Книга 1: Катаклизм

Глава 1. Последний закат

Воздух перед кондиционером был чуть прохладнее, чем в самом баре, и Диана ловила ртом эту тонкую струйку, пока протирала и без того чистый край стойки. Тряпка скользила по лакированному дереву, оставляя за собой влажную дорожку, которая испарялась почти мгновенно. За окном, отделявшим их от трассы М-4, плавился август. Асфальт дрожал маревом, и тяжелые фуры, проносящиеся мимо, казались в этом мареве расплывчатыми, сюрреалистичными чудовищами.

– Диан, сделай «Космо» покислее, а то у неё лицо и так сладкое, – раздался сиплый голос Михалыча из-за стойки.

Диана, не оборачиваясь, усмехнулась. Она уже привыкла к его комментариям. Михалыч был постоянным клиентом. Не местным бомжом, нет, а водилой-дальнобойщиком на пенсии, который осел в придорожном посёлке, потому что «дорога — она в крови, а кровь, как известно, из организма не выведешь». Он приходил каждый день к открытию, садился на один и тот же высокий стул у стойки, заказывал кружку светлого и молча смотрел в окно. Иногда говорил.

– У неё лицо не сладкое, Михалыч, – отозвалась Диана, ловко нарезая лайм. – У неё лицо дорогое. Ботокс, филлеры. Там каждая складка денег стоит.

– А, ну тогда пусть пьёт, что хочет. Мне-то что, – крякнул он и отхлебнул пиво. – Наливай себе своё вискаришко. Вон, морда красная, как у рака. Сгоришь ведь.

Диана покосилась на своё отражение в зеркальной панели за баром. Белая майка-топ, джинсовая юбка, свежий загар на плечах. Новая жизнь. Два года назад она сбежала из душной Москвы с её стеклом и бетоном, сюда, к трассе и свободе. Сняла комнату у дородной хозяйки, устроилась в «Подорожник» и, кажется, впервые выдохнула. Отец звонил редко, всё больше молчал в трубку. Она злилась. На него, на его вечную занятость, на его секреты. Татуировка на правом плече — череп в звезде, память о бунтарской юности — предательски выглядывала из-под тонкой лямки.

– От отца звонил кто? – будто прочитав её мысли, спросил Михалыч.

– Нет, – резче, чем следовало, ответила Диана. – А что?

– Да так... – он замялся. – Странный он мужик. Вчера заходил. Сказал, чтоб ты сегодня домой пораньше шла.

Диана замерла с бутылкой виски в руке. Отец? В «Подорожник»? Он же терпеть не мог придорожные забегаловки, считал их рассадником антисанитарии. И говорил с Михалычем?

– Чего молчишь? – не унимался старик.

– Михалыч, ты когда пить начнёшь? А то скоро вечер, а у тебя кружка полная, – ушла от ответа Диана, плеснув себе янтарной жидкости в стакан. Лёд тихо звякнул.

К пяти часам жара начала спадать. Солнце уже не висело в зените, а медленно клонилось к горизонту, окрашивая степь за трассой в рыжие и багровые тона. Тени от фур стали длиннее. Народу в баре прибавилось. За столиками у окна сидели двое логистов, устало листая накладные и потягивая эспрессо. В углу, на низком диване, компания молодых, человек пять, шумно праздновала день рождения. Девушка в коктейльном платье хохотала над чем-то, парень с гелем на волосах строил из себя мачо.

– Дайана! – гаркнул он через весь зал. – Ещё текилы! И шотов!

Она поморщилась, но бутылку взяла. Работа есть работа.

– Слышь, красава, – не унимался парень, когда она ставила бутылку на стол. – Ты чего такая грустная? Иди к нам! Днюха у брата!

– Я за рулём, – кивнула она на стойку, за которой, естественно, никакого руля не было.

Компания заржала. Диана, не оборачиваясь, пошла обратно. И в этот момент она это почувствовала.

Сначала просто тишина.

В баре всегда был шум. Гул кондиционера, голоса, музыка из колонок. Но сейчас звук исчез. Будто кто-то выключил звук на огромном телевизоре. А потом навалился звук другой. Низкий, вибрирующий гул, от которого заныли зубы и зашевелились волосы на затылке. Гул шёл не извне. Он шёл изнутри, из груди, из земли под ногами.

Диана обернулась к окну.

Закат больше не был рыжим. Он стал белым. Ослепительно-белым, как свет сварки. Края горизонта горели, и этот свет быстро ширился, заливая небо.

– Это салют, что ли? – неуверенно спросила девушка в коктейльном платье.

Михалыч, побелевший, как мел, вскочил со стула, опрокинув пиво.

– Не смотрите! – заорал он не своим голосом. – Вниз! Всем на пол! Не смотрите!

Но Диана смотрела. Она смотрела, как этот белый свет становится плотным, как кисель, и вдруг в его центре, прямо над горизонтом, вспухает огненный шар. Он рос на глазах, огромный, неправильной формы, разрывая небо в клочья.

А потом пришла волна.

Удар был такой силы, что огромные панорамные окна «Подорожника» выгнулись внутрь и лопнули одновременно, осыпав пол миллиардом осколков. Диану сбило с ног, швырнуло под стойку. В ушах стоял звон, смешанный с криками. Воздух стал вязким и горячим. Она попыталась подняться, но её прижимало к полу невидимой силой. Сквозь пелену в глазах она увидела, как тяжёлый дубовый стол, за которым сидели логисты, оторвало от пола и протащило по залу, сметая всё на своём пути.

В баре вырубился свет. Стало темно, только из выбитых окон лился тот самый жуткий, бело-оранжевый свет. В этом свете кружились клочья бумаги, щепки, пыль и... чьи-то вещи. Туфля на шпильке. Рваный пакет.

Диана зажала уши руками, пытаясь заткнуть вой, который стоял в голове. Кто-то рядом закричал, захлёбываясь, и крик оборвался. Она не знала, сколько это длилось. Минуту? Вечность?

А потом давление отпустило. Тишина, повисшая после, была хуже гула. В ней отчётливо слышался треск горящего дерева, шипение лопнувших труб и чей-то слабый, скулящий стон.

Диана с трудом приподнялась на локтях. Бар был разрушен. Пол усеян осколками, битым стеклом, перевёрнутой мебелью. В углу, где сидела шумная компания, теперь была груда обломков и обрывков коктейльных платьев. Из-под груды торчала неестественно вывернутая рука.

Она хотела закричать, позвать Михалыча, но из горла вырвался только сип. Дрожащими руками она ощупала себя: вроде цела. Ссадины, порезы на руках, но кровь не хлещет. Белая майка стала серой от пыли, джинсовая юбка порвана, кроссовки в чём-то липком.

Сквозь звон в ушах пробился звук. Тихий, но настойчивый. Знакомый. Она сунула руку в карман юбки — телефон. Экран разбит, но динамик работает. На экране высветилось одно слово: «Отец».

Она нажала на ответ, поднесла трубку к уху, ожидая услышать его спокойный, чуть насмешливый голос.

В трубке было молчание. Тяжёлое, потрескивающее помехами молчание. А потом сквозь шум пробился шёпот, такой искажённый, что она едва узнала его:

– Диана... не выходи... за... мной... они... рядом...

Связь оборвалась.

Диана уставилась на погасший экран. Что значит «не выходи»? Куда не выходи? Кто — «они»? И где он сам, если звонит и говорит такие вещи?

Ответом ей был новый звук. Снаружи, там, где ещё недавно была трасса М-4 и бесконечная степь. Звук, похожий на тяжёлый, влажный вздох огромного существа. И следом — тьма за окнами начала сгущаться, превращаясь из просто вечерней в непроглядно-чёрную, густую, как смола. Она двигалась. Она приближалась.

Из этой тьмы, из клубов пыли и дыма, донёсся первый крик. Человеческий. Но такой, что Диана похолодела. В этом крике не было боли. В нём был животный, леденящий душу ужас.

И тогда она поняла. Это не просто катастрофа. Это что-то другое. И её отец, который всегда всё знал, только что предупредил её. О чём-то, что сейчас приближалось к разбитому бару «Подорожник».

Глава 2. Чёрное утро (День 2, утро-день)

Сознание возвращалось рывками.

Первый рывок — запах. Гарь, палёная проводка, что-то сладковато-химическое и тошнотворное. Второй — звук. Тишина. Не та тишина, которая бывает в степи ночью, а мёртвая, вакуумная, когда даже собственного дыхания не слышно, потому что уши заложило бетонной плитой. Третий — боль. Голова раскалывалась, будто кто-то изнутри долбил отбойным молотком по черепу.

Диана попыталась открыть глаза и пожалела. Веки будто наждаком прошлись по глазным яблокам. Всё плыло, двоилось, троилось. Она лежала на спине, уставившись в потолок, вернее, в то, что от него осталось. Через огромную дыру в крыше сочился серый, непривычный свет. Не утренний, не вечерний — никакой. Просто серость.

Она закашлялась. В горло будто песка насыпали. Сплюнула на пол — плевок был чёрным, с противной маслянистой плёнкой. Пепел. Он был везде. На языке, в носу, в волосах, под ногтями. Тонкий слой серой пыли покрывал всё вокруг, делая мир плоским, неживым, фотографическим.

Диана с трудом приподнялась на локтях. Перед глазами плыли круги. Бар «Подорожник» больше не существовал. Было просто разрушенное пространство с узнаваемыми деталями: вот кусок барной стойки, вот ножка стула, вот раздавленная кофеварка. Всё остальное превратилось в труху и щепки.

— Михалыч... — прохрипела она, и собственный голос показался чужим, каркающим.

Ответа не было.

Она встала. Ноги дрожали, подкашивались. Пришлось ухватиться за обломок стойки, чтобы не рухнуть обратно. Голова кружилась, к горлу подступала тошнота. Диана зажмурилась, переждала приступ, заставила себя дышать ровно.

Соберись. Ты жива. Значит, надо двигаться.

Она открыла глаза и начала осматриваться уже осознанно, цепляясь взглядом за детали, выстраивая картину произошедшего. Вчерашнее возвращалось обрывками: белая вспышка, гул, удар, звонок от отца. Шёпот в трубке: «Не выходи... за мной... они... рядом...» А потом — тьма.

Сколько она провалялась? Часы? Сутки? Судя по серости за окном, было утро. Но как понять, какое? Вчерашнее или уже сегодняшнее?

Рюкзак. Где её рюкзак? Она лихорадочно огляделась. Вот он, под грудой какого-то тряпья, чудом не придавленный тяжёлым. Диана рванула к нему, упала на колени, расстегнула. Фляга с виски — цела. Телефон — разбит вдребезги, экран чёрный, не подаёт признаков жизни. Записная книжка — на месте. Всё остальное — мелочи, которые сейчас казались неважными.

Она замерла, прислушиваясь к себе. Тишина. И в этой тишине вдруг отчётливо донёсся звук: кашель. Сухой, надсадный, человеческий.

— Михалыч?! — крикнула Диана и рванула на звук, перебираясь через завалы, как кошка, забыв про слабость и дрожь в ногах.

Он был под грудой лёгких обломков — куски гипсокартона, щепки, тряпки. Видимо, его накрыло тем, что осталось от перегородки. Диана откидывала мусор руками, не чувствуя, как щепки впиваются в ладони. Когда она оттащила последний кусок, у неё перехватило дыхание.

Михалыч был жив. Но выглядел он хуже некуда. Лицо серое, в кровоподтёках, губы потрескались, запёклись. И нога. Левая нога ниже колена была замотана какой-то тряпкой, но тряпка насквозь пропиталась кровью, уже почерневшей, засохшей. Из-под неё торчал край стекла — осколок вошёл глубоко, почти по самое основание.

— Живой, — выдохнула Диана и сама не узнала свой голос — столько в нём было облегчения.

Михалыч приоткрыл глаза. Мутные, красные, с лопнувшими сосудами. Уставился на неё, долго не моргая, будто не узнавая. Потом губы шевельнулись:

— Ты... цела?

— Я цела. А ты дурак старый. Под стекло полез?

Он попытался усмехнуться, но вышло жалкое подобие улыбки — перекошенной, болезненной.

— Ага... решил... проверить... на прочность... стекло... дурак... оно крепче оказалось...

Диана огляделась. Нужна была вода, чтобы промыть рану. Чистая вода. Она окинула взглядом разгромленный бар — всё, что могло уцелеть. Бутылки. Там, за стойкой, должен быть склад с минералкой и сладкой водой. Если повезёт, уцелело.

— Я сейчас, — сказала она, вставая. — Лежи.

— А куда я денусь, — просипел Михалыч и снова закрыл глаза.

Диана пробиралась к стойке, стараясь ступать осторожно, но кроссовки всё равно хрустели по битому стеклу. Она поймала себя на мысли, что радуется этому хрусту — значит, слышит. Значит, оглохла не насовсем.

Барная стойка чудом устояла. Тяжёлое дерево выдержало удар, хотя сама стойка съехала с места и стояла теперь под углом, подпёртая грудой обломков. Диана обогнула её и замерла.

За стойкой, скорчившись в неестественной позе, лежала девушка. Та самая, из вчерашней компании, которая заказывала «Космо» покислее. Коктейльное платье превратилось в грязные лохмотья, лицо было залито кровью, глаза открыты, но смотрят в никуда. Диана сглотнула. Подошла ближе, хотя каждая клетка кричала: не надо, не смотри, уходи.

Она присела, протянула руку к шее девушки, нащупывая пульс. Холодная. Твёрдая. Ничего.

Диана отдёрнула руку, будто обожглась. Внутри всё сжалось, к горлу снова подкатила тошнота. Она зажмурилась, заставляя себя не думать о том, что эта девушка ещё вчера смеялась, пила коктейль, строила глазки тому мачо с гелем на волосах. Где теперь тот мачо? Где все они?

