Клубника

– У-у-у, – противно заныло на низкой ноте.

– Чёрт тебя подери, – Николай Семёнович заворчал, откидывая одеяло. – Опять ракеты прокля́тые. Чтоб вам в глотку эти ракеты залетели!

Вставать не хотелось совершенно. Разбитые ревматизмом колени и так полночи не давали уснуть. Только удалось придрематься, так эти вражины удумали бомбёжку. За тонкой стенкой храпела на разные тона Зоя. Никогда она эти ракеты не слышит. Даже сиренами воздушной тревоги её не поднять. А воют они будь здоров. Только невпопад. Ничего не летит, тихо в небе, а они воют. Иди, значит, Николай Семёнович, в сырой подвал. Больные колени студи. А иногда вот так ночью летят вражеские ракеты, а сирены молчат. Тогда Николай Семёнович заместо воздушной тревоги. Идёт, будит Зою.

Оно и понятно. Данные по тревоге из центра передают, когда начинается. А уж как оно доходит до их забытого богом посёлка, дело такое. Близко тут от границы, да и завод рядом. Вот и бьют. В последнее время уж сильно зачастили. Ночи спокойно не поспать. Ещё ревматизм этот.

Николай Семёнович, кряхтя, поднялся и подошёл к окну. Отодвинул тяжёлую штору.

За стеклом в свете луны раскинулся сад. Дальше за ним – бахча и любимые грядки с клубникой Зои. Благодатная земля. Что не посадишь, родит богатый урожай. Жить бы да жить. И чего людям неймётся? Посидят немного спокойно и давай друг друга истреблять. Дурная природа человечья.

Николай Семёнович опустил штору и развернулся, идти будить бабку. И тут раздался страшный грохот, пол качнулся под ногами, мощная ударная волна опрокинула Николая Семёновича на пол. Последнее, что он успел увидеть, — это летящую прямо на него потолочную балку.

Свет по-утреннему мягкого солнца пробивался сквозь шторы, в саду на разные голоса пели птицы. Николай Семёнович приоткрыл сначала один глаз, потом второй. Вздрогнул от нахлынувших воспоминаний и облегчённо вздохнул.

– Вот приснится же такое! Фух. Слава тебе господи, ещё один день наш. И не болит-то ничего, да выспался как следует. Прямо дар божий, а не день.

Он встал, потянулся. Спина и суставы громко захрустели. Но это ладно, в таком возрасте ещё бы им не хрустеть! Главное, колени сегодня не ноют. Значит, дождя не предвидится.

– Коль, помер ты там, что ли? – За дверью послышалось шарканье Зои. – Клубнику собирать пора, роса сошла. Ещё несколько часов и пекло начнётся – на улицу не выйдешь.

«Пекло начнётся», – мысленно передразнил жену Николай Семёнович. Весу на старости лет она набрала, вот и мается одышкой. А ему жара нравилась: колени совсем не болят в такие дни.

– Опять варенье варить задумала? Куда ещё-то? Вон весь подвал забит! – по привычке завозмущался он, а сам стал торопливо одеваться. Знал же, что бабка позовёт и пойдёт он помогать и в этот раз. Обидится ещё старая и потом весь день дуться будет и ворчать. С возрастом человек становится обидчивым и ворчливым. Николай Семёнович это и за собой замечал. Таков уж, видно, порядок вещей. – Иду!

Клубники в этом году уродилось много. Зоя, не по годам гибкая, зависала над грядками кверху задом и двумя руками метала ягоды в ведро. Как выйдет на огород, так лет двадцать сбрасывает! Николай Семёнович маялся над крайней грядкой, нагибаясь с низкой скамейки и переставляя её вдоль, по мере продвижения. Потом стал приседать и наклоняться над клубникой, как Зоя. А пытка всё не кончалась.

Когда наполнилось второе ведро, прозвучало спасительное:

– На сегодня хватит! С набранным бы управиться.

Николай Семёнович облегчённо вздохнул, понимая, что это только начало.

Потом клубнику надо мыть и перебирать, отрывая шапочку листиков с каждой ягодки.

Зоя заранее поставила греться воду в вёдрах на солнце, чтобы не ломило суставы от холодной. И на том спасибо, теперь у Николая Семёновича болела только спина. Шутка ли? Весь день согнувшись над грядками.

Наскоро пообедав, они продолжили клубничные мучения.

– Из одного ведра я варенье сварю. А второе засушим, – объявила Зоя. Она положила перед Николаем Семёновичем доску и нож. – Режь ягодки напополам и складывай на сетку.

