. А девчонка между тем тукнула тем самым пальцем мне в грудь, оставив лишь небольшое расстояние и не позволяя себе прикасаться ко мне, и подняла вверх скрещенные руки. Понятно.

— Ты думаешь, я заболею?

«Рак»

Мне показалось, что я ошибся в трактовки ее знаков. Она что? Волновалась? Боялась, что мне будет плохо? Смешно. Я — всадник. И я — вечен. Она ведь должна была это знать? Или же нет? Она вообще хоть что-то знает о сути бессмертия? В груди шевельнулось странное чувство. Мне было неприятно, хотелось уйти. Волноваться можно лишь об уязвимых существах. Значило ли это, что для Энни я слаб и уязвим? Вопросы сменяли друг друга со скоростью света. Как же мне хотелось, чтобы она объяснила свою позицию. Почему под мое влияние не попала именно немая?

Энни очевидно истолковала мое шокированное замешательство иначе. Она снова указала на мою грудь, сморщилась как от боли и покачала головой. Словно бы это могло что-то объяснить. Боли я тоже не мог чувствовать. Не в привычном для смертных понимании.

Почему она не хочет, чтобы мне было больно? Почему она не хочет, чтобы я страдал? В чем причина этого? Какой вообще смысл переживать за существо, пришедшее уничтожить все, что ты знаешь и чем дорожишь? Она вообще знает, что такое логика?

Я, наконец, отошел от шока. По крайне мере настолько, чтобы заговорить.

— Энни, я бессмертен. Бессмертные не болеют раком. И страдать они не могут, — мой тон возможно был холоднее, чем обычно. Но она словно бы не обратила внимание на это, — У меня нет зависимости от сигарет. Я курю только потому, что мне нравиться. Они мне не повредят. Понимаешь?

Я старался говорить терпеливо. Не показывать тех эмоций, внезапных, новых и неожиданных, что заполонили меня. Она кивнула. Но на лице все равно было выражение упрямого беспокойства.

После такого я передумал ее наказывать. По крайне мере сегодня. Но поговорить о границах стоило. Я достал новую сигарету. Настроение на секунду поднялось. Я усмехнулся, протягивая ее девочке.

— Хочешь попробовать?

Как же она на меня посмотрела в этот момент! Пожалуй, ради этого взгляда можно было вынести все что угодно. У Энни и без того были выразительные глаза, но сейчас… Захотелось рассмеяться. Я убрал сигарету в пачку и лишь спустя несколько секунд осознал, что хотел ее выкурить. Может и правда стоит бросить?

Я дернулся от этой мысли. Кажется, веревки из меня она все же вьет.

***

И где она?

Сегодня все пошло не по плану. Энни не появилась в толпе после своих уроков. Не шла следом за всеми, чтобы после подойти ко мне и в очередной раз вогнать меня в состояние экзистенциального кризиса. Или просто в какое-то состояние. Странно. Обычно, она не изменяла ни своим привычкам, ни своему маршруту. Что же случилось теперь?

Дождавшись, пока толпа схлынет, я вышел из своего «укрытия» и пошел по ее пути. Энергия Энни была удивительно слабой, почти не ощутимой. Даже для непризнанной. Но зато я ясно ощущал еще одну. Чума. Энергия сестры почти перекрыла энергию моей игрушки, но не скрыла ее страх. Девочка боялась меня слишком долго и я смог бы узнать ее эмоцию среди тысяч таких же. И не нужно обладать выдающимся умом, чтобы не собрать картину воедино.

Завернув за очередной угол, я понял что был прав. Энни стоит, прижавшись к стене, а над ней нависает Чума. Ее пальцы, словно птичьи когти впились в плечо девочки по которому тонкой струйкой лилась кровь.

Я замер. Я не раз видел, как Чума развлекается, однако всегда был к этому равнодушен. Жестокость сестры мне не нравилась, но в общем и целом мне было плевать. Сейчас же все пошло не по сценарию. Не по привычному маршруту. Я смотрел на бледное, как полотно лицо Энни, на ее потемневшие от страха глаза. На то, как она замерла. Она и без того не говорила, а сейчас не издала даже не пикнула. Несмотря на то, что той точно было больно.