Не думай. Работай.

Она открыла глаза и посмотрела на ноги девушки. Кроссовки. Новые, модные, почти чистые — видимо, в них она пришла, а туфли на каблуках оставила в машине. Диана посмотрела на свои — когда-то белые, а сейчас серые от пепла и забрызганные чем-то тёмным. Подошва на одной начала отклеиваться.

Секунда колебания. Всего одна.

— Прости, — прошептала Диана, обращаясь непонятно к кому: то ли к мёртвой девушке, то ли к себе прежней, той, которая ещё вчера считала, что есть вещи, которые нельзя делать.

Она стянула кроссовки с мёртвой. Аккуратно, стараясь не смотреть ей в лицо. Кроссовки оказались впору. Чуть великоваты, но лучше, чем её разваливающиеся. Она переобулась, чувствуя, как мерзко скользит нога в чужом, ещё тёплом носке. Но это было тепло смерти. Диана стиснула зубы.

Вода. Нужна вода.

Она нашла ящик с минералкой. Чудом уцелевший — видимо, придавленный тяжёлым столом, который принял на себя основной удар. Диана вытащила три бутылки, прижала к груди и пошла обратно к Михалычу.

Промывать рану пришлось прямо так, на полу, среди мусора. Диана делала всё, как умела — по картинкам из интернета, которые когда-то видела, и по интуиции. Стекло торчало глубоко, она боялась его трогать, просто поливала рану водой, пытаясь смыть грязь и запёкшуюся кровь. Михалыч молчал, только желваки ходили на скулах и пальцы скребли пол, впиваясь в щепки.

— Надо вытаскивать, — сказала Диана, когда вода кончилась. — Само не рассосётся.

— Вытаскивай, — выдохнул Михалыч. И добавил, глядя куда-то в потолок: — Только быстро, как пластырь. Я потерплю.

Она взялась за край осколка. Тот сидел крепко, будто прирос. Диана зажмурилась, досчитала до трёх и рванула.

Михалыч заорал. Коротко, глухо, зажимая рот кулаком, чтобы не кричать. Хлынула кровь — свежая, алая, не чета той запёкшейся. Диана, не глядя, схватила тряпку, которую приготовила заранее (оторвала рукав от своей майки — чёрт с ним, майка переживёт), и прижала к ране, давя изо всех сил.

— Терпи, старый, терпи, — бормотала она, чувствуя, как кровь пропитывает ткань, как пальцы скользят от влаги. — Терпи, я сказала.

Минута. Две. Три. Кровь вроде остановилась. Диана ослабила давление, заглянула под тряпку. Рана была жуткой — рваной, глубокой, но хотя бы не фонтанировала.

— Жить будешь, — выдохнула она и откинулась на обломки, чувствуя, что силы кончились окончательно.

Михалыч молчал, только дышал тяжело, с хрипами. Потом повернул голову, посмотрел на неё. Взгляд был странный — изучающий, будто он видел её впервые.

— А ты... молодец, Дианка... — просипел он. — В отца пошла... тот тоже... не терялся...

Отец. Опять отец. Диана хотела спросить, что он знает, что за намёки были вчера, но в этот момент снаружи донёсся звук. Крик. Человеческий крик, полный животного ужаса.

Диана вскочила, метнулась к проёму, где раньше была дверь. Выглянула наружу.

И замерла.

Мир изменился. Не фигурально — буквально. Трасса М-4, ещё вчера оживлённая артерия, сейчас была перегорожена горами искореженного металла. Фуры лежали на боках, сплющенные, будто гигантская рука сжала их в кулак. Некоторые горели, выбрасывая в серое небо чёрные столбы дыма. Асфальт вздыбился, потрескался, в некоторых местах его просто не было — только чёрная, обугленная земля.

Но не это было самым страшным.

Самым страшным было небо. Серое, тяжёлое, низкое, оно давило на голову, вызывая смутную тревогу. Солнца не было видно — только ровная, однородная муть, будто мир накрыли гигантским колпаком. И отовсюду, с каждой поверхности, сочилась пыль. Пепел. Он падал медленно, невесомо, засыпая всё вокруг серым саваном.

И посреди этого апокалиптического пейзажа бежала девушка. Диана узнала её — та самая, из компании, что сидела на диване. Кажется, её звали Лера. Она была в разорванном платье, босиком, с растрёпанными волосами и безумными глазами. И бежала она прямо к фурам, которые всё ещё горели.

— Стой! — заорала Диана, выскакивая наружу. — Туда нельзя! Стой!

Но Лера не слышала. Или слышала, но не понимала. Она бежала, спотыкаясь, падая, поднимаясь и снова бежа, к тому месту, где ещё вчера стояла их машина. К своим.

Диана рванула следом, но быстро поняла, что не догонит. Ноги увязали в пепле, он забивался в кроссовки, в штаны, в лёгкие. Воздух стал густым, противным, им было трудно дышать. Она бежала и кашляла одновременно, не сводя глаз с удаляющейся фигуры.

Лера добежала до фур. И в ту же секунду земля под ней просела.

Это произошло мгновенно. Только что девушка стояла на твёрдой, казалось бы, поверхности, а в следующее мгновение её просто не стало. Земля провалилась, открыв под собой жерло, из которого вырвался столб раскалённого воздуха. Диана, даже на расстоянии, почувствовала жар — сухой, невыносимый, прожигающий. Она упала, закрывая лицо руками, чувствуя, как плавится кожа.

Когда она подняла голову, Леры не было. На том месте, где она только что стояла, теперь зияла чёрная дыра, из которой сочился горячий воздух, искажающий пространство. Вокруг дыры пепел спекся в стекловидную корку.

Диана сидела на коленях в пепле и смотрела на эту дыру. Внутри было пусто. Ни страха, ни ужаса, ни жалости. Пустота. Только стучало в висках: «Не выходи. За мной. Они рядом».

— Диана! — донёсся хриплый крик из бара. — Диана, назад! Живо!

Михалыч. Она встала, пошатываясь, и побрела обратно, стараясь не смотреть в сторону чёрной дыры. В голове билась одна мысль: «Это только начало. День второй. А я уже считаю смерть».

Она вернулась в бар, села рядом с Михалычем, прислонившись спиной к груде обломков. Достала флягу, отхлебнула. Виски обжёг горло, разлился теплом внутри. Она протянула флягу Михалычу. Он взял, сделал маленький глоток, закашлялся, но флягу не вернул, прижал к груди.

— Надо уходить, — сказал он после долгого молчания. — Здесь нельзя оставаться. Там, в посёлке... в трёх километрах... есть бункер. Старый, ещё советский. Отец твой знал про него. Он мне говорил. Если где и выжить — то там.

Диана молча кивнула. Она смотрела на свои новые, чужие кроссовки, на серый пепел, осевший на них, и думала об отце. Он знал. Знал про бункер. Знал, что упадёт. Знал — и молчал. Или пытался предупредить? Звонок? Этот странный шёпот?

— Михалыч, — спросила она тихо. — Мой отец... он кто? На самом деле?

Михалыч долго молчал, глядя в потолок. Потом повернул голову, посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Не знаю, дочка. Не знаю. Но точно не тот, за кого себя выдавал. И бункер этот... он не для всех построен. Он для своих. А ты — своя. Значит, идём.

Глава 3. Дорога через пепел (День 2, вечер)

Сборы заняли не больше получаса.

Диана действовала быстро, почти механически — включался режим, о котором она раньше не подозревала. Мысли стали чёткими, короткими, без эмоционального мусора. Вода — взять. Консервы — взять. Аптечка — взять. Всё лишнее — оставить.

Она нашла целый ящик тушёнки, засыпанный щепками, но не раздавленный. Четыре банки запихнула в рюкзак — больше не влезало. Ещё две — в карманы куртки. Вода — три бутылки, которые она нашла раньше. Аптечка — маленькая, дорожная, валялась под стойкой. Диана сунула её в боковой карман рюкзака, рядом с флягой.

Михалыч сидел, прислонившись к обломкам, и наблюдал за ней. Глаза у него были мутные, но в них читалось что-то похожее на одобрение.

— Хорошо работаешь, — сказал он, когда Диана закончила утрамбовывать рюкзак. — Быстро. Без истерик. В отца пошла.

— Ты уже говорил, — отрезала Диана, затягивая лямки. — Хватит сидеть. Надо идти, пока светло. Вернее... пока эта серость вообще есть.

Она подошла к нему, протянула руку. Михалыч взялся, кряхтя, поднялся. На здоровую ногу опирался уверенно, раненую поджимал, стараясь не наступать. Диана подала ему самодельный костыль — толстую арматуру, обмотанную тряпками, которую нашла в завалах.

— Дойду, — буркнул он, делая пробный шаг. — Не в первой.

Из разрушенного бара они вышли вдвоём. Сергей, логист, которого Диана видела вчера за столиком, догнал их уже на улице. Он был контужен — это читалось по заторможенным движениям и отсутствующему взгляду. Левая рука висела плетью, но сам он держался на ногах.

— Куда вы? — спросил он, и голос звучал глухо, будто из бочки.

— В посёлок, — коротко ответила Диана. — Там бункер. Если хочешь — идём с нами. Если нет — ищи сам.

Сергей посмотрел на разрушенную трассу, на чёрную дыру, в которой исчезла Лера, и молча пристроился следом.

Они пошли вдоль трассы, обходя завалы. Пепел хрустел под ногами, вздымался серыми облачками, оседал на одежде, на лице, забивался в рот. Диана намотала на лицо тряпку, оторванную от чьей-то куртки, — дышать стало легче, но не намного. Воздух был тяжёлым, спёртым, будто в подвале.

Мир вокруг изменился до неузнаваемости.

Степь, ещё вчера зелёная и живая, теперь была мёртвой. Трава почернела, свернулась, превратилась в ломкий, хрустящий войлок. Деревья стояли голые, обугленные, с корявыми ветвями, тянущимися к серому небу, как пальцы мертвецов. Кое-где земля дымилась — из трещин сочился пар с противным химическим запахом.

И везде, куда ни глянь, лежали трупы. Животные. Собаки, кошки, коровы, лошади. Они не сгорели — просто упали и замерли в тех позах, в каких их застала смерть. У некоторых вздулись животы, из открытых ртов торчали почерневшие языки. Запах стоял такой, что Диана давилась рвотными позывами каждые пять минут.

— Не смотри, — хрипел Михалыч, ковыляя впереди. — Не смотри на них. Смотри под ноги. Там, под ногами, — жизнь. Там можно пройти.

— Какая, к чёрту, жизнь? — выдохнула Диана, сплёвывая вязкую слюну.

— Твоя, — коротко ответил старик.

Они прошли ещё километр. Сергей плёлся сзади, молчал, только дышал тяжело, со свистом. Диана оглянулась на него — лицо белое, глаза безумные, но идёт. Идёт, хотя каждое движение даётся с трудом.

И тут она увидела корову.

Животное лежало на боку посреди того, что раньше было полем, и тяжело дышало. Оно было живым. Первое живое существо за всё время, кроме них самих. Диана остановилась, вглядываясь.

Корова была чёрно-белая, худая, с облезлыми боками. Шерсть на спине обгорела, висела клочьями, открывая розовую, воспалённую кожу. Животное пыталось поднять голову, но не могло — только мотало ею из стороны в сторону, и из пасти тянулась нитка слюны пополам с кровью.

— Господи... — выдохнул Сергей сзади.

Корова вдруг дёрнулась, попыталась встать, но ноги подкосились, и она рухнула обратно, издав такой жалобный, низкий стон, что у Дианы сжалось сердце.

— Не смотри, — жёстко сказал Михалыч, дёргая её за рукав. — Иди мимо. Не задерживайся.

— Она мучается, — прошептала Диана.

— Она умирает. Это разные вещи. Мучаются живые. А она уже не живая. Идём.

Они пошли дальше, обходя корову по широкой дуге. Диана заставила себя не оборачиваться, но звук — этот низкий, утробный стон — ещё долго стоял в ушах.

Посёлок показался через час. От него почти ничего не осталось.

Дома, ещё вчера целые, сейчас стояли без крыш, с выбитыми окнами, с покосившимися стенами. Некоторые рухнули полностью, превратившись в груды битого кирпича. Улицы были завалены мусором, обломками, сорванными заборами.

Но посреди этого разрушения теплилась жизнь.

Диана увидела людей. Несколько фигур копошились в руинах, вытаскивая вещи, собирая то, что уцелело. Кто-то сидел прямо на земле, прижимая к себе узел с тряпьём. Женщина в разорванном халате раскачивалась взад-вперёд и тихо выла, не замолкая ни на секунду.

— Не останавливайся, — сказал Михалыч. — Нам туда. К котельной.

Они свернули с главной улицы и пошли вдоль забора, покосившегося, но ещё стоящего. И здесь, за этим забором, их и встретили.

Трое мужиков вышли из-за груды обломков неожиданно, будто из-под земли выросли. Один — с монтировкой, второй — с охотничьим ружьём, третий — с ножом, который он крутил в руке. Одетые кто во что горазд, грязные, злые, с бешеными глазами.

— Стоять, — сказал тот, что с ружьём, наставляя ствол на Диану. — Куда прётесь?

— В посёлок, — ответила Диана, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Нам в котельную.

— В котельную? — мужик усмехнулся. — А чё вы там забыли? Там наших полно.

Михалыч шагнул вперёд, загораживая Диану. Движение далось ему с трудом — нога подкосилась, он едва устоял.

— Слышь, мужики, — сказал он примирительно. — Мы свои. Из «Подорожника». Там всё разнесло, мы еле ноги унесли. Нам бы передохнуть, рану перевязать... Мы не в претензии, мы заплатим.

— Чем заплатишь? — сразу оживился мужик с ножом, оглядывая их вещи.

— Еда есть, — ответил Михалыч. — Консервы. Вода.

