Ключ

— Акмен! Ты опять вьючка не напоил?

Я передёрнул плечами и продолжил вести пальцем под строчками потрёпанной книги. Благородный кеюл сражался с нечистым эссиманом, принявшим облик гигантского ядовитого тая. Переворачивая страницу, я уже знал продолжение: за сотни перечитываний я дословно запомнил приключения наследника трона.

— Акмен!

Я поднял голову и сощурился из-за яркого света, пробивавшегося сквозь прорехи в прохудившейся палатке. Снаружи виднелась фигура матери, ворчливо причитавшей над разморённым солнцем дайибом. Я не испытывал никакой жалости к упрямой четырёхрогой скотине: из-за того, что она постоянно не слушалась и отказывалась тащить повозку с нехитрым семейным скарбом, мы частенько задерживались на стоянках.

— Акмен! Ну-ка, иди сюда, сейчас уши тебе надеру! — раздался голос отца.

Дремавшая напротив входа бабка подняла сморщенные веки и вперила в меня по-старчески слезящийся взгляд.

— Ступай, пока он не рассердился!

Я нехотя захлопнул книжку и по привычке погладил засаленный твёрдый переплёт с изображением кеюла верхом на породистом вздыбленном ирсане. Герой проткнул копьём чешуйчатого эссимана, и тот в последних муках извивался на земле. Раньше я недоумевал: зачем сразу рисовать конец истории? Ведь так неинтересно читать, когда знаешь, что будет дальше. Но других книжек у меня не было, а выученная наизусть сказка так и не приелась. Как и кеюла, меня манили богатые города, и я представлял шумные рынки с ломящимися от экзотических фруктов лавками, горожан в ярких и чистых одеждах, украшенных звенящими цепочками и кольцами, диковинных животных в клетках, суровых стражников возле белоснежных ворот дворца...

Я завидовал кеюлу. Хоть его изгнали, он всё равно преодолел козни одержимого эссиманом дяди, вернулся домой и по праву старшего сына занял трон. Мне же предстояло всю жизнь ползти по пустыне вместе с другими кочевниками, перебиваться мелкими подработками и мечтать о лучшей доле.

Кто-то просунул в палатку руку, выдернул у меня книгу, и я закричал от неожиданности.

— Акмен опять сказки читает! — звонко объявил младший брат.

Послышался топот его ног, и я, выскочив из палатки, погнался за ябедой.

— Отдай! Отдай сейчас же!

— Ха-ха! Не догонишь, не догонишь! Ой...

Брат запнулся о тюк возле жилища соседей и со всего размаха упал лицом на песок, сжимая несчастную книгу. Я с воплем подскочил к нему и отобрал единственную ценность, надеясь, что она цела. Корешок треснул, и несколько надорванных страниц безвольно вывалились из переплёта, как кишки — из брюха растерзанного хищниками животного.

Я замахнулся на шмыгавшего брата, но подоспевший отец схватил меня за ухо и отволок к нашему вьючку.

— Посмотри, что ты наделал! — повторял отец, пребольно крутя мою мочку. — Он еле дышит и не встаёт! Без дайиба нам не добраться до следующего оазиса!

Я замычал, когда отец дёрнул ухо особенно жестоко.

— Мне всё равно! Какая разница, у какого оазиса останавливаться: этого, следующего или послеследующего? Мы можем хоть на всю жизнь здесь остаться, всё равно ничего не изменится!

— Паршивец!

Я упал от тяжёлой затрещины и выронил книгу. Отец, быстро наклонившись, тут же поднял её.

— Из-за этих глупых выдумок ты забыл о вьючке? Я говорил тебе выкинуть эту дрянь? Говорил?!

Он принялся с ожесточением рвать и топтать ошмётки книги, и бессильный крик ярости застрял у меня в горле. Я трясся как в лихорадке, видя, как уничтожают дорогую мне вещь. Как будто книга могла бы послужить ключом к воротам в стенах прекрасного города на побережье, а дремучий отец избавился от неё, как от негодного тряпья.

— Ненавижу! — заорал я, сжимая кулаки. — Вас! Всех! Ненавижу! Пропадите вы пропадом!

Дайиб вдруг задёргался, засучил ногами по земле, мучительно вздохнул и замер. Отец, схватившись за голову, оставил в покое клочки растерзанной реликвии и начал раскачиваться и бормотать молитву, прося помощи у Имаха. Обо мне он уже не вспоминал. Я торопливо подобрал разодранные страницы и кусочки переплёта, сунул их за пазуху и побежал к бабке. Сдержать слёзы из-за несправедливости не получилось, и я расплакался, как только отдёрнул полог палатки.