Я ощутил раздражение. Брат с сестрой знали, что девчонка принадлежит мне. Тем не менее, Чума решила, что имеет право трогать мои вещи. И более того — портить их. Регенерация у детей слабее и кровь у девчонки остановиться не скоро. Прямой ущерб. Моей собственности. Быть может в качестве ответной меры мне стоит забрать себе зверушку Чумы? И мне плевать на то, что ее жизнь важна для Матери. Достаточно того, что у зверька будет биться сердце.

Раздражение нарастало с каждой секундой. Я даже не старался сдерживать свои силы. Я знал, что Чума почувствовала меня раньше, чем я подошел, но она все равно считала уместным продолжить свои действия.

— Что ты делаешь?

Я закурил, наблюдая как сестра, бледная, теряющая энергию, поворачивается. Она улыбалась, довольная. Я затянулся и убрал давление. Чума сейчас нужна мне говорящей и находящейся в сознании.

— Всего лишь решила взглянуть на твою игрушку, — на лице сестры расцвела довольная ухмылка. Раздражает. Я не смотрел на Энни, лишь на Чуму, — Ничего интересного. Мог бы найти кого-то получше. Хотя бы не сломанного, — она махнула рукой в сторону девочки, — Даже не пискнула. Скучно. Боится так, словно бы ты готовишь ее для брата.

При этих словах раздражение, едва успокоившееся, вновь подняло голову, медленно превращаясь в злость. Вот уж кому-кому, но брату девчонка точно не достанется.

Я продолжал курить безразлично смотря на сестру, а после перевел взгляд на девочку.

— Энни, иди сюда.

Она резко сорвалась с места и в секунду оказалась за моей спиной. Словно бы команду ждала. Я сдержал усмешку, смотря на Чуму все также бесстрастно.

— Если она так плоха, то быть может стоит принести брату дар получше? Например, твое животное, — я не без удовольствия наблюдал, как перекосилось лицо сестры. Страх, гнев, опасение. Она явно не планировала, что наш разговор зайдет в это русло. Впрочем, как и то, что он состоится. Иначе не пыталась бы напасть на Энни тот в момент, когда меня не будет рядом, — Запомни. Девчонка принадлежит мне. Если подобное повториться…

Я не стал продолжать. Знал, что Чума все уже поняла.

Развернувшись, я пошел прочь, искоса смотря на идущую рядом Энни. И лишь когда мы остались одни, я решил провести с ней беседу. Я ведь давно хотел привнести хоть немного разума в ее действия. Эмоции схлынули и я понял, что это может быть важным уроком для девочки. Воспитание. Услышь я о том, что буду таким заниматься, когда прибыл в этот мир, то быть может даже рассмеялся.

— Тебе не стоило оставаться с сестрой наедине, — начал я, закуривая. Я смотрел, как она поднимает взгляд на меня, чувствовал, как ее страх улетучивается. Она даже не пытается возразить или оправдаться. Только виновато смотрит, — Она была тебе интересна?

Интереснее меня? Почему эта мысль вызвала приступ раздражения?

Энни покачала головой. Хорошо. Хорошо, что неинтересна. Чума — не то существо, которое должно привлекать внимание. Особенно внимание Энни.

— Послушай, — начинаю я, — Скоро прибудет мой последний брат, — в глазах девочки вспыхивает интерес, — Смерть. Я не хочу, чтобы ты с ним встречалась. Я не хочу, чтобы ты ходила одна. Мне нужно, чтобы ты была либо со мной, — лучше всегда со мной, но, к сожалению это невозможно, — Либо рядом с другими взрослыми. Но не одна. Ты меня поняла?

Энни закивала. Поняла ли? Смерть опасен. А если мои догадки относительно ее способностей подтвердятся, то Энни будет первым кандидатом на убой. Смерть не позволит мелькнуть даже искре противостояния. Брат был практичен. Он устранял проблему до ее возникновения. А Энни могла стать такой проблемой.

— Ты хочешь поиграть? — я перевел тему, считая, что норма по воспитанию на сегодня была выполнена. Девчонка достаточно натерпелась. Однако, меня не прекращало грызть сомнение. Поняла ли Чума в чем сила моей игрушки? Смогла ли сопоставить факты или же Энни для нее — лишь странная мутация, не стоящая ее внимания?

