Книга 1: Разбойничья печать

Утро 2 августа в Ярославле для Матвея началось рано. Будильник прозвенел в пять, и он тут же отключил его, чтобы не потревожить родителей. Тихий щелчок стал первым звуком дня, который позже будет казаться началом отдельной главы его жизни.

Его комната была не просто местом для сна, а еще и небольшой мастерской. У окна, во всю стену стоял массивный стол, напоминающий инженерный пульт: платы, паяльник, чертежи с пометками, отвёртки, витки проводов. В углу стоял 3D-принтер с напечатанной деталью для робота, который пока был лишь каркасом: провода свисали, по бокам стояли маленькие моторчики.

По обе стороны окна расположились полки с книгами по схемотехнике и программированию; рядом — альбомы с монетами. В противоположном углу комнаты стояли турник, коврик, гантели и складной тренажёр: спортзал был также частью его жизни: карате требовало держать форму всегда на высоте, даже в межсезонье.

На прикроватной тумбочке рядом с телефоном лежала маленькая серебристая монета, найденная позавчера. Она не совпадала ни с одним изображением в каталоге: год чеканки будто стёрли намеренно. Сегодня эта монета ехала с ним, на удачу.

Матвей заправил кровать. У изножья лежал старый рюкзак, знавший все его походы. Он взглянул на картину, которая висела над кроватью - внедорожник на краю обрыва; а дальше перед ним — открытая дорога. Она всегда вызывала у него особое чувство, заряжала.

Он тихо вышел на кухню, аккуратно прикрыв за собой дверь. Включил кофемашину, когда кофе был готов он подошёл к окну, взглянул на градусник: +18. Редкие облака, чистый рассвет. Пар от чашки тянулся к стеклу тонкой вуалью и тут же оседал мутноватым пятном на нём.

Кофе согревал, прохлада из окна бодрила. Двадцатилетний третьекурсник пил любимый напиток и смотрел на родной город ясными зелёными глазами.

Собирался Матвей быстро: умылся, оделся, убрал в рюкзак бутерброды, термос с чаем. Опыт давно отучил его брать лишнее.

Выйдя на улицу, он подошел к своему кроссоверу. Первая машина, подаренная родителями. Не новая, но ухоженная; он следил за ней с особым трепетом. Проверил багажник — лопата и металлоискатель на месте: всё готово к выезду. Он положил рюкзак на заднее сиденье, пристегнулся, нажал кнопку пуска двигателя.

Он выезжал в обычное утро. Самые необычные истории всегда начинаются с самых обычных дней, — подумал он, крутя руль и глядя на пустые улицы. Перед каждой такой поездкой Матвей был в предвкушении. Даже когда находок не было, это приятное чувство всегда посещало его.

Приборный поиск давал возможность прикасаться к истории. Это также нравилось его подруге Прасковье. Она часто повторяла, что Ярославль как живая книга; страницы лежат прямо под ногами.

Сегодня Матвей собирался именно туда, где, по её словам, могли быть спрятаны особенно ценные трофеи, — к Толгскому монастырю. Ему вспомнилось её вчерашнее сообщение: «Там должно быть что-то интересное».

Прасковья умела видеть между строк — и в текстах, и в ландшафте: по линиям старых дорог, изгибам русел, небольшим провалам в дёрне. Такие места она называла «звенящими».

Её походные инструменты были просты: телефон со слоями старых планов и блокнот с короткими пометками. К каждому выезду она готовилась заранее — дома, за компьютером. Прежде чем идти к Толге, Прасковья сопоставила летописи, планы XVIII века и краеведческие сборники.

Матвей припарковался у ее дома. Он уже бывал у неё в гостях: квартира располагалась в мансарде под крышей. Из окна кухни, где они пили чай, было видно место, где Которосль встречается с Волгой. В подъезде — чугунные перила, в квартире — высокие потолки и паркет, который местами уютно скрипел под ногами. На кухонном подоконнике стояли банки со старыми кистями. По квартире бродил полосатый кот по имени Босс, охотно загоняя под диван и по углам всякую мелочёвку. Несмотря на возраст дома, ремонт в квартире был современным, аккуратным и светлым. Чистые окна ловили свет и делали пространство почти невесомым.

