Клятва

20 день седьмого месяца 1394 года от Сотворения Мира. Кай

Рассвет походил не на благодать, а на насмешку, — бледный, холодный, неспособный согреть ни камни, ни души. Рупер Атулупус — чёрные утёсы на северной границе королевства Номинария, земли, что простирается от гор Вереи до моря Илтар, — был местом, куда солнце приходило неохотно, словно выполняя неприятную обязанность.

Кай, четырнадцатилетний пастушок из деревни у подножия утёсов, не должен был быть здесь. Он знал это. Все в деревне знали: Рупер Атулупус — край света, за которым начинается Фумус. Земля вечного тумана, что ползёт с севера: густой, бездонный, полный шёпота тех, кого мир забыл. Земля, куда не было хода человеку. Говорили, что в Фумусе живут имаго — тени, отражающие боль и страх. Чем больше скорби в королевстве, тем сильнее имаго проникали через границу.

Но Кай потерял половину стада.

Двадцать овец исчезли за ночь. Остались только следы, ведущие к утёсам. Мать сказала: «Не ходи. Пропали — и ладно». Отец насупился, но согласился. Но Кай не мог. Он должен был найти овец. Хотя бы ради себя: если он не найдёт их, никогда не простит себя.

Позади был день пути, и Кай стоял на краю пропасти. Ветер, что гнался по чёрным утёсам, был старше империй: казалось, он знал все истории этого края света и помнил каждое имя, давным-давно стёртое временем. Ветер пел странную песню.

А на краю пропасти в воздухе парил плащ — пустой, без тела внутри. Плащ висел над камнем, как статуя из ткани и памяти, а ветер трепал его складки с нежностью матери, которая гладит волосы сына.

Кай замер.

Он видел такие плащи: тёмно-синие, с серебряной оторочкой, с вышитым символом семи камней на спине. Это был плащ циркатия — стража границ Номинарии, который служит не королю, а королевству.

Плащ был пустым. Не мёртвым, но и не живым. Кай подошёл ближе — осторожно, как к дикому зверю, что может укусить. Плащ не двигался. Он просто был — как камень, как дерево, как правда, что не нуждается в объяснении.

Пастушок протянул руку, коснулся ткани и почувствовал, что плащ был тёплым. Не от солнца — оно ещё не коснулось утёсов. Не от ветра — ветер был холодным. От чего-то другого — от памяти. От долга. От клятвы, что не умерла, хотя её носитель уже ушёл.

В кармане плаща что-то блеснуло. Кай засунул туда руку — и вытащил осколок зеркала. Маленький, не больше ногтя, но чистый, как будто его вымыли вчера. В нём отражался не обрыв и не клубящийся внизу Фумус. В зеркале был виден торжественный зал с семью колоннами и большим алым камнем в центре.

Кай никогда не видел таких роскошных покоев. Он смотрел на отражение — красивое, далёкое, недостижимое. Затем пастушок выронил зеркало, и осколок упал на камни. Стекло не разбилось: оно лежало там, блестя на рассветном солнце.

Каю показалось, что плащ ждал: кого-то или чего-то. Пастушок, сам не зная почему, замер от ужаса. А затем побежал прочь к своей деревне — и не оглядывался.

А плащ продолжал парить на краю утёса, развеваясь на ветру — как знамя без знаменосца.

21 день седьмого месяца 1404 года от Сотворения Мира. Элиан

Десять зим спустя, когда снег лежал на крышах столицы Номинарии толще, чем грех на душе прошлого короля, юный летописец по имени Элиан вошёл в Главную библиотеку. Полки с книгами покрывала пыль, а в воздухе пахло чернилами.

Элиану было двадцать два года. Он был молод для летописца — обычно эту должность занимали старики, что видели многое и забыли ещё больше. Но Элиан был любознательным и упрямым. Это упрямство привело его сюда, к старому мудрецу Кассиану.

Кассиан сидел у окна, держа в ладони осколок камня Лапис Веритас.

Лапис Веритас был большим минералом неизвестного даже мудрецам происхождениям — размером с голову взрослого человека. Камень стоял в центре королевского Зала Семи Столпов. Осколок в руке старика был куда меньше, но от него исходило тепло. В глубине осколка двигались тени, похожие на буквы, слова и целые предложения. Казалось, они пытались вырваться наружу, но не могли.