Бабка окончательно тронулась умом не так давно, и к тому времени успела обучить меня письму и счёту. Именно она подарила книгу, которую, по её словам, получила от знатного человека при дворе. Отец считал бабку лгуньей и потешался над её историей об услужении во дворце, закончившейся позорной ссылкой за проступок. Мать никогда не вступалась за бабку: боялась зуботычин отца. Я не любил обоих родителей, но мать, затюканную мужем, бытом, тремя сыновьями и двумя дочками, иногда всё же немного жалел...

Поддержки от бабки я так и не дождался: беззвучно шевеля губами, она ткала цветную накидку, не обращая на меня никакого внимания. Проку от рукоделия подслеповатой старухи с дрожащими пальцами уже почти не было, но отец требовал, чтобы она хотя бы зарабатывала себе на пропитание и продавала скверно сшитые вещи самым неприхотливым кочевникам. Мать пыталась возражать, пока отец не пригрозил скинуть бабку с повозки.

Незаметно для себя самого я заснул, и вдруг меня опять вытащили из палатки на свет. Я моргал и спросонья тёр опухшее от слёз лицо. Вокруг почему-то столпились молчаливые родственники. Братья ехидно ухмылялись, а мать прятала глаза, пока кормила грудью младшую сестру.

— Денег на нового вьючка у нас нет, — заявил отец. — Ты, Акмен, уморил его, ты и понесёшь наказание. Я продам тебя на рынке невольников.

Не сказать, чтобы я огорчился или испугался. Отец, впечатлившись примером других кочевников, избавившихся от лишних ртов в семье, давно стращал продажей в рабство. Когда он пригрозил в первый раз, я жутко струсил и побежал жаловаться всё к той же бабке — единственному человеку, которому доверял.

«Не беда, — спокойно отозвалась она. — Я сама была прислужницей. Учись грамоте и смирению, Акмен. Будешь развлекать байлов, читать им стихи и сказки, и они щедро вознаградят твои умения. Будешь артачиться — побьют кнутами».

«Меня и так бьёт отец — куда ещё хуже, — решил я. — А так, хоть на жизнь богачей посмотрю...»

Когда родители покончили с разделкой туши дайиба и заготовкой мяса, мы засобирались в дорогу вместе с ближайшим обозом. Приходилось упрашивать попутчиков одолжить на время их вьючков, а когда кошелёк отца истощился, и доброхотов не осталось, то все мужчины нашей семьи впряглись в оглобли и потащили повозку сами. Я очень устал и отбил пятки, пока мы шли по высохшей и потрескавшейся земле, и сперва по глупости обрадовался, когда добрались до долины красноватых песков. Теперь ступалось мягче, но песчинки в башмаках натёрли ноги до кровавых мозолей, а колёса повозки вязли на каждом шагу даже в неглубоком пустынном ковре.

На привале я жевал невкусное жилистое мясо дайиба и думал, что зря всё-таки не напоил его в тот злосчастный день...

Кое-как мы доплелись до поселения и поставили палатки на краю лагеря кочевников. Невзрачные домишки из глины, покрытые засохшей смесью из навоза и травы, казались верхом зажиточности, ведь я никогда не видел больших городов. Меня грела мысль о жизни в настоящем доме — пускай на правах раба, зато с ночёвками под полноценной крышей.

Отец боялся, что я сбегу, поэтому вечером привязал мою руку верёвкой к опоре бабкиной палатки. Я проснулся от вибраций, волной расходившихся по земле, и от странных механических шумов. Лучи света, не сдерживаемые истрёпанным пологом, скользили вдоль стен палатки. Осторожно высунув голову наружу, я с восторгом наблюдал за колонной техники, объезжавшей поселение по окружной дороге: я встречал её и раньше, и всякий раз дивился бронированным монстрам, похожим на породу гигантских дайибов, усмирённых кеюлом из легенды. Отец говорил мне держаться от красно-жёлтых машин подальше — они принадлежали ак-кеюльской армии, а солдаты не любили нищих обитателей пустыни, подозревая в каждом оборванце бунтовщика...

Старший брат разбудил рано утром, развязал верёвку и грубо подтолкнул в сторону родительской палатки. Вышедший оттуда отец без лишних разговоров крепко взял за плечо и повёл на противоположную окраину деревни. Я вертелся, пытаясь обернуться и посмотреть, провожал ли меня хоть кто-нибудь, но братья со старшей сестрой и матерью уже вовсю скоблили грязную посуду. Никому не было до меня дела.

Но и я нисколечки не горевал.