Ждал Матвей совсем не долго. Прасковья вышла из подъезда почти сразу как он заглушил двигатель. Они обменялись улыбками.

Девушка была в спортивном костюме и походных кроссовках, двигалась быстро и уверенно. Прасковья открыла дверь, села рядом и сразу потянулась к ремню безопасности.

Матвей завёл двигатель.

— Поехали, поехали, — она рассмеялась, сжимая кулаки от радостного предвкушения. — Сегодня найдём горшочек лепрекона!

— Два, — сказал Матвей и нажал на газ.

Дорога петляла между сосен, елей и молодых берёз, бросая блики на лобовое стекло. Утренний воздух был свеж, солнце ещё не набрало силу. Матвей вёл машину медленно: узкая просёлочная колея спешки не прощала. На пассажирском сиденье Прасковья листала что-то в телефоне.

— Вот, слушай, — сказала она, поднимая голову и поправляя волосы. — Толгский монастырь основали после того, как епископ Прохор нашёл икону на ветвях дерева. Но на самом деле нашёл он её не там, где сейчас стоит монастырь.

— А где? — спросил Матвей, не сводя глаз с дороги.

— Вон там, — она кивнула в сторону склона, где деревья расступались, открывая неглубокий овраг. — По летописям, епископ Прохор сначала увидел место во сне, а переплыв утром на другой берег уже наяву увидел икону и свой посох. Это было там, где Толга впадает в Волгу. Только потом монастырь заложили. Монастырь поставили удобнее, а чудо осталось в стороне. Как думаешь, реально найдем сегодня что-то кроме пробок?

— У меня предчувствие с самого утра, — сказал Матвей. — Просто знаю: сегодня удачный день. Держись лепрекон!

Он усмехнулся, посмотрел в зеркало заднего вида и лес словно кивнул в ответ.

Они съехали с дороги и остановились у старого дуба. Земля была немного влажной после вчерашнего дождя, на траве блестели капли. Дуб стоял у самой колеи — высокий, корявый, с потрескавшейся корой и ветвями, тянущимися в небо; молчаливый свидетель того, что здесь происходило веками. Кое-где из земли торчали корни и лежал валежник.

Они выбрались из машины и немного постояли, прислушиваясь к лесу. В кронах шелестел лёгкий ветер, вдали крикнула какая-то птичка. Овраг уходил вниз мягкими, покрытыми мхом склонами, внизу поблёскивала речушка, почти пропадая за деревьями. Пахло мокрой травой, землёй и утренней свежестью.

— Ну что, приступим, — сказал Матвей, открывая багажник.

Он вынул металлоискатель, проверил настройки и надел наушники. Прасковья доставала из рюкзака перчатки и блокнот — в свои записи она вносила каждую мелочь, по-научному аккуратно.

Металлоискатель тихо зажужжал, и диск пошёл над землёй, описывая неторопливые дуги.

Прасковья отошла чуть в сторону и стала разглядывать рельеф — бугры, низины, перепады земли. Искала места поинтереснее. Сначала она читала местность, прибор для неё был финальным аккордом под уже сделанным выводом.

— Интересно, — сказал Матвей, протягивая ей тёмный, покрытый патиной кружок, похожий на пуговицу. — Тут была деревенька при монастыре? Или тут просто дорога была?

— Пуговицы на пустом месте не теряют, — заметила она. — Значит, хотя бы дорога была. По следующим находкам все станет на свои места.

Она подняла ее к свету. Металл касался пальцев холодком.

Следующий сигнал. Металлоискатель пискнул громко и чисто. Матвей копнул, на глубине в штык лопаты нашёл серебряную монету – чешуйку времен Ивана Грозного. Но при повторной проводке сигнал не исчез.

— Это уже странно, — буркнул он, проверяя ещё раз. — Что такое не пойму?