— Учитель, я работаю над летописью циркатиев. И мне не дает покоя вопрос: что стало с Викторианом, который служил в горах Рупер Атулупус? — спросил Элиан.

Кассиан не ответил сразу. Он смотрел на осколок, и в его глазах отражалось что-то, чего Элиан не мог понять — не грусть, не мудрость, не старость. Что-то иное.

— Во всех свитках написано: «Пал в бою с имаго», — продолжил Элиан. — Но я не верю.

— Почему? — спросил Кассиан, не поднимая взгляда.

— Потому что имаго не оставляют ничего. А в горах остался плащ Викториана: местные жители говорят, что он парит в воздухе. И именно там Футус отступил от нашего мира. Это странно.

Кассиан усмехнулся — тонко, почти невидимо.

— Некоторые истории не имеют конца, — сказал он. — Они лишь меняют форму, как туман меняет очертания гор.

Старик замолчал. Потом добавил — тихо, почти шёпотом:

— Хочешь знать правду? Садись. Но знай: правда — это не то, что делает тебя счастливым. Правда лишь делает тебя свободным. А свобода, юноша, — тяжёлая ноша.

Элиан сел.

Кассиан закрыл глаза — и начал рассказывать. Но не так, как рассказывают истории. Он рассказывал обрывками, обломками, воспоминаниями, которые сами приходили к нему, а не теми, что он выбирал. Иногда он путал имена — называл Викториана Викторием, потом исправлялся. Иногда он останавливался на полуслове, как будто забывал, что хотел сказать.

Он был стар. Он устал. Он помнил не всё. Но знал главное.

20 день шестого месяца 1394 года от Сотворения Мира. Викториан

В ночь перед исчезновением циркатия над Рупер Атулупус пел ветер и пели камни, а Фумус шептал свои неведомые слова. Но в ночи не было ожидания боя и напряжения перед схваткой. Было лишь предчувствие конца.

Викториан стоял у края пропасти, его ладонь горела. Шрам — маленький, едва заметный, когда он принял клятву двенадцать зим назад — теперь был почти дырой. Через него виднелись не кость и не кровь, а что-то иное: звёзды, которых нет на небе над Номинарией, и две луны цвета потухшего серебра.

Шрам звал. Циркатии знали: шрам на ладони — не просто метка. Это печать клятвы. И если циркатий не исполняет клятву — не сражается с имаго — шрам растёт. Превращается в дыру. Дыра зовёт — и, если не слушать зов, поглощает.

Викториан слушал зов. Каждую ночь. Каждый час. Каждую минуту.

Но теперь меч Сервитус лежал у его ног, и больше не говорил с ним.

Раньше — в первые месяцы на границе — клинок шептал ему на ухо, как живое существо: «Слева, циркатий», «Они боятся огня», «Ты устал, отдохни». Меч был выкован из падающей звезды, и в звезде той была запечатлена душа древнего воина, что не нашёл покоя в мире живых. Душа выбрала Викториана — или, быть может, это Викториан выбрал её. Теперь это уже не имело значения.

Но сейчас меч молчал: может быть, из-за того, что Викториан перестал слушать. Циркатий больше не омывал клинок в росе каждое утро — забыл этот ритуал. Больше не читал имён павших стражей перед сном — память выбросила их, как мусор. Больше не касался семи камней границы в полночь — не помнил, зачем.

Имаго пришли неожиданно. Викториану показалось, что тени чувствовали его. Чувствовали одиночество. Чувствовали боль. Чувствовали дыру, что росла в его душе. Имаго окружили его — десятки теней, что ползли из Фумуса, как слёзы из глаз богов. Они вели себя необычно: не нападали. Тени смотрели на циркатия — с любопытством, пониманием и жалостью.

Викториан не поднял меч. Он смотрел на имаго — и впервые за двенадцать зим увидел себя. Его клятва никогда не была служением, понял циркатий. Клятва была клеткой, которую он сам себе построил в ночь смерти принца Луция. «Доколе дышу — Номинарии служу», — сказал он тогда. Но в сердце Викториана эти слова всегда звучали иначе: «Доколе страдаю — искупаю вину».

И он страдал. Каждую ночь. Каждый час. Каждую минуту.

Где-то вдалеке ветер запел — и Викториан понял: боги плачут. Но не о нём. Ради него.

