Книга 3. Хранители Забытых Звезд

Черт побери, как же я устал. Устал от самого звука этого слова. От постоянного, давящего гула военных кораблей, что тяжелыми тенями скользят по небу над головой, словно хищные птицы, высматривающие добычу. От бесконечной пыли, что поднимают колонны беженцев, нескончаемым потоком тянущиеся к воротам Академии, и которая теперь въелась даже в мои легкие, в мои мысли. От вечного напряжения, которым пропитана каждая молекула воздуха, каждый шепот в коридорах. Казалось, даже камни этой древней библиотеки впитали в себя страх и ожидание.

Я вытираю нос рукавом, ощущая, как шершавая ткань царапает кожу, и отчаянно пытаюсь отогнать вязкое ощущение безысходности, что подкрадывается снова и снова, словно змея, готовая удушить. И снова погружаюсь в очередную стопку древних свитков, пахнущих забвением и тленом. Академия, этот якобы "оазис знаний", встретила меня совсем не тем покоем, на который я так наивно рассчитывал после всех приключений у Звездных Врат. Мир обещал быть тихим убежищем, но оказался лишь очередным полем боя, только на этот раз — за информацию.

Я до сих пор чувствую фантомную боль, обжигающую, пульсирующую боль от того выброса энергии, что чуть не разорвал пространство, когда я активировал их — Врата, ведущие в бездну, или к звездам, кто знает. Катастрофа, которая там произошла, обернулась для меня не только чудовищной потерей и непоправимыми ошибками, но и болезненными, рваными воспоминаниями. Они всплывают в кошмарах, заставляя меня просыпаться в холодном поту, кричащим в пустоту, а иногда – становятся причиной кратковременной потери памяти, будто мозг, из последних сил, пытается стереть самые страшные, самые травмирующие моменты, чтобы я просто не сошел с ума. А предательство Майи... ее глаза, полные холодного расчета вместо обещанной любви... до сих пор обжигает, словно раскаленное клеймо, выжженное на сердце. Каждый раз, когда я думаю о ней, ощущаю, как уголек в груди вспыхивает новой болью. Если бы не те, кого я встретил там, у края бездны – мои неожиданные союзники, разношерстная компания чудаков и изгоев, каждый со своей историей и своими шрамами, я бы, наверное, просто сгинул в пустоте, поглощенный собственной болью и виной. Именно они, после того хаоса, уговорили меня отправиться сюда, в этот "мирный оазис знаний", как они его называли, обещая, что тут я буду в безопасности, смогу найти ответы, восстановиться. Они верили в меня, хотя я сам давно разучился это делать.

Но оазис оказался лишь очередным фронтом в галактической войне, куда более коварным, чем открытые сражения. Над массивными куполами Академии, скрывающими бесценные архивы и лаборатории, периодически проносились тяжелые крейсеры, их тени скользили по древним камням, напоминая о хрупкости любого перемирия и иллюзорности безопасности. Усиленные патрули, состоящие из студентов-старшекурсников и бывалых наемников, снующих по коридорам с ощетинившимся оружием, стали обыденностью. Из отдаленных ангаров доносились глухие удары, скрежет металла и грохот взрывов – звуки бесконечных военных учений, оттачивающих навыки в условиях постоянно меняющихся угроз. Новости о конфликтах между Империями и Федерациями, о новых потоках беженцев разных рас, заполнивших приюты даже здесь, на академической территории, просачивались сквозь стены библиотеки, словно едкий, разъедающий дым, отравляя даже самый толстый том древнего фолианта. Воздух здесь был наэлектризован ожиданием неизбежного, и я чувствовал себя не ученым, а солдатом на передовой, где вместо бластеров — старые пергаменты.

