Ключ и бабочка

У Темноты — тысячи глаз, тысячи ушей и тысячи рук, чтобы следить за всем, что происходит внутри и вне ее. Но и тысячи рук оказалось мало, и в Темноте появилось Море. Крики чаек и шелест волн наполнили собой тишину. Тысячи пенных гребней стали подспорьем Темноте.

Возле Моря не существовало времени: не было тех, кто нуждался в нем. Волны сменяли другие, разбивались о берег, а за ними рождались новые, чтобы снова рассыпаться. Время важно тем, кто не мыслит своей жизни без спешки и суеты. Но и они не ценят время, потому что им некогда его оценить.

Но все изменилось, когда из Темноты появился Город.

Темнота любящей матерью следила за его первыми шагами, за попытками узнать мир. Она соединила жавшиеся к деревьям и стенам дома узкими улицами и площадями. Булыжники, вымостившие дороги, слушали ее сказки и впитывали их в себя. Город был слишком мал, чтобы совершить ошибку, и Темнота берегла его, как могла.

Город рос, и вокруг него зародилось время. Мгновения складывались в минуты, те — в часы. А когда город стал достаточно взрослым, мир вокруг разделился на свет и мрак.

Из морской пены Темнота выковала ключ — от вечного дня и от вечной ночи. Она стянула паутину с дверей в сердце города — городской ратуши. Одна была черной, темнее шерсти Кошки-Полуночницы, другая — ослепительно белой, яснее пены. Стоило повернуть ключ в замке от вечной ночи — и город погружался в тень, и эта тень была глубже своей матери. А когда ключ касался двери от вечного дня — над городом простирался рассвет, невиннее совести Темноты и чище, чем совесть города.

Мать до беспамятства любила своего сына, как никого не любила прежде и как никогда не полюбит никого после него. В первом творении создатель не видит изъянов, даже если все вокруг указывают на его недостатки. Слепая любовь простительна, но сама она никого не прощает.

Время шло, и пришла пора городу стать домом.

Темнота привела из-за Моря Привратника и передала ему деревянного черного лебедя, державшего в клюве заветный ключ.

Следом за ним пришли и люди, поначалу беспокойно озиравшиеся и не доверявшие новому пристанищу. Они хлопали дверями, оглядывали дома, давно ждавшие своих хозяев, зажигали лампы и фонари.

Город больше не нуждался в постоянной опеке. Он оставался для матери нежным сыном, но не был больше несмышленым, не знающим мира и жизни ребенком. И Темнота, напоследок шепнув Морю, чтобы не оставляло город, растворилась в соленой пене.

***

Канцлер ходил из угла в угол. Заложив руки за спину и сгорбившись, он мерил шагами комнату, не находя себе места от беспокойства. Сегодня утром он нашел в прядях еще один седой волос, а кости ломило так, что Канцлер думал, что больше не встанет с постели. Он приказал завесить во дворце все зеркала, чтобы не видеть, как стареет. Но отражения везде находили его — в начищенной до блеска посуде, выдраенных окнах, глазах своих безмозглых помощников.

— Ну где, где эти болваны?! — Канцлер стукнул ладонями по столу и болезненно поморщился: — Выгнать их всех к чертовой матери, бездельников.

Он отодвинул портьеру в сторону. За окном стояла ночь. Фонарщики прошли мимо стены и зажгли фонарь возле дворца. Один из них приподнял шляпу и приветственно улыбнулся. Канцлер презрительно скривил губы и перевел взгляд на ратушу. Но вместо червонных цифр на циферблате он увидел лицо отвратительного старика. Даже не лицо, а маску с запечатленным на ней безумием. Под налитыми кровью глазами чернеют тени. Уголки губ трясутся от беззвучного смеха. Еще мгновенье, и кожа становится мертвецки-серой, как на плохо отснятой фотографии. Лицо каменеет и теряет всякий смысл. Проходит еще доля секунды, и маска разлетается стаей бабочек, а одна из них прижимается к стеклу и расправляет крылья.