Фумус расступился перед ним, как толпа оборванцев перед королём. Туман принимал его — не как враг принимает жертву, а как мать принимает сына, который наконец вернулся домой. Викториан шагнул вперёд.

Его тело на миг заискрилось — как будто оно было не плотью, а вязанкой сухих дров. Затем циркатий исчез. Его тёмно-синий плащ упал на край утёса, но не соскользнул в пропасть. Он висел в воздухе, будто внутри плаща ещё было тело. Меч Сервитус исчезал, сверкая последними отблесками в свете жёлтой луны.

Камни Рупер Атулупус вздрогнули, граница между мирам сгустилась, а имаго исчезли. Фумус отступил на лигу — и больше не подходил к Номинарии ближе.

18 день четвертого месяца 1394 года от Сотворения Мира. Викториан

За два месяца до исчезновения Викториан нашёл пещеру.

Она была скрыта за водопадом, что низвергался с вершины гор — воды было немного, но достаточно, чтобы скрыть вход от случайных глаз. Викториан нашёл пещеру случайно: преследовал имаго, и тень юркнула за водяную завесу. Он последовал за ней — и оказался в месте, где время текло иначе.

Пещера была велика. Стены были покрыты мхом — чёрным, как сама ночь, и мягким, как пепел. Воздух в пещере был тёплым, несмотря на холод снаружи. А тишину можно было есть ложкой — как кашу в трактире.

В глубине пещеры сидел старик. Он сидел на камне, укутанный в плащ — тёмно-синий, с серебряной оторочкой, с вышитым символом семи камней на спине. Плащ циркатия. Его лицо было скрыто капюшоном.

— Кто ты? — спросил Викториан.

Старик не шевельнулся.

— Я — Тот, кто ждёт, — сказал старик через минуту. Голос был хриплым, как будто его не использовали много зим. — А ты — Тот, кто пришёл.

— Я Викториан.

Старик рассмеялся — смех был сухим, как старый пергамент.

— Викториан, — повторил он. — Какое прекрасное имя. Зачем ты здесь?

— Я принял клятву.

— Все принимают клятву. А потом носят её, как цепь на шее. Ты носишь?

Викториан не ответил. Он смотрел на старика — и видел в нём что-то знакомое. Не лицо, не голос, не движения. Что-то глубже.

— Меня звали Малкор, — сказал старик. — Я был циркатием. Давно. Очень давно.

Он не поднял руку. Не показал шрам. Он просто сидел — укутанный в плащ, скрытый капюшоном, невидимый.

— Я не выдержал, — продолжил Малкор. — Одиночество. Холод. Тишина. Каждую ночь одни и те же тени. Каждое утро — пустота. Я оставил службу и сбежал. Нарушил свою клятву.

Он замолчал, а потом добавил — тихо, почти шёпотом:

— Ты не представляешь, что это значит. Нарушить клятву циркатия. Шрам на ладони растёт. Дыра зовёт. И если не слушать зов...

Он не договорил.

Викториан знал. Он чувствовал это каждый день. Шрам на его ладони горел — не от боли, а от требования. Требования исполнить клятву, сражаться, служить Номинарии.

— Почему ты не вернулся? — спросил Викториан.

Малкор рассмеялся снова.

— Вернуться? Зачем? Там клятва жрёт меня. Здесь — только гложет. Разница есть, и большая.

Старик двинулся, и его плащ распахнулся.

Викториан замер: под плащом не было тела. Там был не скелет, там не было ничего. Лишь пустота. Лицо Малкора было человеческим — старым, изборождённым морщинами, но живым. Но всё остальное исчезло. На тела была лишь дыра, в которой виднелось отражение стен пещеры, мшистых камней и тьмы.

Шрам на ладони Викториана вспыхнул — не от боли, а от узнавания. Малкор увидел это.

— Ты... циркатий?, — шепнул он.

Викториан кивнул, и Малкор улыбнулся:

— Тогда... во мне больше нет смысла.

Затем старик растворился в воздухе. Просто исчез — как дым на ветру, как туман на солнце, как память, что больше не нужна. Остался только пустой плащ на полу пещеры.

11 день второго месяца 1382 года от Сотворения Мира. Викториан

Во дворце всегда кто-то ходил, говорил или плакал, но ночь смерти принца Луция была необыкновенно тихой. Викториан не чувствовал тревоги или угрозы — напротив, казалось, что эта зимняя ночь принесёт королевству только хорошее.