— Давай сюда.

Михалыч обернулся к Диане, кивнул. Она нехотя полезла в рюкзак, достала две банки тушёнки. Протянула мужику с ружьём. Тот взял, повертел, сунул в карман.

— Мало, — сказал он.

— Больше нет, — ответила Диана. — Нам самим идти.

— Идите, — усмехнулся мужик. — Только рюкзак оставьте. И куртку. Красивая куртка, бабе ни к чему.

У Дины внутри всё похолодело. Она посмотрела на Михалыча. Тот стоял, опираясь на костыль, и лицо у него было каменное.

— Не отдадим, — сказал старик тихо. — Идите своей дорогой, мужики. Не надо грех на душу брать.

— Грех? — мужик с ружьём засмеялся. — Ты на небо глянь, дед. Там теперь один грех. А мы тут выживаем. Давай рюкзак, баба, пока цела.

Он сделал шаг вперёд, и в этот момент Сергей, который всё это время стоял молча, вдруг дёрнулся. То ли контузия сыграла, то ли нервы сдали, но он рванул в сторону, пытаясь убежать. Мужик с монтировкой, не целясь, размахнулся и ударил его по голове.

Звук был страшный — мокрый, тяжёлый, хрустящий. Сергей упал как подкошенный и больше не шевелился.

Диана закричала. Не от страха — от неожиданности. А в следующую секунду Михалыч, который, казалось, еле стоял на ногах, сделал неуловимое движение. Костыль взлетел, ударил мужика с ружьём по руке, выбивая оружие, а в другой руке старика оказался пистолет. Откуда он его взял — Диана не поняла.

Выстрел. Второй. Третий.

Мужик с ружьём осел на землю, схватившись за грудь. Мужик с монтировкой дёрнулся, но пуля догнала его. Третий, с ножом, развернулся и побежал, петляя между руинами, и через секунду исчез.

Тишина. Только звон в ушах от выстрелов.

Михалыч опустил пистолет, покачнулся. Диана подхватила его, не давая упасть. Старик был бледный, как мел, но глаза горели.

— Быстро... — прохрипел он. — Подбери оружие. У того, с ружьём... пистолет за поясом. И патроны. Всё забери.

Диана кинулась к телам. Руки тряслись, но она заставила себя работать. Пистолет — старый ПМ, почти такой же, как у отца. Забрала. Патроны — две обоймы. Забрала. Ружьё — слишком громоздкое, не потащит. Оставила. И тут она увидела флягу. У мужика с ножом, у того, что убежал, висела на поясе. Металлическая, потёртая. Упала, видимо, когда он дёргался.

Диана подняла её, открутила крышку, понюхала. Виски. Дешёвый, палённый, но виски. Она сунула флягу в карман.

— Хватит, — позвал Михалыч. — Идём. Скорее, пока шум не привлёк других.

Она подбежала к нему, подхватила под руку. Сергей лежал на земле, глядя в небо пустыми глазами. Диана заставила себя не смотреть.

— Прости, — прошептала она непонятно кому.

Они пошли дальше. Михалыч опирался на неё и на костыль, но шёл. Шёл, хотя каждое движение давалось с адским трудом.

— Откуда у тебя пистолет? — спросила Диана, когда они завернули за угол и котельная показалась впереди.

— Отец твой дал, — выдохнул Михалыч. — Давно. Сказал: если что — присмотри. Я и присматриваю.

— А стреляешь откуда так?

— Жизнь научила, дочка. Долгая жизнь.

Они дошли до котельной. Массивное здание из красного кирпича, с высокой трубой, которая чудом уцелела. Стены были в трещинах, но сам каркас держался. Михалыч прислонился к стене, перевёл дух.

— Стучи, — сказал он. — Три коротких, два длинных, три коротких. Отец твой придумал.

Диана подошла к металлической двери, обитой ржавым железом. Постучала, чётко выдерживая ритм.

За дверью было тихо. Потом лязгнул засов. Дверь приоткрылась, и в щели блеснул глаз — внимательный, оценивающий, недобрый.

— Кто? — спросил мужской голос.

— Хмурова Диана, — ответила она. — Михалыч со мной.

Глаз исчез. Снова лязгнул засов, дверь открылась шире. В проёме стоял мужик лет пятидесяти, с дробовиком наперевес.

— Заходите, — буркнул он. — Быстро.

Они ввалились внутрь. Дверь захлопнулась, засов лязгнул, отрезая их от внешнего мира.

Диана прислонилась к стене и только сейчас позволила себе выдохнуть. Руки всё ещё тряслись. В кармане тяжело лежал пистолет — первый в её жизни, добытый с мёртвого тела. Во фляге плескалось виски. За спиной остались три трупа и один сбежавший, который мог вернуться с подмогой.

Она посмотрела на Михалыча. Тот сидел на ящике, закрыв глаза, и тяжело дышал.

— Ты как? — спросила она.

— Живой, — не открывая глаз, ответил старик. — А ты?

Диана промолчала. Она не знала, как ответить на этот вопрос. Живая — да. Но какая-то другая. Не та, что вышла из бара утром.

Она достала флягу, открутила крышку, сделала глоток. Виски обжёг горло, разлился теплом внутри.

— За Сергея, — сказала она тихо. — За Леру. За всех, кто не дошёл.

Михалыч приоткрыл глаз, посмотрел на неё.

— Умнеешь, дочка, — сказал он. — Это хорошо. В этом мире умные дольше живут.

— А ты долго живёшь, — усмехнулась Диана. — Значит, умный.

— Хитрый, — поправил Михалыч. — Хитрость — это умение выживать. Ум — это знание, когда хитрость применить. Запомни.

Диана кивнула, хотя ничего не запоминала. В голове было пусто и звонко, как в барабане. Она смотрела на пистолет, на флягу, на свои руки в чужой крови — и не чувствовала ничего. Совсем ничего.

Это пройдёт, — подумала она. — Или нет. Но жить как-то надо.

Где-то в глубине бункера загудел генератор. Люди вокруг начинали шевелиться, привыкая к новым постояльцам. Ночь вступала в свои права.

Второй день подходил к концу.

Глава 4. Бункер (День 3)

В бункере пахло сыростью, соляркой и людьми.

Диана стояла у двери, привалившись плечом к холодной стене, и пыталась отдышаться. Руки всё ещё тряслись. Перед глазами стояла картина: Сергей, падающий от удара монтировкой, и Михалыч, хладнокровно стреляющий в мародёров. Три выстрела. Три тела. И один сбежавший, который теперь где-то там, в пепле, и кто знает, вернётся ли с подмогой.

— Проходи, чего встала, — раздался голос мужика с дробовиком. — Не на пороге стоять. Здесь не гостиница, но если уж впустили — располагайтесь.

Диана отлепилась от стены и огляделась.

Бункер оказался больше, чем она думала. Основное помещение — что-то вроде общего зала, метров сорок квадратных. Низкий бетонный потолок, голые лампочки под потолком, дающие тусклый жёлтый свет. Вдоль стен — нары в два яруса, сколоченные из досок. На них — люди. Кто лежит, кто сидит, поджав ноги. В углу — железная печка-буржуйка, но её не топили — и так душно.

Людей было человек двенадцать, не считая их троих. Местные, судя по одежде и лицам. Женщины, старики, пара мужиков среднего возраста. Детей не видно — то ли не было, то ли не выжили. Все смотрели на вошедших настороженно, без тепла. Чужие — значит, лишние рты.

Мужик с дробовиком провёл их в дальний угол, где стояли свободные нары.

— Здесь ложи старика, — кивнул он. — Перевязку сменить надо. Где его так?

— В баре, — коротко ответила Диана, помогая Михалычу забраться на нижние нары. — Стекло.

— «Подорожник», что ли?

— Да.

Мужик присвистнул.

— От вашего «Подорожника» только щепки остались. Слышали уже. Вы двое, что ли, выжили?

— Мы трое были, — глухо ответила Диана. — Сергей... он не дошёл.

Мужик помолчал, потом кивнул куда-то в сторону выхода:

— Там сейчас многие не доходят. Мародёры расплодились, как тараканы. Чуют халяву. Вы их там встретили?

— Встретили, — коротко ответил Михалыч, не открывая глаз.

— И как?

— Трое остались. Один ушёл.

Мужик уважительно хмыкнул.

— Нехило. Ладно, отдыхайте. Воды принести?

— Есть у нас вода, — Диана похлопала по рюкзаку. — Лекарства нужны. У вас есть аптечка?

— Есть. Но просто так не дадим. Самим мало. Меняться будем.

— На что?

— Еда, патроны, вещи. Что есть?

Диана достала из рюкзака две банки тушёнки. Мужик взял, повертел, спрятал в карман.

— Маловато, — сказал он.

— Больше нет. Но мне правда нужно. У него нога гнить начнёт, если не обработать.

Мужик посмотрел на Михалыча, на его почерневшую повязку, вздохнул.

— Ладно. Бинты, перекись, стрептоцид дам. Антибиотиков нет, извини. Самим не хватает.

— Хоть это.

Мужик ушёл. Диана села на край нар, прислонившись спиной к стене. Только сейчас она поняла, как вымотана. Ноги гудели, в глазах песок, голова раскалывалась. Но спать нельзя. Сначала — Михалыч.

Она стащила с него старую повязку. Рана выглядела хуже, чем утром: края распухли, покраснели, из глубины сочился жёлтоватый гной. Диана поморщилась, но заставила себя работать. Когда мужик вернулся с бинтами и перекисью, она уже смыла грязь водой из бутылки.

Перекись зашипела, вскипая белой пеной. Михалыч дёрнулся, сжал зубы, но промолчал. Диана промокнула рану, засыпала стрептоцидом, замотала чистым бинтом. Старалась делать всё аккуратно, как когда-то в школе на уроках медподготовки — кто ж знал, что пригодится.

— Молодец, — прошептал Михалыч, когда она закончила. — В отца пошла. Тот тоже... всё умел.

— Ты уже говорил, — буркнула Диана, убирая аптечку.

— И ещё скажу. Пока не запомнишь.

Она хотела огрызнуться, но не стала. Старик был бледный, губы запёклись, дышал тяжело. Не до споров.

— Спи, — сказала она. — Я покараулю.

— Карауль, — согласился Михалыч и закрыл глаза.

Диана сидела, привалившись к стене, и смотрела по сторонам. Люди в бункере потихоньку успокаивались, готовились ко сну. Кто-то перешёптывался, кто-то просто лежал, глядя в потолок. Женщина в углу тихо плакала, закрыв лицо руками. Ей никто не мешал — своё горе у каждого.

Через час, когда все более-менее угомонились, Диана решила осмотреться. Осторожно, стараясь никого не тревожить, она обошла бункер.

Кроме основного зала, было ещё два помещения. Одно — кладовка. Там стояли ящики с консервами, мешки с крупой, канистры с водой. Всё на учёте, всё под замком — сразу видно, хозяин тут мужик с дробовиком, его звали Степаныч, как выяснилось позже.

Второе помещение — что-то вроде мастерской. Станки, инструменты, запчасти. Там же — старый радиоприёмник, за которым сидел пожилой мужчина в очках с толстыми линзами. Он крутил ручку, ловил шорох, вздыхал и крутил дальше.

— Есть что-нибудь? — спросила Диана, остановившись на пороге.

Мужчина обернулся, посмотрел поверх очков.

— Тишина, — ответил он глухо. — Вообще ничего. Ни радио, ни телевидения, ничего. Будто вымерли все.

— Может, просто глушат?

— Кого глушить? — усмехнулся мужчина. — Небо вон серое, спутники, поди, все посыпались. Нет, дочка, мы теперь сами по себе. Как в каменном веке, только с консервами.

Диана помолчала, потом спросила:

— А вы давно здесь?

— Со вчерашнего вечера. Как рвануло, мы с женой сразу сюда. Соседи подтянулись, кто успел. Степаныч, вишь, командует. У него и бункер этот, от деда остался. Дед войну так пережидал, а внуку пригодилось.

— А вы местный?

— Местный. Всю жизнь тут прожил. Посёлок этот... Дубки называется. Триста душ, магазин, школа, ферма. Теперь — пепел.

Он махнул рукой и снова уткнулся в приёмник.

Диана вернулась в общий зал. Села на нары, достала флягу, отхлебнула. Виски кончался — осталось на дне, пальца на два. Надо экономить.

Рядом зашевелились. Пожилая пара, сидевшая на соседних нарах, переглянулась, и женщина — худая, седая, в старой кофте — обратилась к Диане:

— Дочка, а ты чья будешь? Не местная, вроде?

— Из Москвы я, — ответила Диана. — Два года здесь жила, в «Подорожнике» работала.

— А родители где?

— Отец здесь. Был. Не знаю, где теперь.

Мужчина — сухой, жилистый, с въевшейся в кожу угольной пылью — прищурился:

— Фамилия как?

— Хмурова.

Старик переглянулся с женой. Та заметно напряглась.

— Хмурова, говоришь... А звать как?

— Диана.

— Диана... — старик почесал щетинистый подбородок. — Слушай, а отец твой — Константин, что ли? Константин Хмуров?

У Дианы внутри всё похолодело.

— Откуда вы знаете?

— Так знаем, — старик понизил голос. — Он же здесь часто бывал. В посёлке. Года три назад появился, потом пропал, потом снова. Говорили, учёный. Работает где-то там... — он неопределённо махнул рукой в сторону, где по всем расчётам должен быть эпицентр.

— Что за работа? — спросила Диана, подаваясь вперёд.

— А кто ж его знает. Не распространялся. Но люди говорили... военные там, или учёные, база какая-то. Секретно всё.

— И что?