Путь на невольничий рынок пролегал мимо продуктовых лавок, возле которых замерли две машины без дверей и без крыши, с огромными колёсами и чужими флагами. У Монеха, как меня учила бабка, флаг состоял из трёх частей: слева — белого полукруга, означающего благословение Имаха; вверху и внизу — горизонтальных полос: голубой — цвета неба, и красной — цвета песков. На «небе» ещё сверкали пять звёзд, символизирующие число пророков. А герб изображали в виде расправившего крылья хищного красавца-ахира, держащего корону в острых когтях. На передней, покатой части ближайшей машины был нарисован простой бело-оранжевый квадрат, а рядом с ним — упрощённый рисунок припавшего к земле пятнистого каркула, хлещущего себя хвостом по бокам. Ещё правее я заметил надписи на трёх языках. «К-О-Р-С, — по буквам прочитал я. — Что это такое — Корс?»

Я замедлил шаг, разглядывая людей, торговавшихся с одной из лавочниц. Их тела почти полностью скрывала громоздкая защита, как будто металл нашили поверх обычной одежды. Один из них поднял лицевую часть шлема, и я чуть не споткнулся, когда заметил цвет кожи незнакомца. Белая, как у злого эссимана!

— Не останавливайся! — прикрикнул отец и толкнул меня, чтобы я шёл побыстрее.

Тычок застал врасплох, и я упал на четвереньки. Отец ненадолго отвлёкся на продавца, предлагавшего спелые фрукты, а я успел прочитать продолжение надписи на машине: «КОРС. Добыча и переработка ориума». Слово «ориум» было смутно знакомым, но я никак не мог припомнить, где его слышал.

Обозлённый отец, не сумевший договориться с продавцом о сходной цене, поторопил меня опять, и больше на пути к человеческому рынку мы не задерживались.

Ещё издалека я услышал стенания, свист плетей и крики провинившихся. Храбрости заметно поубавилось, когда мы подошли к огороженной невысоким забором площадке, вдоль которой прохаживались крепкие надсмотрщики и зорко следили, чтобы никто из будущих рабов не попытался сделать ноги. Я вдруг понял, что обратной дороги нет, даже если отец передумает. Он с неохотой отдал монету тучному распорядителю, и тот повесил мне на шею цепочку с номерной табличкой, как какой-то глупой скотине. Надсмотрщики обыскали меня и вытряхнули из одежды всё лишнее, включая припрятанные обрывки книжных страниц, и лишь тогда впустили за ограду и указали отцу на свободное место в шумной толпе.

Отец хотел выручить деньги на покупку здорового вьючка. К нам подошли трое мужчин в простых одеждах и попытались сбить цену сразу вдвое, но отец отказался. Потом с ним ещё заговаривали купцы побогаче — в пёстрых одеждах, с длинными окладистыми бородами и ярко накрашенными глазами. Они пытались задурить голову ласковыми речами и наигранной учтивостью, и отец упрямился, хотя они просили о не такой уж великой скидке. Стоя на площади в окружении других плачущих и испуганных детей, которых родители тоже выставили на продажу, я изрядно нервничал, видя, как в первую очередь разбирали самых красивых и сильных. Я же, будучи долговязым и тощим, привлекал не так уж много внимания. После тех благоухавших ароматическими маслами купцов ко мне уже никто не присматривался. Отец сквозь зубы выругался, набрал в лёгкие воздуха и принялся зазывать покупателей, как лавочник на продуктовом рынке. Поздно — мною уже никто не интересовался.

Макушку пекло немилосердно, а по спине струился пот. На площади почти никого не осталось, и я в ужасе следил, как один покупатель с обезображенным лицом заковывал в кандалы сразу группу детей. Он напоминал падальщика, подбиравшего объедки, и приобретал тех, кому не посчастливилось попасть в другие руки. Соединив в жутковатую живую цепь сразу одиннадцать подростков, он направился в нашу сторону. Я замер, будто ко мне приближался настоящий эссиман в обличье уродливого человека.

— Продано! — внезапно громогласно объявил отец.

Вздрогнув, я обернулся и заметил тяжёлый кошель с монетами в его руке. Напротив стояла низенькая щуплая женщина, закутанная в дорожный плащ тёмно-коричневого цвета. Не успел я ничего спросить, как отец быстрым шагом устремился к выходу с невольничьего базара, как будто боясь, что покупательница передумает в последний момент и потребует деньги обратно. Я сплюнул вослед ему и с ненавистью выдохнул:

— Сволочь!

— Из плода, упавшего с дерева, вырастает подобное дерево. Если твой отец — сволочь, то кто же ты? — неожиданно спросила женщина и откинула капюшон, позволив тёмно-рыжим волосам с проседью рассыпаться в беспорядке по плечам.

— А вы-то сами кто? — я настороженно оглядел хозяйку с головы до ног, раздумывая, не броситься ли наутёк прямо сейчас, пока надсмотрщики отвлеклись на недовольного продавца, ругавшегося на фальшивые монеты.