Мертвая голова.

За спиной раздался стук. Канцлер вздрогнул и отшатнулся.

— Кто там? — хрипло выкрикнул он.

— Вы приказывали привести Заклинателя.

Канцлер распахнул дверь, и стража втолкнула в комнату невысокого толстяка, заламывавшего руки и что-то бормотавшего про семью и оставшихся дома маленьких детей.

Отослав жестом стражу и захлопнув дверь, Канцлер вернулся к столу.

— Сядь.

Испуганный толстяк тотчас же рухнул на пол.

— Ты говоришь, что ты — лучший заклинатель города?

Толстяк, как болванчик, закивал головой.

— Да, ваше светлейшество. Я вас не обманываю — это самый надежный способ! Прошу вас, отпустите меня домой. У меня семья, дети маленькие, мал мала меньше... — заклинатель на коленях подполз к ногам Канцлера.

Тот улыбнулся: ему нравилось преклонение подчиненных и его нисколько не волновало, что за поклонением часто скрывается страх и ненависть.

За окном послышался топот и скрип. Канцлер обернулся и выглянул из окна: ко дворцу подъехала карета.

— Наконец-то, — выдохнул он и пихнул носком ботинка толстяка: — За портьеру. Живо!

Заклинатель, не вставая с колен, подлез под ткань и притаился там.

Не пришлось ждать и пяти минут.

Один из трех вошедших вытащил из-за пазухи сверток и протянул его Канцлеру. Тот отогнул уголок платка. У Канцлера на ладони лежал ключ, одна его половина была белоснежной, а вторая — насыщенного черного цвета.

— Это тот самый ключ? — хрипло спросил Канцлер и, получив утвердительный ответ, добавил: — Все прошло тихо?

— Старик сопротивлялся и принялся звать на помощь, пришлось его устранить, — подал голос один из стоявших возле двери.

— Болваны! Теперь весь город на каждом углу будет трепать, что Привратник убит, — вскинулся от гнева Канцлер и крепко сжал ладонь с ключом в кулак.

— Потреплются и перестанут, — пробурчал кто-то из воров.

— Пошли с глаз моих долой, бездари.

Когда дверь захлопнулась, Канцлер расправил платок и повертел ключ в пальцах, глядя, как играют лучи от лампы на граненых краях.

— Так вот ты какой, легендарный ключ Вечного дня и Вечной ночи. Теперь время в моих руках, и никто не посмеет лишить меня того, что принадлежит мне по праву.

Ткань портьеры зашелестела.

— Кто там еще?!

— Ваше светлейшество, — пробормотал заплетающимся языком толстячок, пытаясь выпутаться из ткани.

— А, это ты. Если ты и впрямь не соврал, и этот ключ — ключ от бессмертия, я одарю тебя так, как тебе и не снилось, — Канцлер улыбнулся сам себе, оборвал заикающегося, бормочущего благодарности заклинателя: — Стража! — и, не взглянув ни на подоспевшую охрану, ни на толстяка, бросил: — В подземелье его.

Завороженный мерцанием ключа, Канцлер уже не слышал ни мольбы несчастного, ни ругани стражников.

Время шло.

Канцлер и не думал стареть, даже наоборот, в глазах его горел лукавый и жадный огонек. А заклинатель все также сидел в темнице.

Напуганный убийством Привратника город медленно приходил в себя.

Но возврата к прошлой жизни не было: ратуша опустела, ключ от дня и ночи исчез, и некому было закрывать и открывать Двери. Последний час перед рассветом растянулся на жизни горожан. В ночи умирали те, кто знал свет, и в ночи рождались новые жители, никогда не видевшие дня.

Времена, когда вместо луны на небе горело солнце, стали считаться чем-то сродни легенде.

