Клыкастый плеватель

Неожиданная встреча с отцом Геннадием случилась на лесной дороге, ровно на полпути между фермой Пустышкина и сельской тропой. Батюшка ехал на старой «буханке», Василий — на своём видавшем виды тракторе. Остановились, заглушили моторы, вышли поговорить и просто подышать воздухом.

— А у меня к тебе, Василий, дело, — сказал священник, поглядывая на небо. — Не моё, конечно, а отца Михаила из Жмыхова. Помнишь его? Мы с ним у Асмаловского сидели.

— Как не помнить, — кивнул Пустышкин. — У него свинья Марфа учёная. В Питер в круиз ездила.

— Та самая, — отец Геннадий помолчал. — Тут такая оказия. Приходил к отцу Михаилу один фермер из-под Сольцов. Фамилия, кажется, Копылов. Мужик хозяйственный, но, скажем так, склонный к авантюрам. И пришёл он с проблемой. Купил он, понимаешь, ламу.

Пустышкин поперхнулся мыслями.

— Ламу? Плюет которая?! Зачем?

— А кто ж его знает, — развёл руками батюшка. — Говорит, мода такая. Для экзотики. В хозяйстве, мол, она шерсть даёт, и вообще животное редкое. Ну и купил. За двести тысяч, между прочим.

— За сколь… — Василий даже закашлялся. — Двести тысяч?! За ламу?!

Пустышкин прикинил какой это вагон долларов.

— Рублей, рублей, не долларов, — успокоил его отец Геннадий. — Но всё равно сумма приличная. И вот теперь этот Копылов мается. Лама оказалась… неуправляемая.

Василий представил фермера из Сольцов, ламу и сумму в двести тысяч. Картина вырисовывалась драматическая.

— Что значит «неуправляемая»? — спросил фермер настороженно.

— А то и значит. Она плюётся, Василий. Именно. Как верблюд, только хуже. Метко плюётся, целенаправленно. Зайдёшь в загон — она голову поворачивает, целится, и — пф-ф-ф! — зелёным таким, из желудка. Неприятно. И главное, дистанция у неё приличная, метра три-четыре. Копылов уже весь комбинезон перепачкал.

— Плюётся — это полбеды, — философски заметил Пустышкин. — У меня гуси тоже шипят, тоже страху наводят.

— Это не всё, — вздохнул отец Геннадий. — Она ещё и кусается. И у неё, Василий, клыки.

— Какие клыки? — не понял Пустышкин. — Лама — это же типа верблюда, у них зубы как у лошадей…

— Ты не поверишь, — батюшка понизил голос. — Я сам сначала не поверил. Отец Михаил мне фотографию прислал. У этой ламы нижние клыки — сантиметров по пять, загнутые назад, острые как бритва. Она, когда рот открывает — ну чисто саблезубый тигр, только мясом не питается.

Пустышкин молчал, переваривая информацию.

— И что этот Копылов теперь? Мыкается?

— А то. Уже месяц. Ни подойти, ни покормить нормально. Она у него отдельно стоит, в дальнем сарае. Местные охотники уже предлагают: давай пристрелим, и делу конец. Но жалко ведь животину, двести тысяч, опять же. Вот он и просит: может, есть кто, кто возьмёт эту… клыкастую. Хоть хоть даром. Лишь бы не убивать.

Пустышкин выдохнул. Посмотрел в сторону своей фермы, где мирно паслись козы, олени, гулял Нинзя и две пятнистые оленухи Бибба с Боббой жевали свою бесконечную жвачку.

— А сколько ей лет? — спросил фермер.

— Год, кажется. Молодая совсем.

— Привезите, — сказал Пустышкин. — Посмотрю.