Наверное, не следовало хамить при первой же встрече, но внутри меня клокотало негодование на сбежавшего отца, и я невольно сорвался. Вспомнив слова бабки, учившей вежливости и смирению, я прикусил язык и исподлобья уставился на байлу. Странно, но она ни капельки не рассердилась, только внимательно рассматривала моё лицо.

— Меня зовут Хатор. Я — сета Хранительниц Пустыни. Пока ты будешь моим личным помощником, а когда вернёмся в Храм, продолжишь прислуживать в нашей обители. Как тебя зовут и откуда ты родом?

Я растерялся. Книжный кеюл путешествовал с верным слугой, у которого и имени-то настоящего не было: к нему чаще обращались просто «эй, ты». Бабка рассказывала, о «цветочном» прозвище, выданном при дворе. Оно прилипло к ней, как назойливая колючка, и бабка с трудом вспомнила девичье имя после изгнания из дворца. Я ожидал, что байла тоже придумает мне новую кличку, как принято поступать с рабами в Монехе.

— Акмен, — помедлив, ответил я. — Сахбеты мы... из пустыни.

— Хорошо, Акмен Сахбет Из Пустыни, — в голосе сеты прозвучала насмешка. — Следуй за мной, я отведу тебя к обозу.

Хатор уверенно пошла вперёд, к выходу с невольничьего рынка, и я заметил брезгливо-недовольные гримасы надсмотрщиков, мимо которых она проходила. Я намеренно не торопился, выжидая, когда байла обернётся, но она будто вовсе не заботилась о моём существовании. Внезапно хлыст щёлкнул прямо возле моего уха, и я от испуга присел на корточки, держась за голову. Стражник замахнулся снова, и я по-животному рванул за Хатор прямо на четвереньках, спасаясь от удара.

— Постарайся не испытывать моё терпение, — как ни в чём ни бывало, назидательно произнесла Хатор, когда я её нагнал.

Всё в Хатор казалось мне странным: и её внешность, и манеры, и речь. Не такую байлу я хотел для себя, ох, не такую. Я вспомнил, как Хатор представилась: какая-то сета, какие-то хранительницы... не иначе как я попал в лапы к почитательнице непризнанных богов. К кочевникам регулярно прибивались семьи, обманутые лже-проповедниками — от них я и услышал о множестве религиозных общин, расплодившихся в Монехе. Одураченные люди продолжали возносить хвалу другим богам, а не Имаху, и твердили что-то о наказании за грехи и усмирение плоти. Иногда их били, если они лезли со своими идолами к последователям Единого.

— Сета — это типа должности? — спросил я, чтобы поддержать разговор и перевести его на другую тему.

Из переулка между домами дунул сильный ветер, и волосы Хатор облепили её лицо. Она аккуратно убрала их и подняла капюшон, а я заметил, как в рукавах плаща байлы блеснули жёлтые браслеты с крупными пурпурными и красными камнями.

Я видел подобные вещи вживую только однажды, когда кто-то в лагере стащил украшения из зажиточной деревни, а потом рассматривал их с другими участниками сговора. Чистота металла, его переливы в свете костра и сияние прозрачных огранённых камней потрясли меня и подтолкнули к очередным мечтам о богатстве. Хатор неспроста прятала браслеты в одежде: кочевники так и не сумели договориться о справедливой делёжке и передрались, а одного даже убили. Украла ли Хатор драгоценности, получила ли в дар или заслужила по праву? Мне было без разницы. Я думал только об одном: их можно обменять на целое состояние.

— В переводе с вымершего языка «сета» — «зовущая». Я ищу новых Хранительниц и послушников.

— И почему вы меня выбрали?

— Ты не плакал и вёл себя спокойно, а значит, мне не придётся тратить время на утешения.

Такое объяснение устроило и даже чем-то понравилось, и я решил немного задержаться возле этой сеты Хатор. Я хотел присмотреться к байле получше: раз она обладала такими дорогими украшениями, то, быть может, и впрямь жила в роскоши, и частичка её состояния перепала бы и мне. Но если не так — я твёрдо вознамерился сбежать к более влиятельным байлам. Мелькнула мысль, что я могу при любом удобном случае ударить Хатор, ограбить и улизнуть, пока она не очнулась...

Я встретился взглядом с тёмно-зелёными широко посаженными глазами сеты, излучавшими холодную строгость, и уверенность в собственной силе заметно поугасла. Хатор отличалась ото всех знакомых мне людей не только необыкновенно низким для взрослого ростом и заметной несоразмерностью формы глаз и губ, но и черепом более продолговатой, овальной формы и высокими скулами вкупе с тонким острым носом.

— Вы родились не в Монехе? — осторожно предположил я.

Для человека, получившего надо мной полную власть, Хатор отвечала даже слишком охотно.