Матвей стал копать глубже. Слой за слоем. Звук только усиливался. На полуметре — пусто, а прибор всё звенел и звенел.

— Что за чёрт… на такой глубине он не должен был срабатывать, — выдохнул он и провёл рукавом по влажному лбу.

— Может, это клад? — осторожно сказала Прасковья.

— Сказочница, — ответил он, не останавливаясь. — Если бы клад лежал в таком доступном месте, его бы уже давно нашли и без нас.

С каждым движением лопаты земля поднималась наверх, и яма медленно углублялась.

Наконец лопата звякнула о металл. Звук был тонкий, с лёгким гулом.

— Ну что там, так глубоко прячется? — пробормотал Матвей.

Он присел на одно колено и руками стал расчищать землю, пачкая перчатки в сыром песке. Сначала показалась темная ткань.

Матвей взял нож и осторожно разрыхлил землю вокруг находки. Достав предмет, он нетерпеливо развернул истлевшую ткань. Обертка небрежно упала на дно ямы.

— Вау, — сказала Прасковья, придвигаясь ближе, отложив бутерброд и крышку термоса с недопитым чаем. В её взгляде загорелся тот самый огонёк — радость от странной находки.

Их глазам предстал цилиндр, сантиметров двадцати длиной, из тёмно-жёлтого металла с зелёной патиной. Поверхность капсулы состояла из пяти тонких металлических колец, идущих спиралью; каждое было покрыто мелкими знаками.

— Похоже на какой-то код, — сказал Матвей, пытаясь повернуть одно из колец. Кольцо не поддалось. — Ничего такого я ещё не видел.

Прасковья провела пальцем по гравировке:

— Символы… Я их где-то видела. Очень похоже на арабские цифры, — тихо сказала она.

На боковой поверхности Матвей заметил едва заметную вмятину. В центре — крошечное отверстие.

— Что это? — спросила Прасковья.

— Разблокировка отпечатком, — сказал Матвей, пряча за шуткой лёгкое волнение.

Он приложил палец к вмятине. Сухой щелчок.

— Ай! — он отдёрнул руку. На металле осталась аккуратная капля крови. Она впиталась, оставив маленький тёмный след.

Отверстие засветилось тусклым красным светом. Еще щелчок, кольца капсулы еле заметно сдвинулись. Внутри послышалось быстрое тиканье, словно завели маленький часовой механизм.

— Что происходит? — успела спросить Прасковья и осеклась, наблюдая, как предмет оживает у неё на глазах. — Что это такое?

— Если б я знал, — ответил Матвей, сунув палец в рот. — Сам в шоке…

Он аккуратно положил капсулу подальше от края ямы. И они с Прасковьей начали ее внимательно изучать.

На первых двух кольцах, которые теперь легко вращались, были цифры от 0 до 9 в странном, нелинейном порядке. На третьем и четвёртом — другие знаки, тоже по десять на каждом, похожие на буквы, но явно из другого письма. На пятом — четыре римские цифры: I, II, III, IV.

После этого копать им уже не хотелось. Они вернулись к машине, помыли руки из бутылки, собрали вещи и устроились в ней. Там, вооружившись телефонами, принялись сверять символы с найденными изображениями. Выяснили немного, поиск по изображению через камеру ничего похожего не нашел, все что удалось выяснить: Прасковья не ошиблась, третье и четвёртое кольца тоже обозначали цифры от 0 до 9, только записанные восточно-арабским начертанием.

— Подожди, — сказал Матвей. — Ты говоришь, это — арабские цифры, а у нас тогда какие? Наши же цифры арабские.

— Так и есть, но есть нюанс, — ответила Прасковья. — Наши — западно-арабский вариант. Пришли из Европы, если быть точнее из Испании. А эти восточно-арабские —пришли из древней Индии.

— Я этому раньше не придавал значения, — признался он. — Хотя в Египте я же их тоже видел.

Он разглядывал знаки:

— Почему так получилось, что цифры разные?

— Система одна, — сказала Прасковья. — Запись разная. На Западе любили, чтобы было быстро и понятно. На Востоке — чтобы ещё и красиво. По цифрам это видно.