Но меня мучили и другие вопросы. На каком этапе безопасность девочки стала для меня приоритетной? Когда я перешел черту, за которой Энни превратилась нечто большее, чем просто объект моего капризного любопытства? В нечто, что уже не игрушка, а… а кто она мне? Порой, я и сам не мог дать название эмоциям, что испытывал по отношению к ней. Эта сцена с Чумой стала словно бы переломным моментом. Раньше я убеждал себя, что таскаюсь с девочкой потому что она — моя собственность. Потому что она — единственная, с кем я могу контактировать. Потому что она единственная, кто смог вмешаться в мое бесконечное одиночество. Но чем больше времени проходило, тем больше менялось мое отношение. И когда я увидел, как по плечу Энни стекает кровь, я разозлился. Не из-за порчи внешнего вида игрушки. Нет. Я разозлился потому что Энни было больно и страшно. В тот момент я не мог просто наблюдать, хотя в этом было заключено все мое существо. В тот момент я почувствовал острую потребность вмешаться, отдернуть девочку от сестры. Захотел сломать Чуме руку. Ту, которой она впилась в мою зверюшку. Вырвать, словно крыло у куренка. Почему? Что именно так меня разлило? Я не понимал. Но я хотел понять. И единственный способ — стать девочке еще ближе. Быть рядом еще чаще. Желательно вечность.

***

Кажется, меня не поняли.

Я ведь говорил, чтобы она была рядом со мной. Сказал той подождать. Тогда почему я стою посреди двора, а она — нет. И почему я сейчас чувствую себя дураком? Это неприятное чувство. И оно не отвечает на вопрос о том, куда запропастилась проклятая девчонка? Очень надеюсь, что снова кормит своих драконов. Потому что рядом с ней будет крутиться зверь, который был солидарен со мной относительно ее одиночества. Меня он не любил. Мне было на него плевать. Главное, чтобы справлялся со своей задачей. Очевидно, у Энни, помимо ее аномального развития был дар приручать больших и опасных чудовищ.

Я почувствовал знакомую энергию. Брат. А рядом, на фоне всех прочих знакомую искру. Ну, конечно. Кто бы сомневался. Если где-то и появляется опасность вселенского масштаба, то моя Энни точно будет рядом.

А с каких пор я стал говорить: «Моя Энни?»

Я поспешил к источникам, пока не стало слишком поздно.

Стало.

Смерть, Война, Чума, мальчишка Мальбонте, экс-правитель ада. Все в сборе. И напротив них, словно бы лишний, непрошеный элемент — моя игрушка. Кажется, в искусстве поиска неприятностей рядом с сильными мира сего Энни достигла совершенства. И глаза всех были направлены на девочку, что сжавшись приросла к земле. Рядом валялись тела. Надеяться на то, что девочка не выдаст своей аномальности уже не стоило. Надо было все же рассказать ей. А лучше научить пользоваться своей силой. Если конечно микро-люди способны на контроль энергии.

— Брат, — подал я голос. Скорее не для него, а для Энни. Она не отреагировала. Замерла, словно кролик перед удавом. И оцепившим кроликом смотрела на Смерть. Неподвижная. Замершая. Смерть не просто питался ее страхом, Энни устроила ему чертов банкет из собственного ужаса.

— Решил присоединиться к нашей компании? — он даже не взглянул на меня, продолжая рассматривать сжавшегося ребенка, — Я уже некоторое время наблюдаю за вами. И Чума сообщила мне не слишком приятные новости. Поначалу я думал, что она пошутила, — он сделал шаг вперед, а я, подчиняясь явно не разуму, подался навстречу — к девочке. Это движение не ускользнуло от брата, — Однако, нет. Ты совершил ту же ошибку, что и остальные. Привязался к насекомому. Жаль. Я полагал, что ты разумнее тех двоих.

Я не ответил. Лишь стоял рядом и наблюдал.

— Кажется, перед тем, как приглашать Мать в этот мир, мне стоит вправить мозги ее детям, — он отвернулся, потеряв интерес, отступил, словно собираясь уйти. На секунду я испытал облегчение. Зря, — Ах, да. Совсем забыл.

Все произошло быстро. Слишком быстро. Смерть, повернулся к девочке и… вскрикнув, схватился за сердце, а Энни, кашляя кровью, упала на колени. Я подался вперед и схватив девчонку за шкирку, поднял ту на руки, чувствуя, как ее тело сотрясают конвульсии, а мой плащ намокает от кровавого кашля. Но внимание было приковано к брату. Впервые на его лице я увидел эмоции. Удивление. Непонимание… Страх. Мой брат испугался. Впервые за вечность. Впервые за бесконечно долгое время кто-то был не просто не подвластен его силе. Кто-то вернул ее обратно. Энни сама не понимая того едва не погубила Смерть.