— А то, — вмешалась женщина, оглядываясь по сторонам, — что он знал. Точно знал. Месяц назад приходил, с нашим Степанычем говорил. Я слышала краем уха. Говорил: готовьтесь, мол, запас делайте, вода, еда, бункер проверьте. Степаныч тогда ещё смеялся: чудак, мол, учёный, войну что ли ждёшь? А он не смеялся. Сказал только: не война, хуже. И ушёл.

Диана молчала, переваривая услышанное. Отец знал. Знал, что будет катастрофа. Знал — и молчал. Или пытался сказать? Но кому? Ей? Он звонил так редко, что она уже и не ждала. А если бы позвонил и сказал: «Дочка, через месяц упадёт метеорит» — она бы поверила?

— А куда он потом делся? — спросила она глухо.

— В ту ночь, как рвануло, его в посёлке не было, — ответил старик. — Я своими глазами видел: он за день до этого уехал. На своей машине, в сторону базы. А обратно... обратно никто не возвращался.

Диана сжала в руке флягу до хруста.

— База... это где? В эпицентре?

— Ближе к эпицентру, чем мы. Километров пятьдесят, может, меньше. Там раньше военный городок был, заброшенный. А потом, говорят, ожил. Люди появились, техника. Твой отец туда мотался.

Диана встала. В голове билась одна мысль: он там. Он там, и, может быть, жив. Или нет. Но я должна узнать.

Она подошла к Степанычу, который сидел у входа, перебирая патроны.

— Мне карта нужна, — сказала она без предисловий. — Любая. Посёлок, окрестности, дороги.

— Зачем? — Степаныч поднял голову.

— Идти надо. Туда, — она кивнула в сторону выхода.

— К эпицентру? — усмехнулся он. — Самоубийца?

— Отец там.

Степаныч посмотрел на неё долгим взглядом. Потом вздохнул, отложил патроны, полез под нары. Достал потрёпанную карту — обычную, автомобильную, какие на заправках продают.

— Держи. Только толку? Дорог больше нет. Вон, всё погорело.

Диана разложила карту на ящике. Посёлок Дубки — вот он, маленькая точка. Трасса М-4 — рядом. А дальше... дальше степь, лесополосы, и где-то там, в пятидесяти километрах, значок: "Промзона". Бывшая военная часть.

— Туда, — ткнула пальцем Диана.

Степаныч присвистнул.

— Пешком? С хромым стариком?

— Михалыч останется. Он не дойдёт.

— А ты дойдёшь? Одна? По пеплу, без связи, без оружия?

— Оружие есть, — Диана похлопала по поясу, где висел ПМ, снятый с убитого мародёра. — И голова на плечах.

Степаныч хмыкнул, но спорить не стал. Только покачал головой:

— Дура. Но упрямая. Ладно, дело твоё. Если выживешь — заходи, расскажешь.

Диана свернула карту, сунула в рюкзак. Вернулась к Михалычу. Тот не спал — лежал с открытыми глазами и смотрел на неё.

— Слышал всё, — сказал он тихо. — Решила?

— Решила.

— Я с тобой не дойду. Нога... сам видишь.

— Я знаю. Ты оставайся здесь. Я вернусь.

Михалыч усмехнулся — горько, безрадостно.

— Не вернёшься. Туда многие уходили. Никто не вернулся.

— Значит, буду первой.

Он помолчал, потом полез под воротник рубахи, достал потёртый кожаный шнурок, а на нём — старая медалька, потускневшая, почти чёрная.

— На, возьми. От отца твоего. Просил передать, если что. Я всё забывал. А теперь, видно, время пришло.

Диана взяла медальон. На нём — никаких надписей, только потёртый орнамент. Она надела на шею, спрятала под майку.

— Что это?

— Не знаю. Он говорил: поможет. Чем поможет — не сказал. Но ты носи.

Она кивнула, сжала медальон в кулаке. Металл нагрелся от ладони, будто живой.

— Спи, — сказала она Михалычу. — Завтра трудный день.

— Все дни теперь трудные, — вздохнул старик и закрыл глаза.

Диана сидела рядом, глядя, как он дышит — тяжело, с хрипами. Потом перевела взгляд на карту, на точку, где была та самая промзона. Пятьдесят километров. По пеплу, без дорог, с одной флягой виски и пистолетом.

С ума сошла, — подумала она. — Точно сошла.

Но внутри, глубоко, там, где ещё теплилась та самая девчонка, которая два года назад сбежала из Москвы искать свободу, горел огонь. Упрямый, злой, несгибаемый.

Я не герой. Я просто бармен с характером. Но это мой отец. И я узнаю правду.

Ночь тянулась медленно. Где-то гудел генератор, кто-то кашлял, кто-то плакал во сне. Диана не спала — сидела, сжимая пистолет, и смотрела на дверь.

На случай, если тот мародёр всё-таки вернётся.

Глава 5. Проводник (День 4)

Утро в бункере наступило незаметно.

Диана не спала всю ночь — просто сидела, привалившись к стене, сжимая в руке пистолет и вслушиваясь в тишину. Генератор выключили под утро, экономили солярку. Стало тихо, только люди дышали во сне да где-то капала вода.

Когда серость за стенами стала чуть светлее — это здесь называли утром, — она поднялась. Тело затекло, шея болела, но это было неважно. Важно было другое: сегодня она уходит.

Михалыч проснулся, как только она зашевелилась. Посмотрел мутными глазами, облизнул потрескавшиеся губы.

— Уходишь?

— Ухожу.

Он кивнул, будто другого ответа и не ждал. Полез под подушку — тощий мешок, набитый тряпьём, — и достал пистолет. Старый ПМ, потёртый, но ухоженный.

— На, — протянул он Диане. — Отцовский. Я его берёг. Теперь ты береги.

Диана взяла оружие. Тяжёлое, надёжное, пахнет маслом и порохом. Она проверила обойму — полная. Передёрнула затвор, поставила на предохранитель, сунула за пояс. Рядом с тем, что взяла у мародёра. Теперь у неё два пистолета.

— Спасибо, — сказала она коротко.

— Не за что. Ты это... живи. Отец бы хотел.

Диана кивнула, хотя внутри всё сжалось. Отец бы хотел... А где он сам, этот отец?

Она надела рюкзак, проверила запасы: вода — две бутылки, консервы — четыре банки, аптечка, фляга с остатками виски, карта, медальон на шее. Пистолеты — за поясом, патроны — в карманах куртки.

— Медальон не снимай, — сказал Михалыч, видя, как она трогает шнурок. — Он от отца. Значит, поможет.

— Чем?

— Увидишь.

Диана хотела спросить ещё, но в этот момент подошёл Степаныч. Протянул ей нож — охотничий, с наборной рукоятью, в потёртых ножнах.

— Дарю, — буркнул он. — За тушёнку. Пригодится.

— Спасибо.

— И вот ещё, — он сунул ей в руку маленький компас, советский, ещё рабочий. — Карта без компаса — бумажка. Дорог нет, ориентиры погорели. Будешь по звёздам... хотя какие звёзды, небо вон серое. Так что лови.

Диана взяла компас, пристегнула к рюкзаку.

— Сколько должна?

— Нисколько. Выживешь — зайдёшь, расскажешь. Не выживешь — мне всё равно.

Она усмехнулась. Честно. За это можно было уважать.

Михалыч поймал её руку, сжал сухими горячими пальцами.

— Дианка... ты там это... не рискуй зря. Если что — возвращайся. Здесь всегда примут.

— Если примут, — она кивнула на Степаныча. Тот хмыкнул, но промолчал.

— Примут, — твёрдо сказал Михалыч. — Я скажу — примут. Ты теперь своя.

Диана наклонилась, поцеловала его в лоб — колючий, потный, родной.

— Я вернусь, старый. Ты держись.

И шагнула к двери.

Наружу выходить не хотелось. Там, за ржавым металлом, ждал пепел. Но выхода не было.

Степаныч отодвинул засов, приоткрыл дверь. Серая муть хлынула внутрь, смешиваясь с затхлым воздухом бункера.

— Бывай, — сказал он.

Диана вышла.

Дверь за спиной лязгнула, отрезая путь назад.

Она стояла посреди мёртвого посёлка и смотрела на серое небо. Пепел сыпался медленно, монотонно, засыпая волосы, плечи, рюкзак. Где-то вдалеке горела машина — чёрный дым поднимался кверху, смешиваясь с серостью.

Одна. Совсем одна.

Она достала карту, сверилась с компасом. Промзона — на юго-восток, километров пятьдесят, если напрямую. По дорогам — все семьдесят, но дорог больше нет. Значит, напрямую. Через степь, через лесополосы, через то, что осталось от мира.

Она сделала первый шаг. Второй. Третий.

И поняла, что не знает, куда идти.

Карта — это хорошо. Компас — лучше. Но она никогда не ходила по степи. Никогда не ориентировалась по холмам и балкам. Никогда не ночевала под открытым небом в мире, где всё умерло.

Дура, — подумала она. — Какая же я дура. Самоуверенная московская дура.

Она прошла метров двести и остановилась. Села на обломок бетона, уставилась в карту. Бесполезно. Цифры и линии ничего не значили, когда вокруг — серая пустота до горизонта.

— Долго сидеть будешь?

Голос раздался сзади. Диана подскочила, выхватывая пистолет, разворачиваясь.

В трёх метрах от неё стояла женщина. Лет сорок, худая, жилистая, с обветренным лицом и злыми глазами. Одежда — старый камуфляж, берцы, на плече — двустволка. В руке — заяц, мёртвый, ещё тёплый, с застывшей кровью на шкурке.

— Опусти пушку, — сказала женщина спокойно. — Я своя.

— Свои так не подкрадываются, — выдохнула Диана, опуская пистолет, но не убирая.

— Я не подкрадывалась. Я шла. А ты уши развесила и в бумажку уткнулась. В этом мире так долго не живут.

Диана промолчала. Женщина была права.

— Ты кто? — спросила она.

— Зоя. Местная. Охотница.

— Охотница? На кого?

— Раньше на кабанов, на лосей ходила. Теперь... сама видишь. Зайцы пока есть. Пока не передохли.

Она перекинула тушку на другое плечо, оглядела Диану с ног до головы.

— А ты из бункера, что ли? От Степаныча?

— Оттуда.

— И куда собралась?

— В промзону. К эпицентру.

Зоя присвистнула — точь-в-точь как Степаныч вчера.

— Самоубийца?

— Отец там.

— А-а, — протянула Зоя, и в голосе появилось что-то похожее на понимание. — У многих там отцы. И мужья. И дети. Только никто не возвращается.

— Я вернусь.

Зоя усмехнулась — не зло, скорее устало.

— Упёртая. Это хорошо. Только сдохнешь ты, упёртая, через километр. Степь не терпит дураков.

— А ты, значит, умная?

— Я живучая. Разница есть.

Диана помолчала, глядя на женщину. Та стояла спокойно, ждала. В руках — ружьё, за плечами — рюкзак, потрёпанный жизнью. Такая не пропадёт.

— Проведёшь? — спросила Диана прямо.

Зоя прищурилась:

— А чем платить будешь?

— Патроны. Еда.

— Сколько?

— Две обоймы к ПМ. И две банки тушёнки.

Зоя подумала, глядя куда-то в сторону.

— Три обоймы. И три банки.

— Две с половиной.

— Три. И не спорь. Я рисковать буду больше, чем ты.

Диана вздохнула. Торговаться не умела, да и положение было не то.

— Идёт.

Зоя кивнула, сбросила рюкзак, достала зайца.

— Жрать будешь?

— Сырая?

— Изжарю. Костерок разведём, пока пепел не мешает. Не бойся, не отравлю.

Диана смотрела, как ловко Зоя разделывает тушку охотничьим ножом. Руки двигались быстро, привычно — видно, не первый раз.

— Ты давно здесь живёшь? — спросила она.

— Всю жизнь. В посёлке родилась, тут и жила. Муж был, дети... — женщина запнулась, но продолжила, не меняя тона: — Муж в первый день погиб. Дом завалило. Дети в школе были. Школа не уцелела.

Диана молчала. Слова были лишними.

— Так что мне терять нечего, — закончила Зоя, сворачивая шкурку. — Поэтому и иду. А ты, смотрю, тоже не от хорошей жизни ломишься в эпицентр.

— Отец, — повторила Диана.

— Понимаю. У меня отец в эпицентре был. На базе той, военной. Работал там. Тоже, говорят, учёный.

Диана вздрогнула.

— Хмуров? — спросила она.

Зоя подняла голову, посмотрела внимательно.

— А ты откуда знаешь?

— Это мой отец.

Тишина повисла между ними. Длинная, тяжёлая.

— Ну, дела, — сказала Зоя наконец. — Выходит, мы теперь... как это... связаны?

— Выходит, так.

Они сидели у маленького костра, который Зоя развела в низине, где пепел не так сильно летел. Мясо жарилось на прутьях, пахло съедобным — первый нормальный запах за последние дни.

— Рассказывай, — сказала Зоя, протягивая Диане кусок. — Что знаешь, что не знаешь. Вместе как-то легче.

Диана рассказала. Всё. Про бар, про Михалыча, про звонок отца, про бункер, про разговор со стариками. Зоя слушала молча, только иногда кивала.

— Значит, медальон у тебя, — сказала она, когда Диана закончила. — Покажи.

Диана достала из-под майки потёртый металл. Зоя взяла в руки, повертела, прищурилась.

— Такой же у моего был, — сказала она тихо. — Только у него с другой стороны царапина была. Он говорил, пропуск. На базу.

— Пропуск?

— Ну да. Туда просто так не пускали. Охрана, заборы, везде свои люди. А с таким медальоном — проходил.

Диана сжала медальон в кулаке. Значит, отец оставил ей ключ. Ключ к базе. К правде.

— Дойдём, — сказала Зоя, будто прочитав её мысли. — Не сегодня, так завтра. А пока — слушай.

Она подбросила веток в костёр, уставилась в огонь.

