Книга четырёх котов

ПРОЛОГ: Патриции и Плебей

Вольер элитного жилого комплекса был вырезан из самой ткани грёз: здесь не было пыли, лишь аромат дорогого дерева, озонированного воздуха и свежесрезанной кошачьей мяты. Под сенью декоративных сакур, чьи лепестки никогда не вяли, три меховых колосса принимали солнечные ванны. Их жизнь была цепью наслаждений, не прерываемых ни нуждой, ни страхом.

Трое обитателей этого рая — Дон Вальтазар Полуночный, Виконт Мармелад де Шафран и Маркиз Аристотель фон Шпицрутен — пребывали в состоянии высшего кошачьего сатори. Их мех, вычищенный щётками из натуральной щетины и сбрызнутый кондиционерами с ароматом вербены, сиял под ласковым майским солнцем. Они были апогеем селекции, живыми драгоценностями, чей мурлыкающий рокот стоил дороже, чем годовой бюджет небольшого провинциального городка.

Но в этот полдень тишину, нарушаемую лишь плеском воды, прервал звук, чуждый этому месту, — скрежет когтей по металлу и хриплое, надрывное дыхание. Сквозь декоративную щель в ограде, рискуя ободрать и без того израненные бока, протиснулся Четвёртый.

Это был Странник. Его шерсть, когда-то имевшая благородный оттенок «голубой дым», теперь напоминала старую ветошь, которой вытирали мазут в гаражах. Одно ухо было порвано в честной, но грязной схватке за подвальную территорию, а левый глаз пересекал тонкий белый шрам — память о встрече с агрессивным терьером. Он был худ той костлявой худобой, при которой каждое движение кажется чудом воли. Под его тонкой кожей ребра пересчитывались так легко, будто это были струны забытого инструмента.

Аристократы замерли. В их глазах не было ненависти — лишь бездонное, граничащее с брезгливостью любопытство. Они смотрели на него так, как античные боги могли бы смотреть на заблудшего смертного, чьи сандалии покрыты пылью земных дорог.

— Посмотрите, братья, — лениво проурчал Дон Вальтазар, потягиваясь так, что каждый сустав его мощного тела издал едва слышный щелчок. — К нам пожаловал посланец из мира теней. Из мира, где еду добывают, а не принимают как дар.

— Его вид оскорбляет эстетику момента, — отозвался Виконт Мармелад, не открывая янтарных глаз. — Но в его взоре есть нечто... неукрощённое. Бедный собрат, ты, должно быть, считаешь свою жизнь свободой? Какое заблуждение. Твоя свобода — это лишь право умереть от голода под дождём. Мы же владеем искусством жизни. Послушай нас, и, возможно, твой последний час в подворотне будет согрет воспоминаниями о чужом блаженстве.

Странник сел, обернув облезлый хвост вокруг костлявых лап. Его желудок, пустой уже вторые сутки, отозвался спазмом, но он не отвёл взгляда. Он приготовился слушать.

----------------------

ГЛАВА I: Блестящий триумф Дона Вальтазара

Дон Вальтазар Полуночный, угольно-черный ориентал с глазами цвета расплавленного изумруда, начал свой рассказ. Голос его был подобен низкому звуку виолончели.

— Моя жизнь была оперой, где каждая нота была выверена до миллиметра. Моя Повелительница, женщина с кожей белее лилий и сердцем, склонным к меланхолии, видела во мне не кота, а своего ночного ангела-хранителя. Каждое утро начиналось с нашего тайного союза. Когда первый луч солнца прорезал тяжелые шторы из венецианского бархата, я восходил на ее ложе.

Это была гора из перин, покрытая шёлком, который холодил подушечки моих лап. Я шёл к ее плечу, чувствуя аромат ее ночного крема — смесь жасмина и сандала. Я начинал петь. Не вульгарное «мяу», а низкую, вибрирующую мантру, которая входила в резонанс с ее дыханием. Я массировал ее плечо, мои когти едва касались кожи, вызывая у нее блаженную полуулыбку. Она называла это «нашим утренним причастием».

Но истинный пик моего могущества наступил в тот роковой вечер. На кухне, сияющей сталью и мрамором, готовился гала-ужин. Хозяин, человек властный и шумный, ждал партнёров.

Запах... о, этот запах! Куриная ножка, запечённая в прованских травах с чесноком и мёдом, томилась на блюде, оставленном без присмотра всего на мгновение. Рядом стояла соусница из тончайшего костяного фарфора, полная домашней сметаны, густой, как деревенский туман.