— В Монехе, но не в пустынной его части.

Меня наконец-то осенило, откуда у сеты такие дорогие украшения.

— Так вы, получается, богачка из столицы?

— Больше нет. Хранительницы лишены любых привилегий светской жизни.

— А зачем вы тогда вообще стали Хранительницей?!

Я был потрясён. В голове не укладывалось, как байла отказалась ото всех человеческих благ и посвятила себя непонятно чему непонятно ради чего.

— Никто не спрашивает, хочет ли женщина быть Хранительницей или нет. Так же как никто не спрашивает детей, хотят ли они, чтобы их продавали или нет.

Мы наконец-то дошли до обоза, и надежды на сытое будущее рухнули: всё те же истощённые тяжёлой дорогой дайибы и безыскусные телеги, сколоченные из потрескавшихся от жары досок. И запах десятков немытых тел... и того хуже — вонь от гнойных нарывов и испражнений. Меня замутило. Хатор откинула полог палатки, водружённой поверх повозки с двумя вьючками, с видимой натугой подтянулась на руках, опираясь на борт, и поманила меня за собой. Пока она копалась в большой сумке из толстой кожи дайиба, я, прикрыв нос и рот ладонями, рассматривал жилище сеты. Оно почти под завязку было забито какими-то полупрозрачными коробками с серебристыми пачками, и свободное пространство оставалось только у входа. Лежанок оказалось две, как будто сета то ли заранее предполагала, что возьмёт попутчика, то ли уже ехала с кем-то.

Сета дала мне тканевый мешочек, и я, аккуратно ослабив завязь, осторожно понюхал его содержимое. В нос ударил горько-кислый травяной запах, да такой сильный, что я закашлялся. Я поспешно затянул мешочек, но терпкий аромат заполонил уже всю палатку.

— Нет, — сета остановила меня, когда я потянулся к пологу, чтобы открыть его. — Тебя всё ещё тошнит?

Я прислушался к ощущениям: удивительно, но противный запах вытеснил вонь нечистот, и в голове прояснилось.

— Хорошо. Со временем привыкнешь. В обозе много калек и стариков, бегущих от войны, поэтому придётся потерпеть.

Про войну я слышал краем уха: те самые колонны ак-кеюльских войск бороздили пустыню не просто так. Старший брат болтал, что повсюду шли сражения с повстанцами, именуемыми Армией Освобождения Монеха. Родители избегали соваться в такие места и выбирали только те обозы, которые ходили между мирными деревнями. Брат, тем не менее, умудрился спутаться с бывшим участником боёв, прибившимся к группе кочевников, и набрался от него дурацких идей. Мы часто ругались и дрались: брат мечтал свергнуть власть и отнять всё у богачей, а я — наоборот, стать одним из них.

— И куда они направляются?

— К морю, под защиту стен Сарабата. Путь неблизкий, придётся сделать привал в оазисе. Говорят, повстанцы добрались и до него, однако, иной дороги нет. Армия Освобождения не трогает мирных людей, но может запросить плату за проход — тогда отдадим еду или имущество.

Хатор что-то недоговаривала. Если бы города отворили ворота перед всеми желающими, в пустыне никто бы не жил — все устремились бы к побережью. Я сомневался, что попасть в столицу так уж легко... именно поэтому мысль о дорогостоящих украшениях сеты, которыми можно подкупить стражников, не давала покоя.

— А что в коробках?

— Еда. Помощь от Хранительниц Пустыни.

Я поразился, как у байлы ещё не отобрали такую гору еды. Мне никогда не приходилось по-настоящему голодать, но бывало, я перебивался жиденькими похлёбками и подпорченными продуктами. Пока родители разделывали тушу помершего дайиба, им пришлось пообещать немало кусочков самой мясистой вырезки соседям: если бы не отдали добровольно, нас бы позже ограбили.

— Неужели никто не пытался стащить?

— Несколько коробок украли. Потом угрожали отнять еду силой, но за меня вступились четыре семьи в обозе. Среди беженцев мало людей, готовых учинить серьёзную драку, и я обычно обхожусь уговорами. Я показала, как распределять еду равномерно, чтобы никого не обделить в течение всего перехода, и мне поверили. Придётся пополнять только запасы воды.

Значит, Хатор завоевала какое-никакое уважение среди людей, раз её слушались. В обозах кочевников главными обычно назначали либо самых сильных, либо самых опытных. На вид сета была старше моих родителей, но младше бабки, поэтому я сомневался в её мудрости. И как тогда слабая женщина командовала десятками людей?

— А мы скоро отправимся на побережье?

— Сегодняшней ночью. Сопроводим беженцев и вернёмся в пустыню, чтобы помочь другим пострадавшим от войны. Им требуются перевязки, промывания, уход...