— Здесь теперь по-другому будет. Ты уже поняла, наверное. Мир сошёл с ума. Но главное — это тишина. В степи теперь надо слушать. Не ушами — нутром.

— Это как?

— А вот так. Если услышишь голоса — знакомые, родные — затыкай уши и беги. Не оборачивайся. Это аномалия. Шёпотом зовут. Пойдёшь на голос — не вернёшься.

— Я слышала про такое, — кивнула Диана. — Михалыч рассказывал.

— Мало рассказывал. Ты запомни: Шёпот — он самый хитрый. Он не сразу берёт. Сначала тихо, потом громче. И голоса — те, кого ты любила, кого потеряла. Мать, отец, дети, мужья... У каждого своё.

Диана молчала, вглядываясь в темноту за костром. Там, за кругом света, клубилась серая мгла. Ночь вступала в свои права, хотя настоящей темноты не было — только бесконечные сумерки.

— Спать ложись, — сказала Зоя. — Я покараулю. Утром рано вставать.

— Ты уверена?

— Уверена. Ты мне патронами заплатила, я тебе — безопасность. Всё честно.

Диана легла на землю, подложив под голову рюкзак. Спать не хотелось, но тело требовало отдыха. Глаза слипались сами собой.

Она проваливалась в сон медленно, как в тёплую воду. И сквозь эту воду пробился звук.

Голос.

Тихий, ласковый, такой знакомый.

— Дианка... доченька...

Мама.

Диана открыла глаза. Сердце колотилось. Надо мной было серое небо, рядом догорал костёр. Зоя сидела, привалившись к камню, и, кажется, дремала.

— Диана... иди сюда... я здесь...

Голос шёл откуда-то слева. Из темноты. Мамин голос. Тот самый, который она не слышала десять лет. С тех пор, как мама умерла.

Диана встала, не чувствуя ног. Сделала шаг к темноте. Ещё один.

— Умница... иди ко мне...

— Стоять!

Резкий окрик, удар по щеке — хлёсткий, болезненный. Диана пошатнулась, упала на колени. Над ней стояла Зоя, злая, с бешеными глазами.

— Очухалась?! — крикнула она, замахиваясь для нового удара.

Диана замотала головой. В ушах звенело. Голос пропал. Осталась только боль в щеке и холодный ужас.

— Что это было? — прошептала она.

— Шёпот, — выдохнула Зоя, опуская руку. — Я ж говорила — слушай. А ты уши развесила.

Диана потрогала щеку. Пальцы стали липкими — на скуле выступила кровь. То ли от удара, то ли сама кожа лопнула.

— Прости, — буркнула Зоя. — Но иначе нельзя. Если б я не успела — ты бы ушла. И не вернулась.

Диана молчала, глядя в темноту. Там, где только что звал голос, теперь было пусто. Только пепел и ветер.

— Что это было? — повторила она.

— Аномалия. Я ж говорила. Шёпот. Здесь их много будет. Чем ближе к эпицентру, тем больше. Привыкай.

Диана села на землю, обхватила колени руками. Её трясло.

— Я слышала маму, — сказала она тихо. — Она умерла, когда мне было двадцать два.

— Знаю, — кивнула Зоя. — Шёпот всегда зовёт тех, кого нет. Потому и опасен. На живых ему плевать.

Они сидели у костра до рассвета. Диана больше не спала — боялась. Смотрела на огонь, слушала тишину и трогала кровоточащую ссадину на левой брови — там, куда пришёлся удар.

— Шрам останется, — сказала Зоя под утро.

— Пусть, — ответила Диана. — Напоминание будет. Не слушать голоса.

Зоя усмехнулась.

— Умнеешь. Это хорошо. В этом мире умные дольше живут.

— Михалыч то же самое говорил.

— Значит, умный старик.

Диана провела пальцем по ссадине, поморщилась от боли. Кровь запеклась, но ранка была глубокой. Шрам действительно останется.

Пусть, — подумала она. — Хоть что-то, что я запомню. Первый урок от мира.

Серое небо начинало светлеть. Третий день подходил к концу, четвёртый начинался.

— Вставай, — сказала Зоя, поднимаясь. — Пора. До промзоны ещё топать и топать.

Диана встала, поправила рюкзак, проверила пистолеты. На поясе — два ПМ, в кармане — фляга с остатками виски, на шее — отцовский медальон, на лице — свежий шрам.

Новая жизнь. Новая Диана.

— Идём, — сказала она.

И они пошли.

Глава 6. Рынок в руинах (День 5)

Они шли уже четвёртый час, когда Зоя остановилась и принюхалась, как зверь.

— Чуешь? — спросила она, поводя носом.

Диана тоже втянула воздух. Сквозь привычную гарь и пепел пробивался запах. Дым, но не тот, от пожарищ — другой, более живой. И ещё — еда. Варёная, жареная, настоящая.

— Люди, — кивнула Зоя. — Много людей. Рынок, наверное.

— Рынок? Здесь?

— А почему нет? Людям жрать надо, патроны нужны, вещи. Кто-то собирает, кто-то меняет. Стихийно, конечно, но работает.

Они вышли к разрушенному городу через полчаса.

Раньше это был райцентр, судя по масштабу. Тысяч на двадцать, не меньше. Сейчас — руины. Многоэтажки стояли без крыш, с выбитыми окнами, некоторые сложились, как карточные домики. Улицы завалены обломками, перевёрнутыми машинами, грудами кирпича.

Но посреди этого хаоса теплилась жизнь.

На площади перед тем, что раньше было Домом культуры, расположился стихийный рынок. Люди сидели прямо на земле, на ящиках, на обломках, разложив перед собой товар. Кто-то просто стоял, присматриваясь, переговариваясь, торгуясь.

Диана насчитала человек пятьдесят. Мужчины, женщины, даже пара подростков. Одеты кто во что горазд — от деловых костюмов до ватников и камуфляжа. Все грязные, уставшие, с затравленными или, наоборот, наглыми глазами.

— Держись рядом, — тихо сказала Зоя, поправляя ружьё на плече. — Здесь свои правила. Не зевай, но и не лезь. И никому не доверяй.

— Поняла, — кивнула Диана.

Они вошли в толпу.

Воздух здесь был другим — пахло потом, едой, табаком и ещё чем-то незнакомым, химическим, сладковатым. Диана принюхалась, но Зоя дёрнула за рукав:

— Не вынюхивай. Местные не любят любопытных.

Они медленно двигались вдоль рядов. Диана разглядывала товар. В основном — барахло. Одежда, обувь, посуда, инструменты. Книги — кому они теперь нужны? — иконы, какие-то безделушки.

Но попадалось и интересное.

Вот мужик продаёт патроны — россыпью, разные калибры. Вот женщина разложила консервы, домашние закрутки, сухари. Вот двое торгуют оружием — помповые ружья, обрезы, пара пистолетов.

— Откуда у них? — шепнула Диана.

— С мародёрки, — спокойно ответила Зоя. — Собирают по руинам. Или с убитых снимают. Здесь не спрашивают.

Диана передёрнула плечами, но промолчала.

И тут она увидела артефакт.

Мужик сидел особняком, в стороне от основных рядов. Перед ним на тряпице лежало несколько камней. Они светились. Слабо, едва заметно, но светились — синеватым, зеленоватым, красноватым светом.

— Что это? — спросила Диана, останавливаясь.

— Артефакты, — Зоя понизила голос. — Из-под эпицентра. Мужики ходят туда, рискуют, собирают. Потом продают.

— И что они делают?

— Разное. Этот, синий, — она кивнула на камень, — Осколком зовут. От радиации помогает. Немного, но помогает. Те, кто в рейды ходят, покупают.

— А красный?

— Красный — Сердце Пепла. Сильный, но опасный. Силу даёт, выносливость. Но говорят, человечность забирает. Кто долго носит — перестаёт быть человеком.

Диана смотрела на камни заворожённо. Они пульсировали, будто живые. Манили.

— Хочешь? — усмехнулась Зоя.

— Не знаю...

— И не надо. Запомни: артефакты — это ловушка. Они дают, но забирают больше. Всегда. Не бери, если не уверена, что готова платить.

— А ты брала?

Зоя помолчала, потом задрала рукав камуфляжной куртки. На запястье — тонкий шрам, будто от ожога, но неправильной формы, ветвистый.

— Один раз, — сказала она. — Осколок. Думала, поможет от радиации, когда в рейд ходила. Помог. Но через неделю рука начала неметь. Еле избавилась — продала за бесценок. С тех пор — нет.

Диана кивнула, но взгляд всё ещё цеплялся за светящиеся камни.

— Пошли, — позвала Зоя. — Нам не за этим.

Она повела Диану в другой конец площади, где торговали вещами. Здесь было попроще, подемократичнее.

— Смотри, — Зоя кивнула на старьёвщика. — У него можно одёжку взять. Твоя вон вся рваная.

Диана посмотрела на себя. Майка когда-то белая, сейчас серая, в пятнах, с оторванным рукавом. Джинсовая юбка изодрана, на коленях — дыры. Кроссовки, снятые с мёртвой Леры, держались, но вид имели жалкий.

— Надо, — согласилась она.

Они подошли к старьёвщику — мужику лет шестидесяти, с хитрыми глазами и золотыми зубами. Перед ним была гора одежды — куртки, штаны, свитера, обувь.

— Чего надо, красавицы? — осклабился он.

— Куртку, — коротко сказала Диана. — Кожаную. Без рукавов.

— Есть такая, — мужик порылся в куче, вытащил потрёпанную, но крепкую куртку. — Держи. Последняя осталась. Хорошая вещь, немецкая, до катастрофы таких по полторы штуки продавали.

— До катастрофы мне и квартира не помешала бы, — усмехнулась Диана. — Сколько?

— А что дашь?

— Тушёнка. Две банки.

Мужик скривился:

— Мало. Три.

— Две. И банку сверху, если рюкзак добавишь.

Она кивнула на потрёпанный армейский рюкзак, валявшийся тут же.

Мужик прищурился, оценивая.

— Рюкзак хороший, — протянул он. — Вместительный. Но потрёпанный.

— Зато сухой. И лямки целы.

— Ладно, — махнул рукой старьёвщик. — Давай три банки, и по рукам.

— Две с половиной.

— Три, и не спорь. Рюкзак вон какой, я его за четыре отдам другому.

Диана вздохнула, полезла в рюкзак. Отсчитала три банки тушёнки, протянула мужику. Тот спрятал их под прилавок, кивнул на куртку и рюкзак:

— Забирай.

Диана надела куртку. Она была великовата, но сидела неплохо. Кожа пахла чужим потом и сыростью, но это было неважно — главное, защита. Она скинула свой старый, драный рюкзак, переложила вещи в новый. Вместительный, с кучей карманов. Порядок.

— Красава, — одобрила Зоя. — Теперь похожа на выживальщицу.

— А на кого я была похожа раньше?

— На городскую дурочку, которую убьют в первый же день.

Диана усмехнулась. Зоя не стеснялась в выражениях, но это было даже хорошо — хотя бы честно.

Они пошли дальше, пробираясь сквозь толпу. Диана уже хотела предложить поискать еду, как вдруг Зоя замерла. Вся напряглась, рука сама легла на ружьё.

— Что? — шепнула Диана.

— Не оборачивайся, — одними губами сказала Зоя. — Иди спокойно. Просто иди.

Диана послушалась, но краем глаза заметила двоих мужиков, стоявших у обгоревшего остова автобуса. Они смотрели в их сторону. Смотрели именно на Зою.

— Кто это? — спросила Диана, когда они отошли за угол.

— Бывшие мои, — глухо ответила Зоя. — Из банды.

— Ты была в банде?

— Пришлось. После того, как муж и дети погибли, я одна осталась. А одной в этом мире — мясо. Вот и прибилась к людям. Нехорошим людям.

Она говорила отрывисто, зло, будто выплёвывая слова.

— Они мародёры. Грабили, убивали, насиловали. Я ушла, когда поняла, что дальше так не могу. Думала, убьют за уход. Но повезло — ушла ночью, никто не заметил.

— А сейчас заметили.

— Да. И запомнили тебя.

Диана похолодела.

— Меня? За что?

— Ты со мной. Значит, своя для них. Или враг. У них так: либо ты с ними, либо против. Третьего не дано.

— И что теперь?

Зоя оглянулась. Мужики всё ещё стояли у автобуса, но не двигались. Просто смотрели.

— Теперь они тебя запомнили. Если встретимся ещё — будут проблемы. Если не встретимся — может, пронесёт.

— А если встретимся?

Зоя помолчала, потом усмехнулась — невесело, зло:

— Тогда стреляй первой. И не промахнись.

До вечера они просидели в заброшенном доме на окраине. Зоя выбрала место с умом — подвал, два входа, окна заложены кирпичом. Здесь можно было переночевать.

Диана сидела у стены, сжимая пистолет, и смотрела на Зою. Та чистила ружьё, сосредоточенно, не поднимая головы.

— Расскажи, — попросила Диана. — Про банду.

— Нечего рассказывать.

— Есть чего. Ты меня с ними свела. Я имею право знать.

Зоя подняла голову, посмотрела долгим взглядом. Потом кивнула:

— Ладно. Слушай.

Она отложила ружьё, достала самокрутку, закурила. Дым поплыл под низкий потолок.

— После того, как всё рухнуло, я осталась одна. Дом разбило, муж под обломками, дети в школе... Я три дня по руинам лазила, искала их. Нашла только обгоревшие рюкзаки. Дочкины. С зайцем.

Она затянулась, выпустила дым.

— Думала, повешусь. Но не повесилась. Встретила людей. Они сказали: пойдём с нами, выживешь. Я пошла. Думала, добрые люди. А они... банда. Чёрные, их называли. Промышляли мародёркой, грабежами. Слабых не жалели.

— А ты?