Инстинкт? Нет, это была гордыня. Я решил, что я — истинный хозяин этого дома, и всё, что в нем есть, принадлежит мне по праву красоты. Я не ел. Я совершал обряд. Сначала я погрузил морду в сметану. Она была прохладной, сладостно-жирной, она обволакивала мои усы, превращая их в белые нити инея. Я пил её, чувствуя, как каждая клетка моего тела наполняется триумфом. А потом я впился в курицу. Кожа хрустнула под моими клыками, выпуская горячий сок. Это было падение в бездну удовольствия. Я рвал плоть, я поглощал ее, забыв о манерах, забыв о своей роли «фарфорового кота».

Когда Хозяйка вошла, я стоял на столе. Моя черная грудь была украшена белым соусом, как славным орденом, в зубах я держал кость, и в глазах моих горел дикий, хищный огонь. Хозяйка не закричала. Она лишь ахнула от восхищения моей дикой статью. Она гладила мою испачканную сметаной морду и целовала меня в лоб, называя своим «маленьким тигром». Я закончил трапезу, чувствуя себя богом, которому принесли жертву. Моя жизнь — это вечный пир силы и нежности!

Странник слушал, и сухая пасть его наполнялась горькой слюной. Его пробуждения были другими: от пинка дворника, от ледяной воды из лужи, от враждебного рыка сородича. Его единственным ложем был бетон, прогретый за день и стремительно остывающий ночью. Он сжался в комок, словно пытаясь согреть внутри себя этот украденный образ теплой постели и нежных рук.

ГЛАВА II: Нежность Виконта Мармелада

Виконт Мармелад, массивный британец цвета пережжённого сахара, сладко вздохнул. Его рассказ был пропитан ароматом пудры и девичьих грёз.

— Моя история была написана розовыми чернилами в дневнике четырнадцатилетней дочери Хозяев.

Ангелина. Она была существом нежным и неуравновешенным, как всякий бутон в период расцвета. Я был её единственным доверенным лицом. В её комнате, наполненной мягкими игрушками и ароматом клубничного блеска для губ, я был королём.

Я любил её не так, как Вальтазар любил свою даму. Моя любовь была жаркой, физической. Когда она ложилась на кровать со своим планшетом, я приходил к ней. Я был огромным, тёплым, вибрирующим гребнем. Я ложился ей на живот, чувствуя через тонкую ткань пижамы жар её юного тела. Я не просто мурлыкал — я толкался лапами, я прижимался всем своим существом, пытаясь слиться с этим теплом. В эти моменты я чувствовал, как во мне просыпается нечто древнее, мощное, требующее выхода. Это были не просто мурлыканье — это был гимн плотского уюта.

В тот день, когда солнце особенно ярко заливало комнату, я прижался к ней с такой страстью, что она зашлась в счастливом смехе. Она обнимала меня, целовала в розовый нос и клялась, что никогда не полюбит ни одного мужчину так, как любит меня. Я видел её восторженные глаза, я чувствовал её трепет. Моё бытие — это бесконечный сеанс обольщения, где я — единственный центр её вселенной!

Странник закрыл глаза, пытаясь представить себе тепло воды, запах чистоты, нежность прикосновения. Но перед ним вставали лишь образы: грязный снег, едкий запах помойки, жёсткий язык, вылизывающий раны. Дрожь, начавшаяся в душе, перешла в лёгкую, неконтролируемую дрожь в лапах. Он был так бесконечно далёк от этого мира благоухающей неги.

ГЛАВА III: Высокая поэзия Маркиза Аристотеля

Маркиз Аристотель фон Шпицрутен, чья серая шерсть напоминала застывший туман над Темзой, долго молчал, прежде чем начать свою исповедь. Его голос, тонкий и вибрирующий, казался эхом из иного, более возвышенного мира.

— Вы говорите о теле, а я — о Духе, — произнёс он надменно, глядя на свои идеально подстриженные когти. — Я жил в доме Жрицы Красоты. Моя Госпожа была балериной: существом, сотканным из стальных мышц, шелка и безжалостной дисциплины. Её мир состоял из запаха канифоли, пота и аплодисментов.

Но дома... дома она была моей музой. Когда она репетировала, я замирал в углу зала, следя за каждым её па. Я видел в её движениях то, что не видел ни один зритель: борьбу грации с земным притяжением.