Мне совершенно не хотелось пожизненно трястись в телегах и торчать рядом с вонючими калеками, ещё и рискуя подхватить неизлечимую заразу. Хватило уже возни с полоумной бабкой. Сета продолжила рассказывать об обязанностях более подробно, но я едва слушал: в голове вырисовывался чёткий план действий. Как только мы прибудем в Сарабат, я украду или заберу силой драгоценности байлы и сбегу, тем самым обеспечив вольготную жизнь хотя бы на первое время. Я почему-то был уверен, что сета не станет меня искать.

Обоз двинулся в путь задолго до рассвета. Первое время я скучал, как и во всех длинных путешествиях. Мы старались покрывать как можно большее расстояние после закатов, когда спадал удушающий зной, а к полудню находили тень у чахлых деревьев, растягивали навесы между повозками и давали вьючкам отдохнуть. Беженцы обедали, чинили поломанные телеги, кормили и развлекали малолетних детей или спали. Хатор сначала давала мне мелкие поручения — обтереть, напоить и накормить дайибов, а сама лечила больных. Она заметила, что я ленился и торопился покончить с делами побыстрее, и привлекла меня к уходу за калеками. К счастью, пришлось только менять бинты у легко раненных, в то время как Хатор занималась и пролежнями лежачих больных, и нагноениями, и тяжёлыми перевязками.

Я подслушивал разговоры сеты с людьми, пытаясь понять её место среди этого сброда. Большинство беженцев относились к Хатор нейтрально, малая часть — очень недоброжелательно, но попадались и те, кто по неизвестной причине её боготворили. Судя по неопрятным одеждам почитателей сеты, они принадлежали к массе самых дремучих и тёмных нищих, не видевших в своей никчёмной жизни ничего лучше бесплатной еды.

По мере приближения к оазису попадалось всё больше насыпей. Одиночные захоронения меня не пугали: из-за недостатка лекарств смерть шла по пятам за кочевниками. Но насыпи становились шире и выше, и местами я путал обычные дюны с чьими-то могилами. Потом мы наткнулись на разбитую колонну ак-кеюльских войск — наверное, их застали врасплох во время ночлега. Тех солдат никто так и не похоронил, и я с подступающей к горлу тошнотой узрел обгоревшие почти до костей тела, остатки которых клевали птицы-падальщики. Мы ехали первыми в обозе, и Хатор внезапно натянула поводья, останавливая неспешных вьючков.

Сета, не обращая внимания на недовольный ропот и изумлённые возгласы беженцев, спустилась с телеги и пошла к изувеченным телам. Отогнав нехотя взлетевших птиц, она бегло осмотрела каждого солдата.

— Ну что там ещё? — возмутился кто-то в хвосте обоза. — Мы тень до сих пор не нашли, а ты трупы обшариваешь!

— Я ищу выживших, — откликнулась Хатор, обходя колонну взорванных броневиков.

— Какие ещё выжившие?! Мы тут сами скоро помрём от жары... вернись сейчас же, или уедем без тебя!

Нестройный хор голосов в поддержку говорившего мне не нравился. Толпе беженцев ничего не стоило скинуть меня с повозки и бросить нас с Хатор посреди пустыни: поскольку я обычно помогал сете, все считали, будто мы с ней заодно. Какой-то хмурый и очень смуглый человек спрыгнул с телеги и решительно направился в мою сторону.

— Хатор, иди сюда, пожалуйста! — закричал я, отодвигаясь вглубь повозки.

— Пшёл отсюда вон, сопляк!

Мужик наполовину влез в палатку, схватил меня за ногу и попытался одним движением выдернуть наружу, но я вцепился в торчавшую из пола доску и держался изо всех сил.

— Хато-ор! Помоги-и!

— Я здесь, — уже рядом раздался спокойный голос сеты. — Оставь мальчика в покое.

Обозлённый беженец отпустил меня и, развернувшись, так сильно толкнул сету, что она едва удержала равновесие. Он навис над ней, пытаясь запугать, но Хатор бесстрашно смотрела ему в глаза.

— Слушай сюда, йемша: мы не будем никого подбирать из ак-кеюльских, ясно? Они бомбили нас, угоняли в плен и пытали — вот пускай и подыхают теперь в муках!

Опять нестройный хор одобрительных возгласов. Я притих, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Наверное, всё-таки стоило подружиться с кем-нибудь в обозе, чтобы за меня вступились, когда Хатор оказалась в опале...

— Как тебя зовут? — неожиданно спросила Хатор.

— Зедижа. Тебе какое дело? — беженец оскалился.

— Зедижа, твой дом бомбили? Тебя угнали в плен и пытали? — сета вопросительно подняла брови. — Сегодня ты сыт и полон сил. Я не вижу на твоём теле следов жестоких побоев, да и смотришь ты не как загнанный зверь, а свирепый хищник. Не причисляй себя к выдуманным «нам», которых обстреливали, пленили и пытали.