— А я жалела. Но молчала. Потому что если б сказала — убили бы. Я с ними ходила в рейды, таскала добычу, готовила еду. Иногда приходилось... стрелять. Не в людей, в тех, кто нападал. Но всё равно — кровь на руках.

Она посмотрела на свои ладони, сжала их в кулаки.

— Потом случилось дело. Они поймали девчонку, молодую, лет восемнадцати. Хотели... сам знаешь, что. А потом убить. Я не выдержала. Ночью открыла дверь, выпустила её. Дал ружьё, патроны, сказала — беги. Она убежала.

— А тебя?

— А меня утром хватились. Допросили с пристрастием. Я сказала — сама ушла, не знаю. Не поверили. Избили, но не убили — пожалели. Сказали: уходи, но если встретим — убьём.

— И ты ушла?

— Ушла. С тех пор одна. До встречи с тобой.

Диана молчала, переваривая услышанное.

— Прости, — сказала Зоя неожиданно. — Что втянула.

— Ты не втягивала. Я сама пошла.

— Всё равно. Теперь они тебя знают. Если что — ты из-за меня пострадаешь.

Диана усмехнулась:

— Я и так пострадаю. В этом мире все страдают. Вопрос — выживем или нет.

Зоя посмотрела на неё, и в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— А ты крепкая, — сказала она. — Я думала, сломаешься.

— Я сама думала, что сломаюсь, — честно ответила Диана. — Но пока держусь.

— Это главное. Держаться.

Они сидели в темноте, слушая, как за стеной шуршит пепел. Где-то далеко выли собаки — или уже не собаки.

— Зоя, — спросила Диана. — А зачем ты со мной пошла? Правда?

Зоя долго молчала. Потом ответила:

— Потому что у меня никого нет. А ты ищешь отца. Я ищу... хоть что-то. Смысл, наверное. Может, вместе найдём.

— А если не найдём?

— Тогда хотя бы не одиноко сдохнем.

Диана усмехнулась, достала флягу. Виски оставалось на донышке. Она сделала глоток, протянула Зое. Та взяла, тоже глотнула, поморщилась.

— Поганое пойло, — сказала она.

— Зато греет.

— Это да.

Они сидели в темноте, передавая флягу друг другу, и молчали. Каждая о своём.

Ночь накрывала руины серым одеялом. Где-то там, в темноте, бродили мужики из банды, запомнившие лицо Дианы. Где-то там, в эпицентре, ждал отец — или то, что от него осталось.

А здесь, в сыром подвале, сидели две женщины и пили виски.

Выживали.

Глава 7. Погоня (День 6)

Они вышли из подвала затемно.

Зоя сказала, что в темноте безопаснее — меньше шансов нарваться на патрули бандитов. Диана не спорила. После вчерашнего она вообще мало говорила — только слушала, кивала и делала, что велят.

Ночь была серой, как и день. Пепел сыпался мелко, противно, забивался за воротник, хрустел на зубах. Диана намотала на лицо тряпку, дышать стало легче, но ненамного.

Они шли быстро, почти бежали. Зоя вела уверенно, ориентируясь по каким-то только ей известным приметам — обгоревший столб, покосившийся забор, груда битого кирпича. Диана просто старалась не отставать.

Город кончился через час. Началась степь — чёрная, выжженная, с редкими остовами деревьев. Здесь пепел лежал толще, проваливался под ногами, и идти стало тяжелее.

— Далеко ещё? — спросила Диана, останавливаясь перевести дух.

— Километров пятнадцать, — ответила Зоя, не сбавляя шага. — Если успеем.

— А если нет?

Зоя не ответила. Только ускорилась.

Они прошли ещё километра три, когда Диана услышала звук. Сзади. Далеко, но отчётливо — треск мотора.

— Слышишь? — она схватила Зою за руку.

Зоя замерла, прислушиваясь. Мотор тарахтел где-то в стороне города, приближался.

— Квадроциклы, — сказала она глухо. — У Чёрных есть квадроциклы. Нашли.

— Что делать?

— Бежать.

Они побежали.

Диана не знала, сколько может бежать по пеплу, под рюкзаком, с двумя пистолетами за поясом. Оказалось — может. Адреналин гнал вперёд, заглушая боль в лёгких и дрожь в ногах.

Мотор сзади приближался. Теперь их было слышно отчётливо — два, нет, три квадроцикла. Трещали, подскакивали на кочках, обходили руины.

— Туда! — крикнула Зоя, сворачивая к оврагу.

Они скатились по склону, поднимая тучи пепла. В овраге было сыро, пахло гнилью и ещё чем-то химическим. Зоя бежала первой, Диана за ней, спотыкаясь, падая, поднимаясь.

Квадроциклы остановились наверху. Голоса — грубые, матерные.

— Они в овраге! Валим за ними!

Выстрелы.

Пули взбили пепел в метре от Дианы. Она пригнулась, петляя, как заяц. Зоя обернулась, вскинула ружьё, выстрелила не целясь — просто чтобы задержать.

— Беги! — заорала она. — Не останавливайся!

Диана бежала. В ушах свистело, сердце колотилось где-то в горле. Овраг кончился, они выскочили в поле. И тут Зоя вскрикнула, споткнулась, упала.

Диана обернулась. Зоя лежала на земле, прижимая руку к плечу. Между пальцев сочилась кровь — тёмная, густая.

— Задели... — прохрипела она. — Беги, дура!

Диана замерла на секунду. А потом вместо того, чтобы бежать, рванула к Зое.

— Ты с ума сошла?! — заорала та. — Уходи!

— Заткнись! — рявкнула Диана, подхватывая её под здоровую руку. — Вставай! Вставай, мать твою!

Зоя встала, опираясь на неё. Вместе они побежали дальше — медленнее, спотыкаясь, но побежали.

Квадроциклы вылетели из оврага. Теперь их было видно — три машины, на каждой по двое. Мужики с оружием, злые, довольные — загнали дичь.

— Стоять! — заорали сзади. — Всё равно не уйдёте!

Диана оглянулась, оценивая расстояние. Метров сто. Догонят. Точно догонят.

И тут она увидела это.

Впереди, метрах в пятидесяти, воздух был странным. Он дрожал, искажался, будто над костром, но костра не было. Просто пустота, которая двигалась, дышала, жила.

— Что это? — выдохнула она.

Зоя подняла голову, посмотрела, и лицо её побелело.

— Гравикон, — прошептала она. — Аномалия. Всасывает всё, что подойдёт. Обходим.

— Не успеем.

Диана остановилась. Посмотрела на квадроциклы, приближающиеся сзади. На аномалию впереди. На Зою, истекающую кровью.

И приняла решение.

— Давай в сторону, — сказала она, таща Зою направо, вдоль границы аномалии. — Быстро!

Они побежали вдоль невидимой границы. Квадроциклы неслись прямо на них, не видя опасности.

— Эй! — заорала Диана, размахивая руками. — Эй, уроды! Я здесь!

Она выхватила пистолет, выстрелила в воздух. Квадроциклы рванули на звук.

Первый — жёлтый, с двумя мужиками — нёсся прямо на неё. Диана метнулась в сторону, пропуская его, и он, не сбавляя скорости, влетел прямо в дрожащий воздух.

Исчезновения не было. Просто квадроцикл вдруг смялся, как консервная банка. Металл захрустел, ломаясь, люди закричали — коротко, страшно — и замолчали. Всё это заняло секунды три. Потом смятый комок металла и мяса упал на землю, и аномалия снова стала невидимой.

Второй квадроцикл успел затормозить. Мужики выскочили, глядя на то, что осталось от первых, с открытыми ртами. Третий объехал их слева, пытаясь обогнуть аномалию.

Диана не стала ждать. Она схватила Зою и побежала, петляя, уходя в степь. Сзади орали, стреляли, но пули уходили в сторону — близко, слишком близко.

Она бежала, пока могли ноги. Потом ещё. И ещё. Пока не кончились силы, и она не рухнула на колени, хватая ртом воздух.

Зоя лежала рядом, бледная, с закрытыми глазами. Плечо было всё в крови, повязка промокла насквозь.

— Зоя... Зоя! — Диана трясла её за здоровое плечо. — Не смей! Открой глаза!

Зоя приоткрыла глаза. Мутные, но живые.

— Живая... — прошептала она. — А ты... молодец...

И отключилась.

Диана сидела в степи, посреди пепла, с раненой женщиной на руках, и тряслась. Руки ходили ходуном, зубы стучали. Перед глазами стояла картина — квадроцикл, смятый невидимой силой, и крик, оборвавшийся так внезапно.

Она убила человека. Нет, не сама, аномалия, но она заманила его туда. Знала, что будет. И сделала.

Её вырвало.

Она стояла на коленях, упираясь руками в пепел, и её рвало желчью — есть было нечего. Потом ещё, сухими спазмами, пока не кончились силы.

— Ты как?

Голос Зоя — слабый, но осмысленный. Диана обернулась. Та лежала, приоткрыв глаза, и смотрела на неё.

— Нормально, — выдохнула Диана, вытирая рот рукавом. — Ты лежи.

— Видела, что ты сделала, — тихо сказала Зоя. — Умно. Жёстко. Я бы не догадалась.

— Я убила их.

— Ты спасла нас. Разница есть.

— Какая, к чёрту, разница? Они мёртвые.

— А мы живые. В этом мире это главное.

Диана молчала, глядя на свои руки. Они всё ещё тряслись.

— Дай воды, — попросила Зоя.

Диана достала бутылку, помогла ей напиться. Зоя пила жадно, захлёбываясь, вода текла по подбородку, смешиваясь с кровью.

— Перевязать надо, — сказала Диана, забирая бутылку. — Давай посмотрю.

Она содрала старую, пропитанную кровью повязку. Рана была скверная — пуля вошла в плечо, застряла где-то внутри. Кровь не хлестала, но сочилась, и края раны распухли.

— Застряла, — сказала Диана. — Доставать надо.

— Доставай, — выдохнула Зоя. — Терпела не такое.

Диана достала нож — тот самый, что подарил Степаныч. Прокалила лезвие зажигалкой, плеснула виски из фляги. Зоя скривилась от запаха, но промолчала.

— Готова? — спросила Диана.

— Работай.

Диана резала аккуратно, стараясь не задеть лишнего. Зоя молчала, только желваки ходили на скулах и пальцы здоровой руки впивались в землю. Когда пуля — маленький кусочек свинца — выскользнула наружу, Зоя выдохнула и закрыла глаза.

Диана промыла рану виски — Зоя зашипела, но смолчала, — засыпала стрептоцидом, замотала чистым бинтом. Потом села рядом, чувствуя, что силы кончились окончательно.

— Жить буду, — прошептала Зоя.

— Будешь, — кивнула Диана. — Ты живучая.

— А ты умная. Мы теперь квиты?

Диана посмотрела на неё. В темноте лицо Зои казалось серым, измождённым, но глаза горели.

— Квиты, — сказала она. — Только больше не подставляйся.

— Постараюсь.

Они сидели в степи, прижавшись друг к другу, и слушали тишину. Квадроциклы не ехали — либо побоялись, либо уехали за подмогой.

— Что теперь? — спросила Диана.

— Теперь они нас не отпустят, — ответила Зоя. — Убили ихних — значит, кровники. Будут искать, пока не найдут.

— И что делать?

— Идти быстрее. До промзоны добраться, там, может, отобьёмся. Или спрячемся.

— А если не успеем?

Зоя помолчала, потом усмехнулась:

— Тогда встретимся с теми, кого ты в аномалию заслал.

Диана передёрнула плечами, но промолчала.

Она достала флягу — виски оставалось на самом донышке. Сделала глоток, протянула Зое. Та покачала головой.

— Пей сама. Тебе нужнее.

— Нам обеим нужно, — сказала Диана и заставила её сделать глоток.

Виски обжёг горло, разлился теплом. Зоя закашлялась, но флягу не вернула, подержала в руке, будто греясь.

— За тех, кто не дошёл, — сказала она тихо.

— За тех, кто дошёл, — ответила Диана.

Ночь накрывала степь серым одеялом. Где-то там, в темноте, лежал смятый квадроцикл с двумя трупами. Где-то там ехали другие, с желанием отомстить. А здесь, в низине, сидели две женщины, пили виски и ждали рассвета.

Выжившие.

Глава 8. Граница Мёртвых Земель (День 7-8)

Они шли два дня.

Зоя держалась молодцом — раненое плечо ныло, но она не жаловалась, только иногда морщилась, когда приходилось резко двигаться. Диана несла оба рюкзака, отдавая Зое лучшие куски еды и большую часть воды. Та не спорила — понимала, что силы надо беречь.

Пейзаж менялся медленно, но неумолимо.

Сначала исчезла трава. Вернее, она всё ещё была, но превратилась в чёрный, ломкий войлок, который рассыпался в труху от прикосновения. Потом исчезли деревья — остались только обугленные остовы, похожие на скелеты. Потом исчезли птицы. И насекомые. И любые звуки живого.

Тишина стала полной. Абсолютной. Даже ветер не шумел — он просто нёс пепел, бесшумно, как призрак.

— Мы близко, — сказала Зоя на второй день к вечеру.

Диана подняла голову. Впереди, на горизонте, небо было другим. Не серым — чёрным. Тяжёлым, низким, будто нависающим над землёй. И там, в этой черноте, что-то пульсировало. Слабо, едва заметно, но пульсировало — как живое.

— Что это? — спросила она.

— Эпицентр. Вернее, подходы к нему. Мёртвые Земли.

Зоя достала счётчик Гейгера — старенький, советский, который таскала с собой с самого начала. Включила. Прибор затрещал — сначала редко, потом чаще, потом зашёлся сплошным треском.

— Твою мать, — выдохнула она. — Здесь даже стоять опасно.

— Что делать?

— Идти быстро. И не задерживаться. У нас нет защиты от радиации.