Василий надеялся, что никто не повезет неуправляемое животное «просто посмотреть». Но… Через три дня ламу привезли. На специально оборудованном скотовозе, с усиленными запорами и решётками на окнах. Из машины её выгружали четверо мужиков в брезентовых робах и сварочных крагах. Лама была красивая. Высокая, стройная, с длинной, волнистой, светло-коричневой шерстью, огромными тёмными глазами в обрамлении пушистых ресниц и ушами, похожими на два чутких локатора. На морде у неё было ярко выражено благородство, достоинство и глубокая, вселенская обида на весь род человеческий.

— Зовут Кларой, — сказал Копылов, хмурый (а то) мужик с лицом, выражавшим лишь многомесячное страдание. — Клара, гадина такая. Ты её не бойся, она сначала смотрит, потом плюётся. Если увидишь, что уши назад — беги.

— Понял, — кивнул Пустышкин. — А клыки?

Копылов вздохнул, достал из кармана яблоко и протянул ламе через решётку. Клара приблизилась, осторожно обнюхала угощение… и вдруг распахнула пасть. Пустышкин отшатнулся. Из нижней челюсти торчали два изогнутых, острых, совершенно не травоядных клыка. Яблоко исчезло в этой пасти вместе с половиной ладони Копылова, но фермер, наученный горьким опытом, отдёрнул руку с рефлекторной скоростью опытного фокусника.

— Видал? — грустно спросил он. — И это при том, что она вообще-то траву жрёт. Зачем ей это?

— Для драк с другими ламами, — подал голос егерь Асмаловский, подоспевший к процедуре передачи. — Я читал. У самцов ламы клыки — оружие. Они ими за шею соперника хватают, валят на землю. Это не для еды. Для войны.

— Так это самец? — уточнил Пустышкин.

— Самка, — вздохнул Копылов. — Но клыки, видать, по наследству достались. Генетический атавизм.

Клару выпустили в отдельный загон, подальше от коз и овец. Лама постояла, оглядела новое жилище, презрительно фыркнула в сторону любопытного Нинзи, который тут же приник к изгороди, и принялась щипать траву с видом оскорблённой королевы.

— Привыкнет, — неуверенно сказал Пустышкин. — Наверное.

Первая неделя прошла в режиме холодной войны. Клара не плюнула ни разу, но держалась на максимальном удалении от людей. К кормушке подходила, только когда Пустышкин отходил метров на десять. Ела аккуратно, но смотрела волком. Вернее, ламой. Вернее, клыкастым гибридом психопата и вегана.

Василий не настаивал. Он подсыпал корм, менял воду и разговаривал с ней тихим, ровным голосом — о погоде, о сене, о том, что у коз опять кто-то родился. Клара слушала, двигая ушами, но не приближалась.

А потом…

Бибба и Бобба, две ручные, непуганые оленихи, паслись у дальнего края загона. Клара, совершавшая свой ежевечерний обход периметра, вдруг остановилась. Увидела. Две пятнистые фигуры на фоне закатного неба, спокойные, безмятежные, совершенно беззащитные.

Ну и Клара пошла к ним. Ровно, не угрожающе. Просто пошла, медленно, осторожно. Пустышкин замер у изгороди, готовый вмешаться. Но вмешиваться не пришлось.

Бибба подняла голову, посмотрела на приближающуюся ламу своими янтарными глазами — и не отшатнулась. Кивнула. И стояла и смотрела, как смотрит на всё новое, входящее в её мир. Без страха. Без осуждения. Просто принимая.

Клара подошла вплотную. Остановилась. Их морды разделяли какие-то сантиметры. Пустышкин затаил дыхание. Лама медленно, очень медленно вытянула шею и… ткнулась носом в шею Биббы. Потом ещё раз. Потом осторожно, кончиком языка, лизнула её ухо.

Бибба вздохнула. Её огромные глаза прикрылись, словно в блаженстве.

— Ну надо же, — прошептал Асмаловский. — Она её вылизывает.