Теперь это был не просто храм науки, где царил дух чистого познания, а стратегический объект, где каждый пергамент, каждый голографический кристалл и артефакт возрастом в тысячелетия изучался не столько из академического интереса, сколько в отчаянной надежде найти хоть какое-то преимущество, любое забытое оружие, древнюю технологию или тактику в этой войне, которая, казалось, никогда не закончится. Покой, на который я рассчитывал, оказался жестокой иллюзией, а обещания союзников — лишь попыткой дать мне передышку, которая так и не наступила. Даже здесь, среди мертвых языков, звучал отголосок грохота сражений, заглушающий шепот прошлого.

Затерянная библиотека Академии. Звучит романтично, не правда ли? На деле же – кладбище забытых знаний, где каждый шаг поднимает облако пыли возрастом в несколько эпох, но теперь эта пыль смешана с порохом и отчаянием. И я, Алекс Вольнов, тот, кто видел звезды в огне, теперь обречен прозябать здесь, зарывшись в мусор истории.

— Библиофил поневоле, — бормочу себе под нос, переворачивая очередной, крошащийся от времени лист. — Алекс Вольнов, покоритель древних текстов и пылесборник. Звучит куда менее впечатляюще, чем "беглец с Нексуса-7" или "последний хранитель Звездных Врат". Какое падение.

Архаичные символы плывут перед глазами, как стая нечетких, назойливых мух. Я пытаюсь их расшифровать, заставить свой уставший мозг хоть на мгновение сконцентрироваться, но он, видимо, не настроен на археологические изыскания, предпочитая более простые формы самоистязания. Фраза, которая по контексту должна была означать что-то вроде "мирного соглашения между расами" или "завета о всеобщем благоденствии", превращается под моим "гениальным переводом" в "договор о массовом приготовлении космического супа из разумных существ", а рядом красуется рисунок, подозрительно напоминающий рецепт. Мои знания древних языков были, мягко говоря, отрывочны, как и мои воспоминания.

— Отлично, Алекс. Теперь ты не только беглец, но и переводчик от бога. Еще и с кулинарным уклоном. Просто мечта любого полководца. Может, мне стоит предложить свою кандидатуру на пост шеф-повара космического флота?

Горький, надрывный смех эхом отражается от каменных стен, теряясь где-то между высокими книжными стеллажами, забитыми до отказа мертвыми фолиантами. Здесь, среди этих мертвых знаний и похороненных надежд, он звучит особенно пустым, предвестником нового витка безумия. В груди нарастает тревога, ощущение, что я не просто читаю, а проваливаюсь сквозь слои времени, впитывая не только текст, но и отчаяние тех, кто его писал.

Я откидываюсь на спинку древнего кресла, которое скрипит так, словно протестует против моего присутствия, или, быть может, предчувствует что-то недоброе. Часы тянутся медленно, каждый миг превращаясь в бесконечность. Язык предков Элари дается мне с трудом – слишком много нюансов, слишком много культурных отсылок, которые я не понимаю, слишком много слоев смысла, которые ускользают сквозь пальцы. Письмена Ксари вообще кажутся набором случайных геометрических фигур, лишенных всякого смысла, будто чья-то больная фантазия. А уж древние Драконидские руны... Каждый символ словно насмехается надо мной, дразнит своей недоступностью.

— Ну же, — шепчу я, сжимая кулаки до побеления костяшек. — Что-нибудь. Хоть что-нибудь понятное. Какая-нибудь зацепка, крошечный проблеск, что это не зря. Что-нибудь, что доказывает, что мои союзники не ошиблись, отправив меня сюда.

И тут, словно в ответ на мою отчаянную мольбу, мой взгляд падает на частично поврежденный пергамент в самом углу стопки. Он выделяется среди прочих, словно маяк в тумане. Символы на нем отличаются от остальных – они выглядят более простыми, архаичными, но в то же время излучают какую-то древнюю, почти осязаемую силу, резонирующую с чем-то глубоко внутри меня. Я осторожно, с почти благоговейным трепетом, поднимаю свиток, боясь, что он рассыплется у меня в руках.