Лица других были не менее пораженные. И все они смотрели на сжавшуюся в моих руках маленькую девочку. Которая сейчас находилась на грани обморока.

— Ты перегнул палку, брат, — я говорил тихо, стараясь сохранять привычные интонации. Бесполезно - мой голос был больше схож с шипением рассерженной змеи. Так и было. Я был зол. В ярости. Настолько, что даже перестал контролировать физическое тело, являя всем свой облик. Но видел его лишь Смерть — прочие уже пребывали в коме. Брат был силен, он держался лучше прочих. Что же, теперь мои слова дойдут до его ушей. И до разума, — Это зверюшка принадлежит мне. И я решаю жить ей или умереть. Заведи свою и делай с ней что угодно. Но эту… — я замолчал, зная, что он сам додумает то, что я хотел сказать. И что будет, если он не послушает моего безмолвного совета.

Ответ был мне не нужен. Я развернулся и зашагал в сторону своих покоев. И лишь там я опустил Энни на кровать. Она сидела, не шевелилась, смотрела в пол глазами, полными безграничного ужаса. Да уж… Спасибо, брат, теперь мы вернулись к тому, с чего начали. А она ведь только перестала бояться собственной тени. Но проблема была даже не в этом.

Я знал своего брата. И знал, что Энни стала для него проблемой. А это уже проблема для меня. Способности Энни защитят ее от наших сил. Как и от сил любого другого бессмертного. Но они не защитят от физического воздействия. Смерть просто улучит нужный момент и свернет ей шею. Я этого не желал. В какой-то момент Энни просто из интересного объекта наблюдения и забавной игрушки превратилась в что-то, чего я до сих пор не мог осознать. Я знал лишь одно: когда плохо ей — плохо мне. Хорошо ей — я тоже доволен. Если она исчезнет из моей жизни, то я потеряю нечто очень важное. Очень ценное. Она — моя уязвимость. Но не ее наличие, а ее отсутствие. Я… и это понимание свалилось на меня совершенно внезапно, я не могу ее потерять.

— Я ведь говорил, чтобы ты не ходила одна, — начал было я, но увидев, как сжалась девочка, передумал продолжать. И что делать? Я не мастер быстрых успокоений. Обычно, я просто ждал, когда все пройдет само.

Энни сорвалась со своего места и кинулась ко мне. Сцепилась руками и зарыдала. Громко. Надрывно. Безудержно. На одной ноте. Моя водолазка начала быстро намокать от ее слез. И что мне теперь делать? А мне вообще нужно что-то делать? Или все же лучше подождать, пока она сама перестанет? Не могла же она рыдать вечно.

В моем мире никто не плакал. И не смеялся. Не стонал и не кричал. Там было тихо. Чертовски, невыносимо тихо.

Мои руки непроизвольно дернулись, когда я сжал ее плечи в неумелых объятиях. Все же физический контакт — это немного не мое. Я вообще впервые кого-то обнимал. До этого я был лишен радости прикосновений. И да, я хотел этого очень давно. Дотронуться до нее, почувствовать. Но не спешил, давая Энни самой решать, когда стоит сближаться. А теперь я стою, мокну и неуклюже прижимаю к себе маленькое тело, ожидая пока это тело перестанет заливать все вокруг слезами. Ждать пришлось долго. Слишком. Настолько, что пришлось брать девочку на руки и тащить на кровать. А она все цеплялась за меня, как за какую-то соломинку посреди бурного потока.

Она ревела еще очень долго. Но со временем начала затихать, а потом и вовсе уснула. Все также жавшись ко мне и не на секунду не отпуская. А я все лежал, боясь не то что пошевелиться - вздохнуть. Чтобы спала так, как можно долго. Я не был дураком и знал, что будет, когда девочка проснется. Она будет чувствовать страх. И не желать быть рядом. Это было... неприятно. Мягко говоря. Конечно, я мог бы ее закрыть и проводить с ней столько времени, сколько хочу я, а не она. Но я знал, что никогда не смогу так с ней поступить.