Тогда Викториан был телохранителем принца — единственным, так как Луций не любил охрану. Викториан следовал за принцем повсюду, спал у дверей его покоев и дышал с принцем одним воздухом.

Луций был старшим сыном короля Маркуса и наследником престола. Все считали его хорошим принцем. Не великим, не легендарным — хорошим. Он любил книги больше мечей, музыку больше войны, людей больше власти. Он говорил Викториану: «Когда я стану королём, каждый ребёнок в Номинарии научится читать».

Отношения между королём и принцем ухудшились за последние месяцы. Луций предлагал реформы — отменить древние обычаи, открыть границы, дать голос простым людям. Маркус хотел сохранить традиции — старый порядок, укреплённые границы, власть в руках знати. Они спорили. Иногда — кричали.

В ту ночь Луций попросил Викториана выйти за дверь.

— Мне нужно поговорить кое с кем, — мягко сказал он. — Наедине. Подожди в коридоре.

Викториан отступил в коридор. Хотя не должен был этого делать. Стоя за дверью, он слышал голоса в комнате. Голос Луция — мягкий, тёплый. И другой голос — низкий, холодный, шепчущий. Викториан не мог разобрать слова, но во втором голосе ему почудилась угроза.

Хороший телохранитель должен был войти и защитить принца. Но он не вошёл. Потому что Луций попросил его подождать. Потому что Викториан верил принцу. Потому что он был глуп.

Голоса затихли, ещё через пять минут Викториан вошёл в покои принца. Луций лежал в постели — мёртвый. На шее — следы пальцев, отпечатавшихся на нежной коже. В комнате — никого. Окно закрыто. Дверь заперта изнутри.

Викториан закричал, зовя подмогу. Хотя теперь в этом не было необходимости: кто-то подослал к принцу убийцу, а телохранитель Луция не помешал злодеям сделать их чёрное дело.

Через десять минут в покои принца вошёл король Маркус. Он посмотрел на тело сына, потом — на Викториана.

В глазах Маркуса не было гнева, была лишь пустота.

— Ты мог его спасти, — сказал король безразличным голосом.

— Я... — начал Викториан.

— Не говори. Не оправдывайся. Ты мог его спасти. Но не спас. Это всё, что важно.

Викториан опустился на колени и склонил голову.

— Казните меня, — сказал он. — Отрубите мне голову. Сожгите меня на костре. Я приму любое наказание.

Маркус покачал головой.

— Наказание — в твоей душе, — сказал он. — Я не стану его удваивать.

Он ушёл, а Викториан остался один с телом принца. Он плакал — не тихо, не мужественно, а по-настоящему, как ребёнок, что потерял отца. Он кричал в подушку Луция, бил кулаками по полу и молил богов забрать его вместо принца.

Боги не ответили, и на следующий день Викториан попросил стать циркатием — где-нибудь далеко, на самом краю земли.

17 день второго месяца 1382 года от Сотворения Мира. Викториан

Неделей позже Викториан стоял в Зале Семи Столпов и принимал клятву.

Зал был великолепен. Семь столпов — каждый из цельного куска горного хрусталя — поддерживали свод, расписанный золотом и лазурью. На своде были изображены древние циркатии — те, кто защищал границы, когда мир был молод и опасен. Их лица были суровыми, но не жестокими. Их глаза смотрели сквозь Викториана — в будущее, в прошлое, в тебя самого.

В центре зала стоял камень Лапис Веритас. Он сиял — не отражал свет, а излучал его, алый, как заря над горами Вереи. В глубине камня двигались тени — живые, будто внутри камня был другой мир, и его жители смотрели наружу.

Всё было как обычно, но камень больше не грел — Лапис Веритас остыл после смерти принца Луция.

Король Маркус не пришёл на церемонию. «Король болен», — сказали придворные. Викториан не поверил им, но теперь бывшему телохранителю было всё равно.

Клятву принимал министр Ливий — правая рука короля, высокий мужчина с холодными глазами и тихим голосом. Голосом, который привык приказывать. Викториан услышал этот голос и узнал его.

Низкий. Холодный. Шепчущий. Тот самый голос, что он слышал за дверью в ночь смерти принца.