Что-то в этих знаках кажется мне... знакомым? Я не могу сказать точно, откуда это ощущение, но интуиция, этот внутренний голос, который так часто спасал меня там, у Врат, подсказывает, что здесь кроется что-то важное. Возможно, это фрагмент того самого Пророчества Феникса, о котором мне намекали те, кто курирует древние знания в Академии, те таинственные старейшины, которые наблюдали за мной с самого моего прибытия. Они говорили о нем как о ключе к спасению, как о последней надежде.

Я концентрируюсь, отсекая все внешние шумы и мысли о войне, позволяя своему дару, этой проклятой и благословенной силе, просканировать древний текст. Как всегда, это было не столько чтение, сколько погружение, слияние с энергией, запечатанной в символах. Резкая, обжигающая боль пронзает голову, словно раскаленный клинок, идущий по нервам, но на мгновение – всего на мгновение – смысл становится кристально ясен, а перед глазами вспыхивают образы.

"...когда звезды погаснут от древней тьмы, и тени прошлого поглотят свет надежды, тот, кто способен принять форму любого врага, раствориться в его обличье, станет последней надеждой. Он принесет новый рассвет или погрузит мир в вечную ночь. Его выбор определит судьбу всего сущего..."

Боль усиливается до невыносимого грохота в висках, мир вокруг начинает вращаться, а видение исчезает так же резко, как и появилось. Я хватаюсь за голову, чувствуя, как мир плывет перед глазами, как будто я нахожусь на борту корабля в эпицентре гравитационной аномалии. Голова гудит, словно сотни барабанов бьют в унисон, а во рту ощущается металлический привкус крови. Проклятье, неужели даже здесь, в тишине библиотеки, мой дар не дает мне покоя? Он всегда был такой – неуправляемый, болезненный, но порой, жизненно необходимый.

Пергамент выскальзывает из онемевших, ослабевших пальцев, и я слышу легкий шорох, когда он падает на стопку таких же древних свитков. Я пытаюсь его поймать, но силы окончательно оставляют меня, ноги подкашиваются. Последнее, что я помню перед тем, как провалиться в беспамятство – странное, леденящее ощущение, будто кто-то наблюдает за мной из теней, что сгущаются между книжными стеллажами, скрываясь за веками мудрости и пыли. Чей-то пристальный взгляд, тяжелый и холодный, словно лезвие ножа.

Когда сознание возвращается, медленно и мучительно, я обнаруживаю себя лежащим прямо на стопке древних свитков, используя пятитысячелетний трактат по межгалактической дипломатии в качестве подушки. Голова раскалывается на части, каждый нерв пульсирует, но в груди теплится странное, новое чувство... предвкушения? Или это просто остаточный эффект от дара, заставляющий сердце биться быстрее?

Может быть, эта "несмешная древность", в которой я копаюсь, действительно скрывает в себе ответы, которые я ищу, ключ к пониманию всего, что произошло, и что еще произойдет. А может быть, и нет. Но впервые за долгое время я чувствую настоящий, неподдельный интерес к чему-то, кроме собственного выживания и борьбы с фантомами прошлого. Это было похоже на слабую, едва заметную искру надежды в беспросветной тьме.

— Ну что ж, — бормочу я, медленно поднимаясь, чувствуя каждый мускул, и отряхивая пыль с одежды. — Значит, завтра снова в бой с мертвыми языками. С новыми видениями и головной болью. Завтра будет новый день, и, возможно, новый фрагмент пророчества.

Усталость навалилась свинцовой тяжестью, обволакивая тело и разум, но где-то в глубине души, там, где только что полыхал дар, зажегся крошечный огонек любопытства, почти озорства. Возможно, среди всей этой пыли и забвения скрывается ключ к моему прошлому и, что более важно, к моему будущему. Возможно, здесь, в этом забытом уголке, я наконец-то найду свой путь, или хотя бы пойму, зачем выжил.

А возможно, я просто схожу с ума от одиночества среди мертвых книг, и мой мозг сам подсовывает мне крупицы смысла там, где его нет.