– Может, их целыми? – попробовал сопротивляться он.

Дочь по просьбе Зои купила им электрическую сушилку, и теперь в сезон устройство исправно работало, выдавая килограммы сушёных ягод и трав. Куда это девать в таких промышленных масштабах Николай Семёнович не представлял. Молодые и половину от того не забирали.

– Целыми не годится, сохнуть долго будет, – не дала добро Зоя. – Чего тебе? Сиди да режь.

– Руки у меня грубые, рабочие. Я этими руками вон сколько на заводе отпахал. А ягода мелкая, как нарочно, не ухватишь.

– Это сорт такой. Земляника считай, зато вон какая ароматная и сладкая, – ответила Зоя и развернулась плите.

Вот и весь разговор.

День в заботах пролетел быстро. Николай Семёнович резал ягоды, Зоя мешала большой ложкой варенье, снимая пенку. Телевизор не работал, показывая серую рябь. Опять сигнал, что ли, глушат? Всё теперь от этого интернета прокля́того, раньше вон повертел антенной, и всё. А тут – интернет заглушили и ничего не работает.

Вместо телевизора болтала Зоя. Конечно же, о детях. Она мечтала, что сейчас-то оно опасно, но на следующее лето обязательно приедут молодые, и внука привезут. И вот тогда отведают душистых ягод. Николай Семёнович ворчал, что эти самые ягоды сведут его в могилу, и потирал затёкшую спину.

Уже к вечеру сушилка была забита ароматной клубникой, а Зоя выставила на столе ряд баночек. Варенье. Свои труды.

Николай Семёнович облегчённо вздохнул. Хотел позвонить Прокофьичу, посидеть немного после трудового дня, горло промочить, но телефон не ловил сигнал. Махнув рукой, вышел к Зое на задний двор. Вечерело, и на небе появлялись первые звёзды.

– Тихо что-то, – пожала плечами Зоя. – Собаки не лают, как обычно.

– От жары сомлели, – решил Николай Семёнович. – Скоро и нам на боковую. День трудовой был.

Утро снова выдалось ясное и бодрое. Никакой ломоты в суставах. Замечательное утро, если бы не голос за дверью.

– Сколько ещё будешь спать? Солнце встанет – пекло начнётся. Как клубнику собирать?

– Так вчера же собирали! – ужаснулся Николай Семёнович.

– А на грядках ещё много осталось! Что ж теперь, урожаю пропадать? – начала закипать Зоя.

Кряхтя, Николай Семёнович поднялся с кровати.

Странно, что он вообще смог встать после вчерашнего. Только голова коснулась подушки – уснул как младенец. И даже спину и колени не ломило. Просто чудо какое-то. Ну ничего, к вечеру точно прихватит.

Весь день пришлось вертеться, как белка в колесе. Снова собирать, неловко раскорячившись над грядками, отрывать маленькие шапочки из листиков и мыть. А теперь вот – готовить к сушке. Нарезая очередную партию клубники, Николай Семёнович вздохнул:

– Зоя, а как ты думаешь, есть там что после смерти? Рай или ад?

Жена замерла с ложкой в руках.

– Чего это тебя, старый, на такие разговоры потянуло?

– Ну так возраст такой, пора о вечном подумать, – пожал плечами Николай Семёнович. – А так я просто вспомнил, по телевизору как-то говорили, что человек всю жизнь делает, над тем и после смерти в загробном мире будет маяться. Кто плохим занимался – страдает, а добрые люди хорошими делами заняты. Вроде как получается это и есть рай и ад. Учёные так объясняют, что когда помираешь, мозг выдаёт длинные-длинные воспоминания о своей жизни. Вот, может, древние знали чего. Когда толковали про рай и ад.

– Да кто б знал, что там после смерти. Как проверишь-то? Никто ещё оттуда не вернулся, не рассказал. Вот и придумывает каждый своё, – махнула рукой Зоя. – А может, на самом деле в аду котлы да сковородки. И грешников на них жарят.

– Да ну не про это я. Сковородки! – Николай Семёнович раздражённо бросил располовиненную ножом ягоду на сетку. – Вот представь, что в аду, например, горы этой клубники. Каждый божий день мы встаём и перерабатываем её с утра до ночи. И это будет длиться вечность.

– Ах вон оно что! Устал он от работы! А я не устала? Да? Я что, железная, по-твоему? – возмутилась Зоя.

– И ты устала, – согласился Николай Семёнович. – Давай отдадим её кому-нибудь. Хоть на рынок снесём.