Хатор медленно обвела взглядом высунувшихся из повозок беженцев и снова повернулась к Зедиже, сжимавшему кулаки. Я чувствовал ярость в его напряжённой фигуре, и гадал, сдержится ли беженец, или ударит коротышку.

— Так ты угнетателей поддерживаешь? — процедил Зедижа. — Очень хорошо. Мы забираем еду, а ты вместе с мальцом можешь и дальше копаться в падали.

Хатор самодовольно улыбнулась и сцепила пальцы рук, взирая снизу вверх на высокого беженца.

— Интересный план. И куда же вы направитесь?

— Не прикидывайся дурой. Мы едем туда же, куда и раньше — в город.

— Как вы собираетесь в него попасть? Въезд для чужаков закрыт, чтобы они не распространяли заразу и не подняли волну преступлений. Вы никому там не нужны, и вас никто не ждёт.

— Так какого эссимана ты нас туда ведёшь?! — рассвирепел Зедижа.

— А вот теперь ты задаёшь правильный вопрос. Ак-кеюл Монеха дозволяет пропускать только тех беженцев, которых сопровождает сета Хранительниц Пустыни. Тогда вас расселят по временным приютам, дадут образование и подберут подходящую работу. Попытаетесь прорваться через стражу — закуют в кандалы и продадут в рабство здоровых, а больных бросят в тюрьму или казнят. Так что, хотите вы того или нет, я вам нужна на протяжении всего пути.

Беженцы зароптали: слова Хатор прозвучали зловеще. Послышались осуждающие выкрики людей, требовавших, чтобы Зедижа угомонился и вернулся в повозку, но он пока не поддавался на уговоры. Он был необычайно крупным и мускулистым, выделяясь на фоне остальных бедняков, и явно чувствовал за собой право сильного. Живя с кочевниками, я старался завоевать расположение детей постарше и покрепче, даже если терпеть их не мог. Взрослые говорили, что тонкому ростку надо устоять перед бурей, чтобы вырасти в большое дерево, но это всё чушь: ростки выживают только в тени более прочных деревьев. Подумалось, что я бы смог поладить с Зедижей, если б он получил власть над нашим унылым обозом.

— Не притворяйся, будто ты единственная на всю пустыню, йемша, — наконец, прорычал Зедижа. — Я знавал распутниц из вашей общины. Шныряете тут повсюду десятками, выискиваете, вынюхиваете... Найдём другую проводницу, не велика потеря. А теперь — вали отсюда со своим слугой.

— Дяденька, не надо! — снова закричал я, когда Зедижа всё-таки сдёрнул меня с телеги. — Подождите, я вовсе не с ней... меня насильно продали в рабство!

Хатор насмешливо покачала головой.

— Удачи тебе в поисках другой сеты, Зедижа. Только хочу предупредить, что сета существует всего одна, и это я.

Повисла пауза. Беженцы переводили взгляд с Зедижи на Хатор, решая, к кому лучше примкнуть. Первыми очнулись полоумные бабки, поклонницы сеты, начавшие завывать что-то там о каре пустыни, но Зедижа цыкнул на них — и они пугливо замолчали.

— Да она врёт, идиоты! Я говорю вам, таких, как она, десятки, если не сотни.

— Мы пока видели только двух... и вторая пропала, — раздался неуверенный голос из повозки в середине обоза.

Зедижа и сам не знал обо всех приключениях беженцев.

— Кто вторая?

— Моя спутница. Она решила уйти в самостоятельное путешествие, — тихо напомнила о себе Хатор.

Я вспомнил о второй подстилке в телеге: так вот, откуда она взялась! Выходит, Хатор ехала с какой-то другой Хранительницей...

— И где эта йемша? — не унимался Зедижа.

— Я не могу сказать, жива ли она вообще, — хладнокровно отозвалась сета.

— Надоели мне ваши бабские загадки, — Зедижа сплюнул на песок. — Значит, так: пока идём в прежнем направлении, если находим другую проводницу — выкидываем тебя. Поняла?

— Более чем.

— А теперь полезай обратно в телегу и сиди там, пока не позвали. Распределением еды теперь буду заниматься я, а вы с сопляком — на раздаче.

Хатор молча поднялась в нашу повозку и села на привычное место перед палаткой, взяв в руки вожжи. Я же тихонько шмыгнул вслед за ней, пока Зедижа сверлил спину сеты свирепым взглядом.