Она снова посмотрела на капсулу:

— Здесь обе традиции вместе. Западная и восточная. Как будто кто-то специально их свёл. Интересно, зачем? Еще и римские.

— Действительно загадка, — продолжил Матвей.

Какое-то время они молчали. По стеклу поползли редкие капли, лес вокруг темнел, а у них в машине лежала вещь, которая не торопилась объясняться.

— Может, это замок, — сказала наконец Прасковья. — Как шкатулка с секретом.

— Не похоже, — покачал головой Матвей, листая что-то в телефоне. — Замок что-то прячет, закрывает. А здесь всё крутится вокруг… времени, что ли. Эту штуковину не закрывают, а настраивают.

— Тогда ключ? — спросила она. — К чему-то, что связано со временем?

Он ничего не ответил, только посмотрел на неё.

Доев все бутерброды и выпив чай из термоса, решили возвращаться. Под дождем искать ничего не хотелось.

Матвей убрал находку в отдельный отсек рюкзака, стали собираться уезжать, он завел машину, и они отправились в обратный путь. По радио весёлый голос диджея радовался летнему вечеру и завтрашнему воскресенью.

Он высадил Прасковью у её дома, посмотрел на окна ее квартиры, на подоконнике сидел Босс. Матвей, улыбаясь помахал ему, кот внимательно смотрел не мигая.

— Напиши, если окажется, что это просто красивая железяка, — сказала она.

— Если это просто красивая железяка, — сказал Матвей, — я съем свои ботинки без соли.

Она улыбнулась, махнула рукой и исчезла в подъезде.

По пути домой он заехал на автоматическую мойку. Пена стекала по стёклам, смывая лесную грязь. Машину мягко качало, струи били по кузову, внутри стояла уютная тишина.

Матвей достал капсулу. Кольца мягко щёлкали при прокручивании — коротко и сухо, как барабан револьвера.

— Что же ты такое, — тихо спросил он. — Игрушка? Головоломка? Что?

Мысль о том, что теперь предмет реагирует именно на его кровь, он аккуратно отодвинул в сторону. Капсула лежала на ладони спокойно, словно ждала.

— Ладно, — подумал он. — Есть один человек, который любит такие загадки…

— Пап, ты где? — крикнул он с порога.

— В кабинете, где ж мне быть, — откликнулся отец. — Заходи.

— Я нашел очень интересную вещь… — сказал Матвей, заходя. — Посмотри.

Отец стоял за современным компьютерным столом, на мониторе, как всегда, был код очередного проекта. Он не производил впечатления «типичного программиста». В нём не было сутулости и хронической усталости. Ему было под сорок пять, но выглядел он моложе: лицо с лёгким загаром, гладкая кожа без глубоких складок, прямая спина; движения — экономные, точные. Очки он сменил на линзы, поэтому взгляд оставался открытым и даже казался совсем молодым.

По утрам он делал зарядку и упражнения для осанки, по выходным плавал — долго, в одном ритме, чтобы разгрузить голову и размять тело. Программирование было для него ремеслом — умным, нужным, но всё-таки ремеслом. Главным он считал дом, где семья собиралась вместе; жену, с которой всегда есть о чем поговорить; и сына, с которым разговор уже шёл на равных.

Он был добр, без демонстраций. Голос почти никогда не повышал; когда требовалось пресечь разгорающуюся горячность, становился лишь на полтона суше — и этого хватало.

В кабинете горела одна настольная лампа. Её света было достаточно для стола, клавиатуры и кружки с чаем. За окном темнело, по стеклу бил редкий дождь.

— Сейчас, минуту, — сказал отец.

Он допечатал строку, нажал Enter, подождал, пока по монитору пробегут зелёные строки и остановятся там, где надо, кивнул себе и повернулся:

— Ну? Что у тебя за трофей?

— Чёрт знает что если честно, — признался Матвей, протягивая капсулу. — Я уже устал придумывать варианты. Может ты подскажешь?