– Ага, за копейки отдать чужим людям! – Зоя совсем разошлась и замахала ложкой. С неё на пол полетели капли варенья. – Когда свои скоро приедут. Вот будет Ванечка варенье есть и нас вспоминать. Да и Ленка с мужем те ещё сладкоежки. А ты «на рынок снести, чужим людям»!

Николай Семёнович покачал головой, но спорить не стал. Вот Зойка, свела всё к быту! А он ведь идеей хотел поделиться. Но, увлёкшись мыслью о будущем приезде молодого поколения, жена быстро отошла и добродушно ворковала у плиты, помешивая варенье.

«А для Зои это был бы рай, – продолжил размышлять Николай Семёнович. – Ей только дай на огороде возиться, да закрутки делать. Весь подвал этими банками забила. Даже не думает, что молодые столько не забирают, и куда это девать. Ей важен сам процесс, возня эта».

– Баночки мои, – подтверждая догадку Николая Семёновича, Зоя любовно погладила ряд пузатых банок, выстроившихся в ряд на столе.

За окном стемнело.

Утром Николай Семёнович проснулся от того же топота за дверью и бодрого голоса Зои:

– Вставай, старый. Клубнику собирать, пока пекло не поднялось.

– Да сколько ж её там! – возмутился он. – Третий день как. Или того дольше. Уже всё в голове смешалось. Вчера уж точно перебирали.

– Десятый! – Дверь открылась, и на пороге появилась Зоя. Уже в «рабочем» сарафане и светлой косынкой на голове. – Что ерунду мелешь? Не ворчи. Уродилась, и славно. Ленке с мужем и внуку, вон сколько варенья. Собирайся давай. Я чаю заварила и блинов напекла. Позавтракаем – и на огород.

Блины у Зои, и правда, вышли масляные да ароматные. А с мёдом, так вообще вкуснотища.

– Может, Михалычу дадим? Ведро хотя бы? – закинул удочку Николай Семёнович. – Вон какой мёд у него душистый!

– Что дадим? – не поняла Зоя.

– Да клубники этой!

Хотелось добавить «прокля́той», но Николай Семёнович сдержался. Договаривались, конечно, что он поможет. Но он и на заводе так не батрачил, а тут смены по шестнадцать часов!

– Ну, позвони ему, спроси, – смилостивилась Зоя.

Николай Семёнович достал телефон и поморщился от досады. Связи снова не было. Ни интернета, ни обычной. Который день всё глушат, наверное.

– Ну, не судьба, значит, – довольно улыбнулась Зоя. – Пора идти собирать.

– Да погоди, куда уж. Я чай не допил, – засопротивлялся Николай Семёнович. – И времени только… пять часов?

– Ага, конечно, – хмыкнула Зоя. – Часы уж несколько дней как встали. А ты и не видишь, хозяин называется.

– Так батарейка, наверное, села. Я мигом! – Николай Семёнович обрадовался возможности сменить род деятельности.

– Потом успеется, – Зоя неожиданно возникла в дверях и преградила ему дорогу. – Клубнику сначала соберём, а вечером, может, и починишь. Если время останется.

На огород Николай Семёнович шёл обречённо. И толку, что столько дней собирали! На той же самой крайней грядке ягод оказалось полно. Что за сорт такой адский Зоя завела. Тут впору бригаду нанимать, да всю эту клубнику прямиком на производство отправлять. Озолотились бы.

Поливая нагретой на солнце водой дуршлаг с ягодами, Зоя снова болтала о внуках и хвалила урожай. Николай Семёнович недовольно кряхтел. Всё об одном, вчера почти то же самое рассказывала. А впрочем, как и в прошлом году. У старых-то разговоры всё те же самые, об одно из году в год. И все дни монотонно слились в один. Как и эта клубника. Всё же ощущение это однообразности не походило на обычную монотонность сельской жизни. Оно отдавало какой-то обречённостью, как будто застрял Николай Семёнович в каком-то кругу и не вырваться уже из него никак. Не отступить. Шаг влево, шаг вправо – побег.

И когда ближе к обеду они несли полные вёдра уже мытой ягоды домой, а Зоя первой прошла в дом, Николай Семёнович остановился. Поставил ведро на землю. Развернулся и быстрым шагом направился по выложенной плиткой дорожке (Витька, зять делал!) к калитке.