Мы снова тронулись в путь. Тень для дневной стоянки так и не нашлась, поэтому обоз тащился дальше. Темнело очень быстро, и вот уже на небе засияли первые звёзды, навеяв мысли о предстоящем ужине. Хатор сидела с прямой спиной, периодически легонько подёргивая вожжи и понукая ленивых вьючков, а я прикидывал, получится ли тихонько столкнуть её с края телеги, чтобы она упала под колёса и окочурилась от травм. Тогда я б мог быстро стащить с неё браслеты, пока остальные хватятся посмотреть, что произошло... а дальше, если б Зедижа довёл до города, я б сбежал и подкупил стражников.

Словно прочитав мои мысли, Хатор нарушила молчание:

— Если собираешься занять другую сторону, старайся действовать менее неуклюже и меняй хозяев постепенно. Никто не поверит в мольбу о пощаде, если ты только что звал на помощь врага. Не надейся так просто втереться в доверие к Зедиже.

Обозлившись на то, что Хатор раскрыла мои планы, я выкрикнул, потеряв всякое терпение:

— Никто твоего совета не спрашивал! Сам решу, с кем мне быть.

— Лучше бы осмыслил мои слова, а не разводил истерику.

Я решил окончательно втоптать в грязь Хатор и избавиться от статуса её раба.

— Чего ты сказала? Ты знаешь, что я могу с тобой сделать, карлица?

— Знаю. Ничего.

Я вылез из палатки, поднялся во весь рост и наклонился, чтобы взять сету за капюшон и встряхнуть как следует, но произошло невообразимое: не оборачиваясь, Хатор молниеносно вонзила пальцы левой руки прямо мне в носопырку и, зацепившись ногтями за крылья носа изнутри, резко дёрнула вниз. Я пошатнулся, а она вдобавок перехватила меня за правое ухо и вынудила рухнуть на пол.

— Ты не первый наглый и непослушный подросток в моём распоряжении, — стиснув моё ухо так, что я взвизгнул, она не обращала никакого внимания на попытки разжать её пальцы. — Зедижа пока считает себя победителем. Но ты ведь хочешь взлететь высоко и не упасть? Думай хорошенько, кого выбираешь в союзники.

Я тихонечко взвыл не столько от боли, сколько от унижения, и попытался пнуть Хатор, но не смог достать до неё и только беспомощно завозил ногами. Она в ответ защемила ухо ещё сильнее:

— Не умеешь — не берись. Хватит трепыхаться, а не то уши оторву.

Испугавшись, я замер, шумно дыша и сглатывая сопли. Хатор немного выждала и, наконец, убрала крючковатые пальцы с моей головы.

Ухо горело, и я принялся судорожно его ощупывать, проверяя, осталось ли оно вообще на месте. Расцарапанный когтями сеты нос, похоже, тоже распух. Я забился в свободный угол палатки и злобно уставился на Хатор: она всё так же смотрела вперёд, следя за темпом ходьбы вьючков и подбадривая их по мере надобности

— Думаешь, выиграла? — с ненавистью процедил я. — Поглядим, как запляшешь на привале, когда придёт Зедижа и отберёт у тебя все пайки. Не видать тебе больше власти.

— До поры до времени, — усмехнувшись, сета обернулась ко мне. — Не советую налаживать с ним отношения, командовать он будет недолго. Просто наблюдай и не попадайся под горячую руку.

— Откуда тебе знать? Тоже мне, умная самая выискалась... — я шмыгнул носом и демонстративно сплюнул на пол рядом с Хатор. — И хватит советы раздавать... отец тоже мне всё «советовал», да потом в рабство продал. Не верю я никаким «советчикам».

— Отец мало тебя порол, но я при необходимости наверстаю упущенное, — спокойно парировала сета.

Презрительно фыркнув, я начал раздражённо ковырять упаковки еды. Постепенно раздражение переросло в скуку, и я, несколько раз клевнув носом, провалился в странный сон...

Я лежал посреди пустыни в абсолютном одиночестве и не мог двинуть ни рукой, ни ногой, как будто меня парализовало, или я находился на грани жизни и смерти. В воздухе звучала чужая речь на незнакомом языке — тихая, вкрадчивая, липкая и мерзкая, отчего хотелось отряхнуться и отбежать куда подальше. Запрокинутая наверх голова вынуждала смотреть на небо, но вместо привычной синевы со слепящим светилом я видел что-то наподобие клубов дыма от пожара, заполонивших собою всё небесное пространство. Этот дым будто пытался спуститься ближе к земле, но незримая граница, как прозрачная плёнка, удерживала его наверху. Наконец, плёнка порвалась в одном месте, и из образовавшейся дыры вылетела огромная чёрная капля, а за ней заструился и дым. Я по-прежнему не мог шевельнуться, и с ужасом наблюдал, как темнота подползает всё ближе и ближе, проникает через нос, рот и уши и окончательно стирает моё сознание...