Клара лизала олениху. Долго, старательно, с какой-то отчаянной нежностью, будто всю жизнь только этого и ждала. Она перешла от ушей к шее, от шеи к спине, и её длинный, шершавый язык методично расчёсывал оленью шерсть, выбирая колючки, приглаживая свалявшиеся прядки. Бобба, увидев, что сестру обслуживают с явным удовольствием, тоже подошла ближе и подставила бок. Клара переключилась на неё с той же тщательностью.

— Она им груминг устраивает, — восторгался Асмаловский, и в голосе его было восхищение. — Понимаешь, Василий? Клыки-то у неё для чего? Для драк, для битв, для утверждения своего статуса. А здесь нет врагов. Здесь только две добрые души, которые не боятся и не нападают. И клыки… они находят другое применение. Шерсть пробирают.

С того дня Клара преобразилась. Она перестала сторониться людей, перестала плеваться (ну, почти перестала — иногда, если Нинзя подходил слишком нахально, она посылала в его сторону предупредительную очередь жвачки, но без злобы, скорее для порядка). Клара даже стала жить рядом с Биббой и Боббой. Наверно решила быть их персональным грумером и телохранителем.

Часами она вылизывала их шерсть, выбирая своими страшными клыками репьи и колючки. Оленихи замирали в блаженном оцепенении, прикрыв глаза, а Клара работала, как заправский парикмахер — сосредоточенно, тщательно, с чувством выполненного долга. Её загнутые, острые клыки, предназначенные для нанесения ран, бережно вычёсывали запутанные прядки, не царапая нежную кожу. Она словно нашла им применение, о котором не догадывался никто.

— Это как ножницы, — философствовал Пустышкин, наблюдая за этой идиллией. — Можно ими убить, а можно подстричь. Инструмент не добрый и не злой. Всё зависит от того, кто держит.

— И от того, кто рядом, — добавил Асмаловский. — С волками жить — по-волчьи выть. А с Биббой и Боббой жить — доверять нам. Она выбрала.

Бывший хозяин Копылов, приехавший через месяц проверить судьбу своей мучительницы, долго стоял у загона, открыв рот.

— Это моя Клара? — спросил фермер наконец. — Которая мне полкомбинезона изплевала?

— Она самая, — подтвердил Пустышкин.

— И что, она теперь… парикмахер?

— Грумер, — уточнил Василий. — По оленьей шерсти специалист. Клыкастый плеватель, блин.

Копылов покачал головой, полез в карман за платком.

— Двести тысяч, — сказал он задумчиво. — Статус. Шерсть. Клыки. А ей, выходит, не битва нужна была. А подруги. Две пятнистые оленихи, которые её не испугались. Эх, я дурак…

— Она и сама не дура, — заметил Пустышкин. — Просто никто раньше не показал, что можно иначе.

Клара теперь жила на ферме. Она так и осталась клыкастой (действительно атавизм), так и сохранила способность плеваться с трёхметровой дистанции, чем иногда пользовалась, отгоняя излишне любопытных козлов. Но теперь плевки — не оружие гнева, а просто средство коммуникации — мол, отойди, не мешай, я занята важным делом.

А важным делом было каждодневное, кропотливое вычёсывание двух оленьих спин. Бибба и Бобба, прежде просто ручные и спокойные, теперь обрели такой ухоженный, лоснящийся вид, что Асмаловский в шутку предлагал возить их на выставку.

— Экспонат: «Олениха гибридная, уход за шерстью — лама южноамериканская, клыкастая форма». Редкий симбиоз. Учёные бы оценили.

— Учёные пусть в диссертациях пишут, — отвечал Пустышкин. — А мне и так хорошо. Ты посмотри на них — счастливые же.

Клара подняла голову от своего занятия, посмотрела на хозяина своими огромными, тёмными глазами.Ни желания плевать, ни кусаться не было. Потом она снова опустила морду и продолжила вычёсывать. Страшные клыки мягко скользили по оленьей шерсти, вынимая колючки и путанки. Бибба вздыхала от удовольствия. Бобба подставляла бок.

И в этом было столько мира, что никакие двести тысяч не могли бы его измерить.