Они пошли быстрее, почти побежали. Счётчик трещал, зашкаливал, захлёбывался. Диана чувствовала, как кожа начинает зудеть — то ли от страха, то ли правда радиация делала своё дело.

Земля под ногами изменилась. Пепел стал толще, глубже, проваливался по щиколотку. Кое-где из него торчали странные образования — будто стеклянные наросты, чёрные, блестящие, с острыми краями.

— Не трогай, — предупредила Зоя. — Оплавленный грунт. Там температура до сих пор может быть.

Они обходили наросты, петляя, как зайцы. Счётчик не замолкал ни на секунду.

И тут Диана увидела его.

Существо стояло метрах в тридцати, между двух стеклянных глыб. Сначала она приняла его за человека — очертания, поза, размер. Но когда оно повернуло голову, она поняла: нет. Не человек.

У него было лицо. Вернее, то, что когда-то было лицом. Сейчас — гладкая, серая кожа, без глаз, без носа, без рта. Только гладкий овал, как у куклы. Руки — слишком длинные, до колен, с неестественно вывернутыми пальцами. Ноги — согнуты в другую сторону, как у птицы.

— Пустыш, — выдохнула Зоя, хватая ружьё. — Не двигайся. Медленно, без резких движений.

— Оно видит нас?

— Не знаю. У него нет глаз, но он чувствует. Движение, тепло, может, ещё что. Главное — не бежать.

Существо замерло, поводя головой из стороны в сторону, будто принюхиваясь. Потом сделало шаг в их сторону. Ещё один. Ещё.

— Назад, — шепнула Зоя. — Медленно. Очень медленно.

Они попятились, не сводя глаз с Пустыша. Тот шёл за ними, не быстро, но уверенно. Расстояние сокращалось.

— Стрелять? — спросила Диана.

— Бесполезно. Он не чувствует боли. Надо попасть в голову или позвоночник. И желательно с близкого расстояния.

— А если бежать?

— Догонит. Они быстрые. Быстрее людей.

Пустыш ускорился. Теперь он шёл почти нормальным шагом, и расстояние между ними сокращалось быстрее.

— Диана, — тихо сказала Зоя. — Доставай нож. Когда я скажу — ударь. Целься в шею, туда, где позвонки. Поняла?

— Поняла.

Диана достала нож — тот самый, Степанычев. Лезвие блеснуло в сером свете. Руки не дрожали — странно, но не дрожали. Всё тело было собрано, сжато, как пружина.

Пустыш подошёл на пять метров. Четыре. Три.

— Давай! — крикнула Зоя, вскидывая ружьё.

Она выстрелила. Грохот разорвал тишину. Пуля вошла Пустышу в грудь, но он даже не покачнулся — только дёрнулся и рванул вперёд с нечеловеческой скоростью.

Диана не думала. Тело сработало само.

Она шагнула в сторону, уходя от прямого удара, и в тот момент, когда существо проносилось мимо, всадила нож ему в шею. Лезвие вошло легко, будто в масло, и Пустыш вдруг обмяк, рухнул на колени, завалился на бок.

Диана отскочила, сжимая нож, готовая к новой атаке. Но существо не двигалось. Лежало, дёргаясь в конвульсиях, и медленно затихало.

— Готов, — выдохнула Зоя, опуская ружьё. — Ты как?

— Нормально, — ответила Диана, и сама удивилась, что голос не дрожит.

Она подошла к телу. Вблизи Пустыш был ещё страшнее — кожа серая, шершавая, как у ящерицы, пальцы с длинными, почти звериными когтями. Из раны на шее сочилась чёрная, густая кровь, пахнущая химией.

— Не смотри, — сказала Зоя. — Пошли.

— Подожди.

Диана присела на корточки, заставила себя заглянуть в карманы существа. Там, где у людей карманы, у Пустыша была просто складка кожи. Но в ней что-то лежало. Она запустила пальцы, нащупала твёрдый предмет, вытащила.

Зажигалка. Старая, дешёвая зажигалка, какие продают в ларьках. С потёртой этикеткой.

Диана смотрела на неё, и внутри всё холодело.

— Это был человек, — сказала она тихо. — Совсем недавно. У него была зажигалка. Он курил. Он был...

— Был, — перебила Зоя жёстко. — А теперь нет. И мы будем такими, если не уйдём. Пошли.

Диана сунула зажигалку в карман. Сама не зная зачем. Может, чтобы помнить. Может, чтобы не забывать, кем она может стать.

Они шли ещё час, пока счётчик не начал трещать чуть тише. Зоя остановилась, достала таблетки — антирад, нашла где-то раньше.

— Жуй, — протянула она Диане две штуки. — Поможет немного.

Диана взяла, положила в рот. Горько, противно, но она заставила себя проглотить.

К вечеру они нашли относительно безопасное место — овраг с нависающим козырьком из оплавленной породы. Здесь радиация была чуть ниже, можно было передохнуть.

Зоя развела костёр — маленький, из обломков дерева, которые нашла по дороге. Диана сидела, привалившись к стене, и молчала. Перед глазами стояло лицо Пустыша. Вернее, то, что было вместо лица.

— Не думай об этом, — сказала Зоя, протягивая ей кусок жареного мяса. Зайца, кажется, последнего.

— Как не думать? — ответила Диана. — Это был человек.

— Был. А стал тварью. И нас такими сделает, если замешкаемся.

— Откуда они берутся?

Зоя помолчала, глядя в огонь.

— Говорят, те, кто попал под выброс. Или слишком долго был в зоне без защиты. Радиация, аномалии, артефакты... Всё это меняет людей. Сначала снаружи, потом внутри. А потом они перестают быть людьми совсем.

— И становятся такими?

— Не все. Некоторые просто умирают. Некоторые сходят с ума. А некоторые... мутируют. Становятся Пустышами, или хуже.

— Что может быть хуже?

Зоя усмехнулась невесело:

— Ты ещё не видела Шёпот вживую. Или Гравикон. Или Кислотный туман. Поверь, Пустыш — это ещё милое создание. Он хотя бы убивает быстро.

Диана молчала, глядя на огонь. В кармане лежала зажигалка — тяжёлая, холодная, напоминание.

— Зоя, — спросила она. — А как не перестать быть человеком?

Зоя долго не отвечала. Сидела, смотрела в огонь, и лицо её в свете пламени казалось вырезанным из камня.

— Не знаю, — сказала она наконец. — Я сама об этом думаю каждый день. Когда видела, что Чёрные делали с людьми... когда сама стреляла... Я боялась, что внутри что-то сломается. Что я стану такой же.

— И стала?

— Не знаю. Иногда кажется, что стала. Что та Зоя, которая была до — жена, мать, охотница — умерла там, в руинах. А это — просто оболочка, которая умеет стрелять и выживать.

Она подбросила веток в костёр.

— А иногда думаю: если бы я стала совсем не человеком, я бы не пошла с тобой. Не стала бы рисковать за чужого человека. Не отдала бы тебе последние патроны. Значит, что-то осталось.

Диана кивнула, хотя не была уверена, что понимает до конца.

— А ты? — спросила Зоя. — Как думаешь, ты человек?

— Не знаю, — честно ответила Диана. — Сегодня я убила... существо. Которое вчера было человеком. И не чувствую ничего. Совсем.

— Это шок. Пройдёт.

— А если не пройдёт? Если я привыкну?

Зоя посмотрела на неё долгим взглядом.

— Тогда ты выживешь. Но будешь ли ты хотеть жить — другой вопрос.

Они сидели у костра, слушая, как потрескивают угли. За стенами оврага шуршал пепел. Где-то далеко выли — то ли ветер, то ли твари.

— Знаешь, — сказала Диана, доставая зажигалку. — Я взяла это у него. Чтобы помнить.

— О чём?

— О том, что он был человеком. И что я могу стать таким же.

Зоя взяла зажигалку, повертела в руках.

— Глупая, — сказала она, но без злости. — Это просто железка. Ты будешь помнить и без неё. А будешь забывать — значит, уже стала тварью. Тут железка не поможет.

Она вернула зажигалку. Диана спрятала её обратно.

— Я всё равно оставлю.

— Оставляй. Иногда маленькие глупости помогают не сойти с ума.

Ночь тянулась медленно. Диана не спала — сидела, смотрела на огонь и думала. Об отце, о Зое, о Пустыше с зажигалкой. О том, как тонка грань между человеком и тварью. И о том, что завтра придётся идти дальше, в самую глубь Мёртвых Земель.

— Зоя, — спросила она под утро. — А ты боишься?

— Сдохнуть? Нет. Уже перебоялась.

— А чего?

Зоя помолчала, потом ответила:

— Боюсь, что не найду его. Своего отца. Или найду — а он уже не человек.

Диана сжала медальон на шее.

— Я тоже.

Они сидели в темноте, две женщины, два солдата необъявленной войны, и ждали рассвета. А рассвет всё не наступал — только серая муть за стенами оврага становилась чуть светлее.

Восьмой день начинался.

Глава 9. Заброшенная лаборатория (День 9)

Они шли всю ночь.

Зоя вела, ориентируясь по компасу и каким-то своим, только ей понятным приметам. Диана просто переставляла ноги, стараясь не отставать. Тело болело, глаза слипались, но останавливаться было нельзя — сзади, в серой мгле, могли быть погоня, бандиты, а может, и хуже.

К утру серая мгла стала чуть светлее, и впереди проступили очертания.

Здания.

Диана остановилась, вглядываясь. Не город, нет — что-то другое. Несколько корпусов, окружённых забором, вышки по углам, антенны на крышах.

— Что это? — спросила она.

— Промзона, — ответила Зоя. — Та самая. Бывший военный городок, потом забросили, потом снова ожил. Говорят, там учёные работали.

— Мой отец...

— Может быть. Проверим.

Они подошли ближе. Забор был высоким, бетонным, с колючей проволокой поверху. Но в нескольких местах проволока порвалась, а в бетоне зияли проломы — видимо, ударная волна не пощадила и это место.

— Здесь, — Зоя кивнула на один из проломов. — Осторожно, смотри под ноги.

Они протиснулись внутрь.

Территория промзоны была пуста. Корпуса стояли мрачные, с выбитыми окнами, с обвалившимися крышами. Между ними — бетонные плиты, ржавые конструкции, обломки техники. Везде пепел, толстым слоем, скрывающий следы.

Диана огляделась. В одном из корпусов — самом большом, с сохранившейся частично крышей — что-то привлекло её внимание.

— Туда, — сказала она.

Зоя кивнула, перехватывая ружьё.

Они вошли внутрь.

В коридорах пахло гарью, химией и ещё чем-то сладковатым, тошнотворным. Стены в копоти, проводка свисает с потолка, на полу — обломки мебели, бумаги, битое стекло.

Диана шла медленно, вглядываясь в каждую деталь. Здесь явно что-то случилось до катастрофы. Или во время.

Они вышли в большой зал — что-то вроде лаборатории. Столы с приборами, компьютеры, стеллажи с пробирками. Всё разбито, перевёрнуто, будто здесь пронёсся ураган.

На полу — скелеты.

Диана замерла. Люди. Трое, в белых халатах, лежали в неестественных позах, с почерневшими костями, с проломленными черепами.

— Не смотри, — привычно сказала Зоя.

— Надо, — ответила Диана, перешагивая через останки.

Она подошла к столу, где сохранился компьютер. Монитор разбит, системный блок валяется на боку. Рядом — россыпь бумаг, частично обгоревших, частично мокрых от воды, которая капала с потолка.

Диана опустилась на колени, начала перебирать.

Документы. Научные отчёты. Графики, таблицы, формулы — она ничего не понимала в этом. Но потом наткнулась на текст.

"Объект имеет неземное происхождение. Состав не соответствует ни одному известному минералу на Земле. Предположительно — искусственное происхождение."

Сердце забилось быстрее. Она читала дальше.

*"Объект проявляет признаки активности. Зафиксированы пульсации электромагнитного поля, не поддающиеся объяснению. Предполагаем, что объект является не просто метеоритом, а..."

Дальше текст был оборван, страница обгорела.

Диана лихорадочно перебирала бумаги. Вот ещё одна:

"За сутки до предполагаемого падения активность объекта возросла в десять раз. Мы не можем объяснить причину. Возможно, объект реагирует на приближение к Земле. Возможно — на что-то другое."

И внизу — подпись. Чёткая, разборчивая, выведенная синей ручкой.

Хмуров К.С.

У Дианы перехватило дыхание.

— Нашла? — спросила Зоя, подходя ближе.

— Да, — выдохнула Диана, показывая бумагу. — Это он. Его подпись.

Зоя взяла документ, посмотрела, присвистнула.

— Значит, правду говорят. Он здесь работал.

Диана продолжала искать. Ей нужно было больше. Что-то, что объяснило бы, зачем отец здесь был, почему молчал, куда делся.

В углу, под грудой обломков, она заметила ноутбук. Старый, потрёпанный, но внешне целый. Диана рванула к нему, откинула мусор, открыла крышку.

Чудо — он работал. Аккумулятор держал, экран светился, показывая рабочий стол. Диана ткнула в иконку с документами. Открылась папка, полная файлов.

Она искала не научные отчёты. Она искала что-то личное. И нашла.

Файл назывался просто: "Диана".

Она открыла.

"Диана. Если ты это читаешь, значит, я не успел.

Я всегда знал, что это случится. Не спрашивай, откуда — долго объяснять. Но я пытался найти способ тебя защитить. Звонил, но не мог сказать прямо — боялся, что не поверишь, или что прослушивают.

Если ты дошла до лаборатории — ты сильная. Сильнее, чем думаешь. Но в эпицентр не ходи. Там нечего искать.

Иди в точку, которую я отметил на карте. Там убежище. Еда, вода, оружие. Там ты сможешь переждать.

Прости, что не сказал раньше. Прости, что не был рядом. Я думал, что успею.

Люблю. Папа."

