Ключи зимы

Савва Нос проснулся в темноте от холода, и с каждым мгновением ему делалось всё обиднее от того, что он снова заперт в этой проклятой келье, в этой постылой жизни. Он так отчётливо видел эту карту, что мог бы её по памяти зарисовать, но для того надобно было выпросить у келаря кусок бумаги, а уголь украсть из печи. До тех пор карта, страшно подумать, и вовсе сотрётся из его памяти. Савва мстительно подумал изобразить свою карту на свежепобеленной стене, но отказался от этой мысли хотя бы потому, что это была тайна!

Зазвонили к Первому часу, время подниматься и, не продирая глаз, спешить на молебен, где в это время согреться можно лишь близостью многих тел, стоящих бок о бок, да их совокупным дыханием. У Саввы замёрзли ноги, но вместо согласного гудения «Аз же мно́жеством ми́лости Твоея́, вни́ду в дом Твой, поклоню́ся ко хра́му свято́му Твоему́, в стра́се Твое́м. Го́споди, наста́ви мя пра́вдою Твое́ю, враг мои́х ра́ди испра́ви пред Тобо́ю путь мой" он, стоя в исподи головой1, повторял про себя два заветных слова, которые придавали смысл его ночному видению, хотя и смысл был ему ещё неясен. «Ключи зимы»! И он всё явственнее и резче видел перед собой изображение, посланное его разуму неизвестно кем, но уж точно не без причины.

Савву, по правде говоря, ни к одному делу годным не считали. Ни соль варить, ни колокола лить, куда уж там корабли строить... Корабельные ученики держали себя гордо, знали, что государю потребны, отменно задирались, и противоречить им не смей: руки у них сильные, к топорам привыкли. Сегодня, когда оттрапезничали после Первого часа, ему велено было по кругу лошадей водить, что хлебное тесто месят.

Теста в монастыре потребно было много: и для прокорма братии, и белое – на продажу паломникам освящённая сдоба. Целое хозяйство заведено для обслуги печей, Савву пытались было пристроить к истопнику, но тот слёзно молил избавить его от «блажного», потому что ремесло ответственное, кому попало в руки давать не след.

Лошади, ко всему равнодушные клячи, как и Савва, ни на что больше не годные, монотонно плелись по кругу, толкали перед собой жердь, соединённую с валом, на который надеты были лопасти тестомеса. Это была самая скучная работа из всех, куда его наряжали. Зато... зато под ногами был истоптанный в крошево песок, а в руках хворостина, и Савва наконец получил возможность овеществить свою ночную грёзу.

Это была настоящая кормщицкая карта! Любопытный саввин взгляд прослеживал береговые извивы, и перед его внутренним взором воскресали долгие песчаные кошки2 и злобно ощеренные каменистые корги3, коварные поливухи, баклыши и бакланы, увенчанные пеной, обледеневшие, встающие из чёрной воды, такой твёрдой, что тоже почти каменной. Там внутри, в направлении на шелонь4, стоял крестик, нарисованный жирно, словно отмечал нечто важное. Карта была подписана, но языка этого он не знал. На самом деле Савва едва читал на церковно-славянском и не был любимцем у диакона, обучавшего годовиков грамоте.

Он взвыл, потому что ухо его привычно скрутили заскорузлые пальцы. Иеродиакон Флор, идя через двор по какой-то надобности, увидел, что кони встали, и кроме наказания болью Савве пришлось выслушать долгую стыдобу за оставление братьев без хлеба насущного.

Савва понимал, что упрёки на него сыплются заслуженные, хоть и чрезмерные – не так уж долго простояли без присмотра эти подлые клячи, а только постарался незаметно затереть ногой свои художества. Знал, что идёт война со шведом, и что в Архангельске многие иностранные суда стоят, мало ли какой ушлый швед прикинется добрым гостем, чтобы государевы тайны выпытать. Двух лет ещё не прошло, как у острова Линский Прилук отогнали шведскую эскадру5, а о прошлом годе в августе сам Государь сюда жаловал на тринадцати кораблях, с архимандритом Фирсом6 долго говорил, и Савва слышал, что и архимандрит от Государя, и Государь от архимандрита получили всё, чего желали, а самого Савву тогда взяли на Большой Заяцкий остров, где государевой волей возводили деревянную церковь.

* * *

Когда шёл с Шестого часа через главный двор, мощёный лещадью, узрел невиданное: через тот же двор к палатам архимандрита шёл офицер. Настоящий, ещё не старый, в ботфортах и со шпагой, в мундире зелёного сукна с красными отворотами. И шляпа треугольная на нем. Парика нет, волосы на затылке лентой связаны. Просто так по своим духовным надобностям такие гости здесь не бывали: государевым делом запахло. Любопытство Саввы в этот день было настолько сильно, что подсказало ему хитроумный план: заодно можно было разжиться куском кожи или даже бумаги настоящей, чтобы зарисовать тот остров, покуда в памяти свеж.

После трапезы, которую надлежало вкушать в молчании, подольстился к старому шведу, учёному человеку, безобидному подслеповатому недотёпе, жившему при обители и писавшему в книги всякие чудные вещи про погоды, птиц, зверей и букашек, про поморские обычаи, про особые словечки, какие нигде более на Руси не услышишь. Словом, был Карл Иванович такая же неприкаянная душа, как сам Савва, и на Большой Заяцкий Савву тогда он же брал, Савва того забывать не собирался. Швед и выпросил Савву к себе на вечер очинять перья. Заодно брат келарь велел Савве печи у шведа прочистить. Словом, надолго, и это было хорошо.

1В исподи головой — низко склонив голову (здесь и далее приведено толкование по словарю Б.Шергина)

2Кошка — песчаная отмель

3Корга — каменистая отмель или островок

4Шелонь — юго-запад.

5События отражены в романе Алексея Германа «Россия молодая» и в одноимённой экранизации романа.

6Архимандрит Фирс управлял Соловецкой обителью с 1689 по 1718 г.