Время идет, неспешно, неторопливо, все еще привыкая к новым для него обычаям. Зажженные фонари и лампы редко гаснут, подглядывая в окна домов и следя, как кухарки замешивают тесто и готовят супы, трубочисты грозят кулаками луне, потому что та услужливо показывает хозяевам грязь на трубах. Кошка-Полуночница трется спиной о каменные стены и дразнит булыжники. И она, и камни помнят, как было раньше, но никому не скажут.

Ибо время еще не пришло.

***

Кошка-Полуночница кралась по кромешной тьме, проходила под вывесками и лавировала между прилавками, уворачивалась от копыт и колес проезжавших карет, прислушивалась к тому, что несет ветер. Наконец, она остановилась подле двери в самом конце улицы и поскреблась когтем о дерево. За дверью послышались шаги. Щелкнул засов, затем раздалось лязганье ключа — ночь издавна считалась любимым временем преступников, и жители города привыкли быть настороже — и, наконец, скрипнув, дверь отворилась.

Хозяин дома впустил Кошку и, прежде чем захлопнуть дверь, осмотрелся по сторонам.

— Город готовится ко дню рождения Его Бессмертности? — хозяин лукаво улыбнулся и сел за стол, покрытый тканью и усыпанный шестеренками, болтами, винтиками.

Кошка запрыгнула на стол и устроилась на свободном от деталей месте. Прищурившись, она внимательно оглядела хозяина — молодого светловолосого парня, который, несмотря на молодость, был известен всему городу, как Мастер. Руки у него и впрямь были золотые — механические часы оживали в его руках, музыкальные шкатулки начинали играть, как никогда прежде. Граммофоны, инструменты — все преображалось до неузнаваемости.

— Мяаааау! — протянула Кошка, что должно было значить: «Еще как готовится!»

Мастер почесал Кошку за ухом.

— Готов поспорить, что мой подарок окажется самым лучшим.

— Миау-ррр!

«Дуррррак» — понял Мастер.

Город сверкал огнями — в домах горели лампы, а стеклянные игрушки на окнах отражали свет, и световые блики носились по комнатам. Воздушные фонарики, наполненные горячим воздухом, поднимались в небо. Красные и золотые — они считались наиболее торжественными. Иллюзионисты запускали фейерверки, заставляя сполохи превращаться в извергающих пламя драконов, огненные цветы, золотую птицу-Гриф — представления никогда не повторялись, за этим следил сам Канцлер. А изумленные жители затаивали дыхание от восторга.

Город не смел не готовиться к празднику — Канцлера боялись, и никому из горожан не хотелось испытать на себе его гнева.

Бережно завернув подарок в отрез ткани, Мастер направился ко дворцу. Возле дверей стояла очередь. Стража досматривала дары, чтобы ни один из подарков не смог навредить Его Бессмертности. Мастеру повезло оказаться в начале очереди, ибо приношение даров обычно растягивалось надолго.

— Ничего запрещенного? — бесцветным голосом вопросил страж у Мастера.

Сам стражник был под стать своему голосу — бесцветен и совершенно скучен.

Под развернутой тканью пряталась музыкальная шкатулка, вырезанная из черного дерева и по краям украшенная золотым узором. Открыть шкатулку было не так просто — крышка оказалась тяжелой для стража. Выбившись из сил и зло посмотрев на создателя шкатулки, он потребовал Мастера поднять крышку. Шкатулка с готовностью отворилась. Под тихое тиканье часов со дна ее поднялся тонкий черный диск с золотой каймой, а в центре диска — фарфоровая девочка-скрипочка, ростом не больше фута. Она присела в книксене и поднесла смычок к струнам. Невидимые часы замерли.