– Куда это тебя понесло, старый? – закричала в спину Зоя. И голос её был неестественно громким. Как будто тут за плечом стоит. Потом послышались быстрые шаркающие шаги, совсем рядом. Вот сейчас догонит и схватит его. Но Николай Семёнович не останавливался и не оборачивался. Знал откуда-то, что нельзя. Он решительно подошёл к калитке, схватился за ручку. Ладонь тут же ожгло холодом. Стихли шаги за спиной. И крик тут же прекратился. Николай Семёнович оглянулся: не было никого там сзади. И домик их, маленький, из красного кирпича, будто нарисованный. Застывшие облака над ним и деревья наклонили листья под порывом ветра и замерли. Не шелохнутся.

Николай Семёнович повернулся к калитке и одним движением отворил её. Замер, раскрыв рот. Непонятно, как такое могло быть. Но солнечная улица с кустами черёмухи у обочины вмиг будто стёрлась. В лицо дохнуло холодом. Пространство словно разделилось на две части: у дома лето, голубое небо, зелёный сад и трава, а за калиткой – серая клубящаяся хмарь, пронизывающий душу холод. Хмарь клубилась, не решаясь сунуться к нему за забор. А, скорее всего, просто не могла и потому тянула к нему свои серые щупальца и дышала холодом в лицо. А ещё манила. Не голосом, а каким-то ощущением внутри, мол, интересно, что там, в тумане? А ты ступай за порог, да погляди.

А что там в ней прячется и подумать страшно.

Колени у Николая Семёновича задрожали, и он вдруг осознал, что это не снилось ему вовсе: гул ракет и вспышка взрыва. И неспроста телевизор не показывает, связи нет, часы встали. И клубнику эту собирают. Кажется, и вчера, и позавчера было. На самом деле, вечность, может, и собирают. Бог знает, сколько длятся эти дни, в которых всё одно и то же. Зойка не поняла, а он вдруг догадался.

Значит, здесь, у дома, наверное, что-то вроде чистилища, где души маются повседневными делами, от которых не готовы отвязаться. А потом, как намаются, очистятся, так и дальше можно идти. Зойка свой огород бросить не может. И вот Николай Семёнович заприметил неладное да проверил. И стало быть, он готов идти дальше, а Зойка нет. Вообще не чует, который день они с клубникой возятся.

Получается, всё?

Николай Семёнович точно чувствовал, что точно и окончательно «всё» ждёт его там, за калиткой. Осталось только шагнуть в клубящуюся хмарь.

Как же так?

Значит, и Ленка с мужем уже не приедут? И внука они больше не увидят? И теперь их с Зоей ждёт только небытие, или что там в холодном сером тумане?

А может…

Николай Семёнович обернулся.

Залитый солнцем сад, голубое небо. Их уютный домик из красного кирпича с зелёной крышей. А там, на кухне Зоя, готовится варить клубничное варенье. Она-то ни о чём не догадывается и ждёт приезда молодых с внуком. Получается, продолжает жить, как и раньше. Для неё ничего не изменилось. Для неё там вообще рай.

И подумалась Николаю Семёновичу совсем другая мысль.

«А, что если никакое это не чистилище, а самый натуральный рай? Правда, клубника эта… Ну, не рай тогда, а просто загробная жизнь. Куцый маленький мирок, но тут уж кому какой дали. А дарёному коню, как известно, в зубы не смотрят. Кому не нравится – вон, всегда дверь наружу открыта».

Николай Семёнович поёжился, вгляделся в серую пелену и решительно затворил калитку. И тут же стало как прежде, за забором залитая солнцем улица, шумят листвой деревья, поют птицы. Всего лишь картинка. Клубника эта, будет она неладна. Ну и пусть. А вот Зоя на кухне настоящая. И пока она верит во всё это – приезд внуков, солнце, огород – то и это тоже всё настоящее. Всю жизнь ведь так и жили: верили в лучшее, и оно как будто ближе казалось. А когда чего-то хорошего ждёшь, то и на душе так хорошо, как будто оно уже почти случилось. Много ли человеку для счастья надо?

– Куда запропастился, старый? – Зоя раскрыла окно и высунулась на улицу. – Я что, одна буду урожай обрабатывать?

– Иду-иду, Прокофьич мимо калитки проходил, я вышел поздороваться, – не моргнув глазом соврал Николай Семёнович и поспешил на кухню к жене.

Какие-то смутные воспоминания кольнули его на крыльце. Он обернулся, посмотрел на калитку, передёрнул плечами. Отчего-то на душе стало тревожно. Но Николай Семёнович отогнал эту тревогу, махнув рукой, и подхватил стоявшее в сенцах ведро с ароматной клубникой. Надо поторопиться, чтобы до ночи управиться с урожаем.