Уже утром, она сидела хмурая, не спускающая с меня глаз. Стоило бы продолжить вчерашнее наставление, но я не стал. Только взял поднос с завтраком и поставил на тумбочку, пристально следя за каждым ее движением. А она за моим. Интересно, сколько продлиться эта игра в молчанку?

— Боишься меня?

Я вспомнил, как потерял контроль. И как Энни смотрела на меня, когда пришлось открыть свое настоящее лицо.

Она покачала головой и подняв руку, провела ей по лицу, а потом указала на меня.

— Так я выгляжу на самом деле… — она замотала головой. Не угадал? Такое редко случалось. Она повторила движение. Я все еще не понимал. Снова повтор. Уже более резкий. Остался лишь самый бредовый вариант, — Ты хочешь снова увидеть меня?

Она закивала. Быстро. Довольная тем, что я ее понял. Мне оставалось лишь вздохнуть. Мое лицо — не самое приятное зрелище. Она должна это знать. Но я разве мог ей отказать?

Если задуматься, я вообще ей когда-нибудь отказывал? Хоть раз? Порывшись в голове, я не мог припомнить ни одного случая. Так что там было о воспитании?

Она отвернется от меня. Перепугается еще больше. Но ведь она сама этого хотела. Иногда наказанием может быть не запрет на что-то, а разрешение.

Я сбросил человеческую личину словно костюм и теперь был тем, кто я есть — чудовище, живой скелет, обтянутый кожей. Но в глазах Энни не было страха. Не было испуга, которого я так ждал. Она… улыбнулась. Я смотрел недоверчиво, наблюдая за тем как приближается и обхватывает руками мое лицо. Я покорно следуя ее движениям и опускаюсь на одно колено. Каждое прикосновение разливается теплом. Сейчас, я наконец, почувствовал то, что так давно искал. То, чего так жаждал все это время. Я почувствовал себя не одиноко.

— Ты красивый…

Ее голос, хриплый после долгого молчания кажется мне прекрасней любой музыки. Она заговорила. Посмотрела в бездну и нашла ее прекрасной.

Да, приручать монстров, определенно ее талант.

Эпилог.

Я мягко опустилась на землю и огляделась. Вокруг буйствовала природа: зелень, краски, жизнь. Но никаких разумных существ. Я пошла вперед и остановилась у обрыва, глядя на бескрайний океан зелени. Вздохнула, села на край и закурила. Две сигареты: одну для себя, вторую — для своего невидимого собеседника.

— Тебе бы тут, наверное, понравилось, — сказала я, затягиваясь. — Столько жизни. Правда, немного одиноко, да?

Воспоминания нахлынули. После войны с Матерью и Шепфалумом прошло много времени. Мальбонте правил небесами, Люцифер — адом. Люди привыкли к бессмертным. Мы все пытались восстановить разрушенный мир. Сообща. Самая настоящая утопия. После окончания обучения, Мальбонте отправил меня в резерв на Дальние Земли. Сказал, что там мои навыки нужнее. Но я думаю, он просто хотел держать меня подальше от столицы. Немой ангел, высасывающий жизнь из всего и вся. Слишком беспокойно.

Мальбонте… Его имя вызывало у меня ухмылку. Сколько нервов я ему попортила, прежде чем смирилась с тем, что Голод больше не будет частью моей жизни? После встречи со Смертью, когда мои силы вырвались на свободу и я заговорила, Голод приказал мне собираться. Он передал меня Мальбонте и велел слушаться. Метис просто отнес меня на остров, где были ангел и еще один мальчишка, и велел сидеть. Я молчала. Как и сейчас. Но это не означало, что я не крушила все вокруг, требуя вернуть меня всаднику вот-прямо-сейчас-и-немедленно. Я была недовольным, несносным, немым, маленьким дьяволом. О да, мир никогда не знал большей угрозы!

Я усмехнулась, вспоминая те времена. Но усмешка вышла невеселой. Все закончилось и я осталась в одиночестве.

— Я скучаю, — сказала я, прижав подбородок к коленям. — Ты, наверное, уже вернулся в свой мир. А я тут, одна…

Совершенно внезапно в лицо подул знакомый, обволакивающий прохладой ветер. В нос ударил до боли родной запах — смесь табака и далеких воспоминаний. Я затаила дыхание, невольно улыбнулась и повернула голову туда, куда указал ветер — безошибочно, инстинктивно.

— Так и знал, что ты закуришь.