Разнесшаяся над площадью музыка робко облетела собравшихся жителей, заставив каждого вспомнить о чем-то своем. Одних — об ушедшем детстве, других — о первой влюбленности, но не обязательно несчастной, третьих — о сокровенных желаниях, которые боишься произнести вслух, чтобы их не подняли на смех, чтобы им ничего не помешало, ведь несбывшаяся мечта, никому не рассказанная, и несбывшаяся мечта, о которой знали, не сбываются совершенно по-разным причинам. Мелодия коснулась сердца каждого из горожан, слышавших ее, даже стражника, вынудив того стереть слезу из уголка глаза. И смолкла, не успокоив и не утешив разбереженные душевные раны.

Скрипачка опустилась на дно шкатулки и крышка сама захлопнулась.

— Принимается! — сердито рявкнул страж после недолгого молчания. — Следующий!

Насвистывая, Мастер вернулся домой, сверил наручные часы с настенными.

— Мяаааурр? — Кошка запрыгнула хозяину на колени.

«Как все прошло?»

— Лучше не бывает. Твой план должен сработать! — Мастер запустил пальцы в теплую шерсть.

— Мау! — «Еще бы!»

***

Площади, улицы, переулки — все было охвачено весельем. В честь праздника горожане спрятали лица под карнавальными масками. Смех, шорохи тканей и звон бокалов подчастую заглушали музыку.

Канцлер придирчиво осматривал подарки, которые стража вносила в зал. Одних он удастаивал коротким презрительным взглядом, других касался крючковатым пальцем, третьи внимательно разглядывал под светом ламп.

— Последний! — страж опустил на стол музыкальную шкатулку, вытер лоб ладонью и, наклонившись к шкатулке и постучав по ней костяшками пальцев, доверительно добавил: — Весьма занятная вещица!

— Открой, — потребовал Канцлер.

Стражник с опаской согнулся над крышкой, но вопреки его опасениям шкатулка легко открылась. Девочка-скрипачка наиграла начало мелодии, но по требованию Канцлера опустила смычок.

— Отнеси шкатулку в кабинет. И завари чай. Сахара не жалей, как в прошлый раз — шкуру сдеру, — несмотря на довольный вид Канцлера и многозначительную ухмылку, стражник понял, что Его Бессмертность это может.

Страж послушно подхватил шкатулку, перехватил ее поудобнее и, так и не закрыв крышку, поплелся по лестнице. Девочка уселась на край диска, поджала под себя ноги, а скрипку положила на колени.

— Ты не бойся его. Он, конечно, зверь. Но... — шепотом начал страж, почему-то решив, что девочка его слышит, но так и не смог найти слов. Тяжело вздохнув, он толкнул дверь в кабинет Канцлера, потоптался сапогами по ковру у входа и осторожно опустил шкатулку на письменный стол.

Схватив со стола поднос и через несколько минут вернувшись обратно уже с полной чашкой, над которой поднимался пар, стражник застал девочку в той же позе. Он поставил поднос на стол, высыпал в чашку две чайные ложки сахара и поймал заинтересованный взгляд девочки. «Наверное, маловато будет...» — подумалось стражу, и он высыпал сахар прямо из сахарницы.

— Ты только не зли его, и все хорошо будет, — пробормотал он. Заслышав, как в коридоре его ищут, он, пятясь, неловко отошел от стола, и запнулся о ковер, вызвав неслышимый смех скрипачки.

После того, как дверь захлопнулась, девочка выждала пару минут, прислушалась и спрыгнула с диска на стол. Из недр шкатулки она вынула маленький конверт, подтащила его к чашке и, разорвав, высыпала порошок в чай. Остатки конверта скрипачка спрятала обратно и уселась на диск, как ни в чем ни бывало, ждать Канцлера.

А тот не заставил себя ждать.

Подойдя к столу, не обратив на шкатулку внимания, он наклонился и, звеня ключами, стал колдовать над ящиками. Наконец, он облокотился о стул, положил перед собой белоснежно-черный ключ и провел по нему пальцами.

— Чего ждешь? Играй давай.