Отец опустил стол, сел в кресло и положил капсулу придвинул лампу. Янтарный круг лёг на металл, высветив зелёные прожилки патины и тонкие линии гравировки. Он взял её в руки, повернул, посмотрел сбоку, ближе к глазам.

— Красивое железо, — сказал он. — И не новодел, как я вижу.

Он помолчал и добавил:

— В Греции, у острова Антикитера, со дна подняли как-то кусок бронзы. Думали, обломок колеса. Оказалось — сложный прибор.

— Конкретно его и искали? — спросил Матвей.

— Да нет, случайно. Под водой не понятно было, думали обычный хлам, — кивнул отец. — А оказался далеко не хлам.

Он слегка повернул одно из колец. Кольцо щёлкнуло глухо и чётко.

— По факту оказалось — древние часы с кучей шестерёнок, — продолжил он, — по солнцу и звёздам они заранее высчитывали затмения. Две тысячи лет назад, а сделан так, что до сих пор удивительно, как в те времена такое было возможно.

Матвей слушал, не перебивая.

— Разобрались с ним только в наше время, — сказал отец. — Получается, что этот механизм сильно опередил свою эпоху. — Он легонько постучал по капсуле. Металл ответил коротким, сухим звоном. — Эта штука даёт похожее ощущение.

Он снова наклонился к цилиндру:

— Там был «компьютер» по звёздам. Здесь… пока только видно, что кто-то очень аккуратно всё закодировал в цифры. И качество изготовления на высоте, все так четко подогнано, никаких зазоров

— Она ещё уколола меня, чем-то изнутри — сказал Матвей.

Отец поднял бровь.

— Я приложил палец вот сюда, — он показал вмятину. — Она щёлкнула, уколола, кровь попала внутрь — и только после этого кольца стали двигаться.

Отец взглянул на сына, потом на капсулу.

— Как себя чувствуешь?

— Да нет, всё нормально. Не переживай.

— Это самое главное, — сказал он.

Он провёл пальцем по спиральной линии.

— Интересная штуковина, — добавил он. — Но почему она только после крови разблокировалась?

Он ещё раз провёл пальцем по кольцам:

— Кольца. На каждом — свой набор символов. Это….

Он медленно повернул первое кольцо, затем второе, третье, четвёртое.

— Первые четыре — цифры, — сказал он. — Год.

Матвей наклонился ближе:

— Я тоже так думаю. И что, какой ставить нужно? Как это понять?

— Не так важно, какой именно, — продолжил отец. — Важно, что это точка на линии времени. А вот пятое…

Он повернул кольцо с римскими I, II, III, IV.

— Времена года. Весна, лето, осень, зима.

Он задумался.

— В итоге получаем момент времени, — сказал он. — Год плюс квартал.

— И что нам с этим делать? — спросил Матвей.

— Пока — ничего, — ответил отец. — Мы понимаем, что предмет настраивается на момент времени. Что происходит при «правильной» настройке, мы пока не знаем.

Он коснулся капсулы, и внутри что-то едва слышно звякнуло.

— Интересная вещь. Подумать надо, в сети глянуть, — добавил он.

Он ещё раз посмотрел на капсулу, и оставил её в покое, положив на стол.

— Может быть простой игрушкой, а может и нет, — сказал он.

Они помолчали. За окном ровно шёл дождь.

— Иди поужинай, — сказал отец, не отводя взгляда от цилиндра. — Мама оставила ужин на плите.

— Кстати, где она? — спросил Матвей.

— Сегодня у неё долгожданный вечер, — ответил он. — На концерт с подругами пошла. Отдыхать тоже нужно. Я потом поеду за ней. Так что ужинай и отдыхай.

— Добро, папа—хорошего вечера, — сказал Матвей и вышел.

Дверь кабинета закрылась мягко. В коридоре было слышно тиканье — то ли часов, то ли всё ещё капсула не выходила из головы.

Кухня встретила Матвея теплом, запахом ужина. За стеной, в круге настольной лампы, на столе лежала капсула — вещь, которой, казалось, всё равно, какой сейчас год и который час.