Ливий заметил взгляд Викториана и улыбнулся. Ритуал начался.

Сначала — омовение меча. Викториан опустил клинок Сервитус в чашу со священной водой из семи источников Номинарии, смешанной с кровью древних героев. Вода закипела на мгновение — не от жара, а от силы. Меч запел — тихо, почти неслышно, но Викториан почувствовал песнь в костях.

Потом — чтение имён. Ливий произнёс имена древних стражей — тех, кто давал эту клятву до Викториана. Имена были длинными, сложными и прекрасными. Викториан не знал их значений, но чувствовал их вес — каждый слог был камнем, каждое имя — горой.

Затем — касание семи камней. Викториан подошёл к семи маленьким камням у основания столпов, охраняющим границы королевства. Он коснулся каждого — и каждый отозвался. Один теплом, другой холодом, третий болью, четвёртый радостью, пятый печалью, шестой страхом, седьмой — пустотой. Кажется, седьмой камень был мёртвым. Викториан не знал почему.

Наконец — клятва. Ливий поднял руку, и Викториан положил клинок на Лапис Веритас.

— Произнеси слова, — сказал Ливий.

Викториан произнёс:

— Доколе дышу — Номинарии служу.

Воздух вспыхнул. Не светом — теплом. Оно обвило руку Викториана, оставив на ладони шрам — маленький, едва заметный. Шрам горел.

Викториан смотрел на Ливия. В его глазах не было ненависти, гнева или страха. Была только усталость.

Министр улыбнулся снова, и Викториан понял: Ливий знает что Викториан узнал его голос. И рад тому, что телохранитель Луция уходит. Далеко, на самый край земли. Где никто не услышит, не узнает и не поверит.

Викториан молчал. Он уходил не ради короля — ради королевства. Ради Номинарии.

21 день седьмого месяца 1404 года от Сотворения Мира. Элиан

Кассиан закончил рассказ.

Элиан молчал. Юноша не знал, верить ли услышанному. Всё это было странно — пещера с пустым стариком, дыра на ладони, плащ на краю утёса.

— Но... Почему имаго не напали на него в последнюю ночь? Зачем он сам ушёл в другой мир, если поклялся нас защищать? И почему Фумус в этих горах отступил?

Кассиан вздохнул. Он положил осколок Лапис Веритас на стол.

— Ты не понимаешь, юноша, — сказал Кассиан. — Шрам на ладони циркатия — это не просто метка. Это печать. Если циркатий не исполняет клятву — не сражается с Имаго, когда они должны прийти, — шрам растёт. И зовёт всё сильнее, пока не происходит то, что случилось с Малкором.

Элиан догадался.

— Викториан... сам выпускал имаго? — прошептал он.

Кассиан кивнул.

— Сначала тени приходили каждую ночь. Мудрые давно поняли, что имаго — зеркало наших страданий. Чем больше в Номинарии зла, тем чаще приходят тени из Фумуса, — старик прокашлялся и продолжил. — Скорбь по принцу, безумие короля, казни, страх в королевстве. Потом... король умер, а власть перешла его младшему сыну Феликсу — да хранят боги нашего короля! Он стал мудрым правителем: прекратил ужас, восстановил справедливость.

Мудрец замолчал, потом продолжил — тихо, почти шёпотом:

— Имаго стали приходить всё реже. Сначала — раз в месяц. Потом — раз в год. А в конце — вообще перестали.

— И Викториан... стал призывать их?

— Шрам требовал крови, — ответил Кассиан. — Циркатий сам выпускал имаго с помощью простого заклинания и сражался с ними, чтобы его жизнь не была бессмысленной. Он делал это каждую ночь. Каждую проклятую ночь. А затем встретил того старика — и прекратил. И в конце концов Фумус позвал его — первого из всех циркатиев Номинарии. Мне кажется, Викториан и сейчас охраняет границу, но делает это уже по ту сторону. Надеюсь, там он нашёл покой.

Элиан молчал.

— Некоторые клятвы не имеют конца, — сказал Кассиан. — Они лишь меняют форму. Как вода. Как туман. Как память.

Старик встал и подошёл к окну. На улице шёл дождь — мелкий, тёплый, чистый. Вода покрывала крыши и дороги города, стирая следы.

Кассиан оглянулся.

— Иди, юноша, — сказал он. — Иди и запиши. В летописях должна быть только правда.