Девочка послушно провела смычком по струнам. Не переставая играть, она наблюдала, как Канцлер поднес чашку к губам, как закашлялся и поклялся собственноручно повесить стража на ближайшем дереве, а перед этим отрубить ему голову, трижды. «Бедный страж, — подумалось скрипачке, — этот-то не трижды, а раз десять будет рубить и все мимо».

Канцлер распахнул окно, жадно глотнул холодный карнавальный воздух и хотел уже крикнуть, чтобы принесли воды, но, вспомнив про переслащенный чай, осекся на полуслове. Потирая горло и бормоча под нос проклятья в адрес стражников, он вышел из комнаты.

«Пора!» — кивнула себе скрипачка, положила инструмент на диск и соскочила со шкатулки.

Лавируя между разбросанными документами, ложкой и чашкой, вокруг которой расползлось кофейное пятно, девочка подбежала к ключу, крепко прижала его к себе и огляделась. Надо спуститься со стола на пол, а оттуда добраться до окна нетрудно. В глаза ей бросилась папка, завязанная веревкой. «То, что надо», — пробормотала скрипачка, дернув свободной рукой за край веревки. Узел поддался.

Она перегнулась через стол, присвистнула, осторожно спустилась на край приоткрытого ящика. Надо же быть таким ослом, но Канцлер умом и не отличался. Хитрость — да, но ум не был его коньком. Завязать узелок на ручке ящика, спуститься по веревке, добежать до штор и залезть по ним на подоконник — все это заняло не больше пяти минут, хотя каждую секунду она боялась, что не успеет.

Держась одной рукой за ставень, а другой прижимая к груди добычу, скрипачка выглянула из окна. Среди танцующих наряженных пар, ярко освещенных фонариками, ей померещился знакомый силуэт. Она выждала еще пару секунд, но убедилась в правильности своей догадки, когда человек еле приметно махнул рукой.

— Стоять! — раздался за спиной у девочки яростный рев. Налетевший коршуном Канцлер схватился за ключ и попытался выдернуть его из рук. Скрипачка отступила на шаг, другой, вцепилась зубами в палец Канцлера. Тот взвыл, и, воспользовавшись мгновением, она дернула ключ на себя. Ноги ее предательски соскользнули с подоконника, и последним, что она услышала, был вой Канцлера и призыв стражи.

Канцлер жадно вглядывался в толпу под дворцом в попытке отыскать место падения воровки. Он увидел, как один из силуэтов нагнулся, спрятал что-то под плащом и метнулся вглубь переулка.

— Видите его? — Канцлер ткнул в сторону бежавшего, подоспевшие стражи проследили за пальцем взглядом. — Догнать. Отобрать ключ! Привести, хоть живого, хоть мертвого! Живо!

Четверо стражников поспешили вниз по лестнице. Один из них, притаился за поворотом, подставил подножку следующему за ним. Двое других, запнувшись, распластались рядом.

***

Взволнованный и напуганный народ толпился на улице, но Мастеру удалось пробиться через живую стену и добежать до городской ратуши. Он захлопнул за собой дверь, зажег везде свет и, проплутав между колоннами, вышел к центральному залу.

Перед ним возвышались две двери, высотой до самого потолка, одна — иссиня-черная, другая — белая. Замки у обеих были под слоем паутины и едва выглядывали из нее.

Замершего в изумлении Мастера из оцепенения вывел Страж. Мастер узнал в нем того самого, который досматривал подарки для Канцлера.

— Не бойся, — Страж поднял обе руки. — Я друг. И не меньше твоего хочу, чтобы этот зверь получил по заслугам.

— Почему я должен тебе верить? — Мастер отступил к дверям.

— Не время для расспросов, парень, — Страж тяжело дышал.

— Не время для расспросов, хозяин, — из-за колонны вышла Кошка-Полуночница. — С минуты на минуту сюда прибежит канцлерская свора.

Мастер согласно кивнул, и вдвоем со стражем стал остервенело срывать с белой двери паутину. Кошка прислушивалась к ратуше.