Диана перечитала письмо три раза. Пальцы дрожали, по щекам текло — она даже не сразу поняла, что плачет.

— Диана? — Зоя тронула её за плечо. — Ты чего?

— Он знал, — прошептала Диана. — Знал всё. И пытался меня защитить. А я... я злилась на него. За то, что не звонил, за то, что молчал...

— Он молчал, потому что хотел тебя уберечь, — тихо сказала Зоя. — Такие отцы. Они не говорят, они делают.

Диана вытерла слёзы рукавом, заставила себя успокоиться. На экране, рядом с письмом, была карта. Та же самая, что у неё, но с пометкой — красный крест не в эпицентре, а в стороне, километрах в двадцати.

— Смотри, — показала она Зое. — Он отметил точку. Там убежище.

— Значит, идём туда.

Диана кивнула, достала свою карту, сверила координаты. Перерисовала красный крест.

— Готово.

— Тогда уходим. Здесь нельзя долго...

Зоя не договорила.

Снаружи донёсся звук. Моторы. Не квадроциклы — тяжелее, мощнее. И голоса.

Диана метнулась к окну, осторожно выглянула.

На территорию промзоны въезжали машины. Два армейских вездехода, защитного цвета, с людьми в камуфляже. Не бандиты — слишком организованные, слишком уверенные. У некоторых в руках автоматы, у других — приборы, похожие на счётчики, только больше.

— Военные, — выдохнула Зоя, прижимаясь к стене. — Или кто похуже.

— Учёные? — предположила Диана.

— Какая разница? Они нас увидят — не отпустят. Надо уходить.

Они попятились вглубь корпуса, ища другой выход. Сзади, в конце коридора, Диана заметила дверь с табличкой "Запасной выход".

— Туда!

Они рванули. Дверь поддалась не сразу — пришлось навалиться плечом, но ржавый металл заскрипел и открылся.

За дверью был узкий проход, ведущий на задний двор. Там — пролом в заборе, такой же, как тот, через который они вошли.

— Быстро! — крикнула Зоя.

Они побежали. Сзади уже слышались крики — их заметили.

— Стоять! Стрелять будем!

Диана не останавливалась. Она бежала, не чувствуя ног, не чувствуя рюкзака, не чувствуя ничего, кроме дикого желания уйти.

Пули засвистели над головой, взбили пепел у самых пят.

— Не останавливайся! — орала Зоя.

Они нырнули в пролом, выскочили за территорию, побежали в степь, петляя, падая, поднимаясь. Сзади ревели моторы, но вездеходы не могли пролезть в пролом — им пришлось объезжать.

Это дало им минуту. Всего минуту.

— Туда! — крикнула Зоя, указывая на овраг, тот самый, где они ночевали. — В овраг!

Они скатились по склону, подняв тучи пепла. Забились под нависший козырёк, замерли, стараясь не дышать.

Моторы грохотали где-то рядом. Потом стихли.

— Где они? — голоса. — В степь ушли?

— Ищи! Они не могли далеко уйти!

Диана сидела, прижавшись к стене оврага, сжимая пистолет. Зоя рядом, с ружьём наготове. Сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно за километр.

Шаги над головой. Хруст пепла. Голоса.

— Пусто. Ушли, наверное.

— Найдём. Они здесь где-то. Веди собак.

Собаки. Диана похолодела.

Но через минуту голоса стали удаляться. Моторы снова взревели, уезжая куда-то в степь.

— Ушли? — прошептала Диана.

— Не знаю, — так же тихо ответила Зоя. — Сидим.

Они сидели в овраге до самого вечера. Никто не вернулся. То ли собаки не взяли след, то ли военные решили, что искать беглецов в Мёртвых Землях — себе дороже.

Когда серая мгла стала совсем тёмной, Зоя выдохнула:

— Кажется, пронесло.

Диана расслабила пальцы, сжимавшие пистолет. В ладонях отпечаталась рифлёная рукоять.

— Кто это был? — спросила она.

— Понятия не имею. Но они явно не местные мародёры. Слишком хорошо вооружены, слишком организованы. Может, с Чистых Территорий?

— Откуда?

— Есть такие. Говорят, за Мёртвыми Землями, дальше к эпицентру, есть места, где почти безопасно. Там элита живёт, правительство, военные. У них технологии, оружие. Сюда, правда, не суются обычно. А эти сунулись.

— Зачем?

— За тем же, за чем и твой отец. За правдой. Или за артефактами. Или за тем и другим.

Диана достала флягу. Виски почти не осталось — на донышке, пальца на полтора. Она сделала глоток, протянула Зое. Та отказалась.

— Пей сама. Заслужила.

Диана допила остатки, спрятала пустую флягу в карман. Пусть будет. Привычка.

— Зоя, — сказала она. — Завтра идём к убежищу. Там, по словам отца, есть всё, чтобы выжить. Еда, вода, оружие.

— Дойдём, — кивнула Зоя. — Теперь уже недалеко.

Они сидели в темноте, слушая, как шуршит пепел. Где-то там, в степи, бродили военные с автоматами и собаками. Где-то там, в эпицентре, пульсировала чернота. А здесь, в овраге, сидели две женщины, у которых почти не осталось сил, но появилась надежда.

— Диана, — спросила Зоя. — А что ты будешь делать, когда найдёшь отца?

Диана задумалась. Она как-то не думала об этом. Всё время была цель — найти, дойти, узнать. А что потом?

— Не знаю, — честно ответила она. — Наверное, спрошу, зачем он молчал. А потом... потом просто буду жить.

— А если его там нет? Если он... того?

Диана помолчала. Потом сжала медальон на шее.

— Тогда я хотя бы буду знать, что пыталась. И что он пытался меня спасти. Это уже что-то.

Зоя кивнула, и они замолчали.

Ночь тянулась медленно. Где-то выли мутанты. Где-то гудели моторы. А они сидели и ждали рассвета.

Девятый день подходил к концу.

Глава 10. Точка сбора (День 10)

Они вышли затемно.

Зоя сказала, что это последний рывок. Километров пятнадцать, не больше. Если повезёт, к вечеру будут на месте.

Диана молча кивнула. Слова были лишними. Всё, что нужно, уже сказано. Осталось только идти.

Они шли быстро, почти бежали. Зоя держалась молодцом — раненое плечо ныло, но она не жаловалась, только иногда морщилась, когда приходилось резко двигаться. Диана несла оба рюкзака, отдавая Зое последние силы.

Пейзаж вокруг менялся. Пепел стал тоньше, земля твёрже. Кое-где даже пробивалась трава — жалкая, бледная, но живая. Воздух стал чище, дышалось легче.

— Ближе к Чистым Территориям, — прокомментировала Зоя. — Здесь радиация ниже, пепла меньше. Люди, наверное, выживают.

— Если успели, — буркнула Диана.

Они вышли на холмистую гряду. Впереди, в серой мгле, угадывались очертания леса. Живого, не сгоревшего.

— Там, — показала Диана на карту. — За лесом. Километров пять.

— Успеем, — выдохнула Зоя.

Они пошли к лесу. И тут сзади донёсся звук.

Моторы.

Диана обернулась. В серой мгле мелькнули фары. Не одна, не две — несколько машин. Они шли по их следу, быстро, неотвратимо.

— Твою мать, — выдохнула Зоя. — Нашли.

— Бежим!

Они побежали к лесу. Моторы сзади нарастали, приближались. Пули засвистели над головами, взбивая пепел.

Лес приближался медленно, слишком медленно. Диана бежала, не чувствуя ног, не чувствуя рюкзака, не чувствуя ничего, кроме дикого желания успеть.

— Быстрее! — орала Зоя.

Они влетели в лес, петляя между деревьями. Моторы сзади стихли — машины не могли проехать через бурелом. Но голоса — голоса приближались. Их преследовали пешком.

— Диана, — сказала Зоя, останавливаясь. — Стой.

Диана обернулась. Зоя стояла, прислонившись к дереву, бледная, с остановившимся взглядом.

— Беги дальше, — сказала она. — Я их задержу.

— Ты с ума сошла? Идём!

— Не идём. Я не дойду. Плечо... кровь... я еле стою. А им нужна ты. Вернее, не ты, а то, что ты знаешь. Если поймают — убьют или хуже.

— Я не оставлю тебя!

— Оставишь. Потому что так надо.

Зоя скинула рюкзак, достала нож — охотничий, с наборной рукоятью, такой же, как у Дианы. Протянула ей.

— На, возьми. От меня подарок. Пригодится.

— Зоя...

— Молчи. Слушай. Там, в убежище, найдёшь ответы. А я тут... я своё отжила. Мне терять нечего, помнишь? А тебе есть ради чего жить. Отец, правда, будущее... Иди.

Диана стояла, не в силах пошевелиться. В глазах защипало.

— Иди, мать твою! — заорала Зоя. — Иначе всё зря! Иначе мы обе сдохнем как собаки! Ты поняла?!

Она развернула Диану за плечи и толкнула в сторону леса.

— Беги! Я их задержу!

Диана побежала. Сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь пепел, забивающийся в лёгкие. Сзади грохнул выстрел — Зоя открыла огонь. Потом ещё. Ещё.

Потом — автоматные очереди в ответ. Много. И тишина.

Диана бежала, не останавливаясь. Она не знала, сколько прошло времени — час, два, вечность. Просто бежала, пока не кончились силы, и не упала на колени посреди леса.

Зои больше нет.

Она сидела на земле, сжимая в руке нож, и смотрела в никуда. Внутри было пусто. Ни боли, ни страха, ни отчаяния. Только тишина.

Потом она встала. Поправила рюкзак. Проверила пистолет. Достала карту.

До точки оставалось два километра.

Она дошла через час.

Холм был невысоким, поросшим жалкой, бледной травой. Ничем не примечательным. Диана уже хотела проверить карту, когда земля под ногами пошла рябью.

Она отскочила, выхватывая пистолет. Но это была не аномалия — просто люк. Современный, герметичный, с электронным замком.

На замке мигал зелёный огонёк.

Диана подошла ближе. Замок ждал код. Она, не думая, приложила к считывателю медальон — тот самый, отцовский.

Щелчок. Люк открылся.

Вниз уходила лестница, освещённая тусклыми лампами. Диана спустилась.

Бункер оказался небольшим, но оборудованным по последнему слову техники. Герметичные двери, система вентиляции, запасы воды и еды на стеллажах. Оружие — несколько автоматов, ящики с патронами. Медикаменты. Инструменты. Карты.

Она прошла в главное помещение. Там стоял стол, на столе — записка. Рядом — фотография в рамке. Диана с отцом. Ей лет десять, он молодой, улыбается.

Диана взяла записку. Почерк отца — резкий, размашистый, знакомый до боли.

«Диана.

Если ты здесь — ты справилась. Ты сильнее, чем думаешь. Я горжусь.

Оставайся здесь. Мир сошёл с ума, но он не всегда был таким. Я вернусь, если смогу. Жди.

Если не вернусь через месяц — на столе инструкции. Там карты, коды, явки. Ты не одна. Есть другие. Они помогут.

Прости меня за всё. За молчание, за ложь, за то, что не был рядом. Я пытался тебя защитить. Надеюсь, у меня получилось.

Твой отец».

Диана перечитала записку три раза. Потом аккуратно сложила, убрала в нагрудный карман куртки. Рядом с зажигалкой Пустыша. Рядом с ножом Зои.

Она села на пол, прислонившись к стене, и закрыла глаза.

В голове было пусто. Ни мыслей, ни эмоций. Только усталость — дикая, всепоглощающая, от которой, казалось, никогда не отдохнуть.

Зоя погибла. Михалыч остался в бункере, неизвестно, выживет ли. Отец — неизвестно где. Может, мёртв. Может, жив. Может, уже не человек.

Она одна. Совсем одна.

Диана просидела так час, может, два. Потом встала, подошла к столу, взяла фотографию. Посмотрела на себя маленькую, на отца молодого. Провела пальцем по стеклу.

— Ну что, пап, — сказала она в пустоту. — Я пришла. Дальше что?

Тишина. Только гул вентиляции.

Диана сунула фотографию в рюкзак, достала флягу. Пустая. Она нашла на стеллаже новую — запечатанную, с виски. Открыла, отхлебнула. Обжигает. Хорошо.

Потом поднялась наверх, к люку.

Наружу она вышла уже в сумерках — серых, бесконечных. Села на холме, глядя в сторону, откуда пришла. Там, в пепле, осталась Зоя. Там, в бункере, остался Михалыч. Там, в эпицентре, остался отец.

А здесь — только она и серое небо.

Пепел сыпался медленно, как снег. Где-то далеко выли мутанты. Где-то ревели моторы — может, военные, может, бандиты. А она сидела и смотрела.

Диана отхлебнула ещё виски. Потом достала зажигалку Пустыша, покрутила в пальцах. Сунула обратно. Достала нож Зои, провела пальцем по лезвию. Убрала.

Она сидела на холме, сжимая в руке флягу, и смотрела на серый горизонт.

Десять дней. Десять шагов по дну ада. Она выжила. Она дошла.

Но что дальше — она не знала.

— Ну что, пап. Я пришла. Дальше что? — повторила она.

И в этот момент, где-то далеко, в серой мгле, мелькнул свет. Не тот, от которого бегут — другой. Сигнальный. Как маяк.

Диана поднялась, вглядываясь. Свет мигнул раз, другой, третий.

Сигнал.

Или показалось.

Она стояла на холме, всматриваясь в даль. Ветер нёс пепел, засыпал волосы, плечи. А она стояла и смотрела.

Потом достала флягу, отхлебнула, усмехнулась.

— Ладно. Посмотрим.

И шагнула вниз, к люку.

За спиной выли мутанты. Впереди ждала неизвестность. А она — Диана Хмурова, Бармен Пустоши — шла дальше.

Потому что только так и можно выжить.