— У тебя должно же быть с собой оружие, — прохрипел Мастер.

— Я заткнул засов мечом. Дверь выбьют, но придется постараться, — отозвался Страж. Помолчав, он добавил: — Мой отец — заклинатель — сидит в тюрьме, по приказу Канцлера. Он обещал его выпустить, но обещаниям грош цена. Есть!

Паутина поддалась и треснула. Со стороны входа послышался шум, крики и лязг.

— Они уже здесь. Поторопитесь, — Кошка подбежала к двери, попыталась ухватиться за край, но когти царапнули по дереву.

Мастер вытащил из-под плаща ключ, стараясь не выронить фарфоровые осколки — все, что осталось от девочки-скрипачки. И повернул ключ в замке.

— Именем Его Бессмертности, приказываю вам сдаться! — в ратушу ворвалась канцлерская стража. Кошка выгнула спину и зашипела.

— Давай. На счет «три», — шепнул Мастеру Стражу. Они схватились за ручку двери.

— Раз!

— Именем Его Бессмертности! — повторил глашатай. Эхо от его голоса отразилось от стен и колонн.

— Два!

— Стража, взять заговорщиков!

— Три!

Мастер и Страж дернули ручку двери. Дверь скрипнула, из щели между ней и косяком показался ослепительный луч. Стражник и Мастер упали на пол. Дверь отворялась. За первым лучом последовали следующие. Канцлерская стража взвыла и закрыла лицо руками, пытаясь защититься от света. Кто-то укутывался в плащ. Глаза резало от боли.

До ушей Мастера донесся отчаянный вопль, и он потерял сознание.

***

Страж хлопнул Мастера по щекам.

— Канцлера больше нет! — радостно заявил он протиравшему глаза Мастеру.

— Что? — переспросил тот.

— Канцлера больше нет! Те, кто видел, говорят, что, чуть только свет вышел из ратуши, Канцлер взвыл волком, попытался скрыться в комнате, но потерял равновесие и выпал из окна. А когда люди подбежали, нашли только горстку пепла. Моего отца выпустили! И еще сотню заключенных. Слышишь, как народ кричит? Все радуются, кроме тех, правда, что Канцлеру служил до последнего.

Мастер прислушался, и впрямь, площадь гудела.

— Ты нас спас, — помолчав, серьезно произнес Страж и протянул руку Мастеру. — Ты его победил.

— Мы, — ответил тот, поднялся с пола и крепко пожал ладонь.

— Мрррр! — Кошка-Полуночница уселась рядом. — Это еще не все. Надо починить музыкальную шкатулку, а пока ты, Мастер, ее чинишь, город будет погружен в молчание. Страж, отныне ты — Привратник, и хранитель ключа от дня и ночи. Пойдем за мной.

Кошка-Полуночница повела Стража к Дверям. Вздохнув, она превратилась в бабочку, опустилась на серую, сливавшуюся со стенами дверь, и расправила крылья.

Мертвая голова.

Мать возвращается к сыну. Или это заблудший сын возвращается к матери. Темнота в обличии Кошки всегда следила за городом и ждала его изменения.

Страж повернул ключ в замке третьей двери. Звуки смолкли. И город окутала тишина.

***

У Темноты тысячи глаз, тысячи рук и тысячи ушей. И город. Любимый сын, пришедший с покаянием. Идет время, неслышно движутся стрелки часов, неслышно вылетает из часов кукушка и каждый раз озадаченно прислушивается к тишине.

Мастер сидит за столом и вырезает ключ.

На столе — шкатулка с черным диском и золотой каймой. На краю диска сидит фарфоровая девочка и следит за руками Мастера.

Один взмах ножа — и ключ от музыкальной шкатулки готов.

Один взмах смычка — и музыка разобьет тишину.

Девочка-скрипачка берет в руки скрипку и считает до трех.