Я любил её с той исступлённой страстью, на которую способен лишь поэт. И, как всякий поэт, я жаждал оставить след. Я хотел пометить пространство нашей любви, сделать его сакральным, защищённым от вторжения внешнего мира.

Раз Госпожа вернулась с премьеры, осыпанная цветами, но смертельно уставшая. На кресле в прихожей она небрежно бросила своё сокровище — шубу из баргузинского соболя. О, этот мех! Он стоил как целое состояние, он пах морозом, лесом и её духами. В моих глазах это был не предмет гардероба — это был алтарь.

В ту ночь, когда луна залила квартиру серебром, я подошёл к этому алтарю. Во мне бурлило древнее, неодолимое желание заявить свои права на этот мир красоты. Я выгнул спину, хвост мой задрожал в экстазе посвящения. Я выпустил струю — густую, резкую, пропитанную самой сутью моего мужского «Я». Это был мой манифест. Моя подпись под договором о вечной верности. Я пометил шубу, веря, что теперь мы с Госпожой связаны невидимыми, нерасторжимыми узами запаха. Теперь, куда бы она ни пошла, мой дух будет окутывать её, защищая от чужаков.

Странник не выдержал. Низкое, горловое рычание вырвалось у него наружу — не от злобы, а от бессильной тоски. Он представил танец: дикий, яростный, под вой ветра в трубах, танец борьбы за корку хлеба. Его муза — это боль в пустом брюхе. Его причастие — случайный кусок прогорклой колбасы. Он отвернулся, чтобы сытые коты не увидели жгучего стыда за свою убогую, лишённую всякой поэзии жизнь.

ГЛАВА IV: Появление Селесты и крушение декораций

На четвертый день Странник молчал. Он впитывал эти истории о куриных ножках, девичьих объятиях и меховых алтарях, чувствуя, как в глубине его души растет холодное сомнение.

И тут появилась Она.

Она не просто вошла — она материализовалась из воздуха, как жемчужина из морской пены.

Селеста. Кошка породы «Снежная Грация», белоснежная, с глазами, в которых застыло небо северных морей. Её движения были лишены домашней лени; в каждом шаге чувствовалась скрытая пружина, готовность к прыжку, власть над собственным телом.

Три аристократа вскинулись. В их затуманенных глазах на мгновение вспыхнула тень былого величия. Дон Вальтазар выпятил грудь, Мармелад заурчал, имитируя страсть, Маркиз принял величественную позу. Они пытались играть роли, которые когда-то знали наизусть.

Но Селеста даже не повернула головы в их сторону. Для неё они были деталями ландшафта, красивыми, но безжизненными статуями. Она шла прямиком к Страннику.

Селеста остановилась в шаге от него. Её ноздри трепетали, впитывая запахи дорожной пыли, дешёвого корма, крови и — самого главного — запах живого, несломленного самца. Она видела его шрамы, его торчащие ребра, его нечистый мех. И в её глазах Странник прочел не жалость, а признание.

Селеста подошла ближе и медленно, с достоинством императрицы, потёрлась щекой о его ободранное ухо. Это был удар тока. Странник замер, боясь дыхнуть. Затем она лизнула его в шрам на глазу — влажный, тёплый жест, означавший высшее доверие.

— Идём, — произнёс её взгляд, острый, как грань ледника.

Она повернулась и лёгким, почти невесомым прыжком взлетела на верхний край ограды. Странник, собрав последние силы, последовал за ней. На мгновение он задержался на вершине, оглянувшись на троих пушистых теней внизу.

— Вы говорили о блаженстве, — хрипло произнёс он, и голос его впервые прозвучал твёрдо. — Но ваше блаженство пахнет формалином. Моя жизнь — это боль, но это моя жизнь. Мои шрамы — это мои ордена. А ваша гладкая кожа — это саван. Прощайте, призраки.

Два силуэта — снежно-белый и пепельно-серый — сорвались с ограды и исчезли в лабиринте городских улиц, где за каждым углом ждала опасность, но где ветер пах свободой и грядущей весной.

Когда их тени растворились в сумерках города, на площадке что-то изменилось. Атмосфера триумфа опала, как проколотый шар. Золотой свет ламп стал казаться мертвенно-жёлтым.

Дон Вальтазар первым уронил голову на лапы. Его голос больше не напоминал виолончель — теперь это был надтреснутый старый пергамент.

— Куриная нога... — прошептал он. — Она была последним, что я съел как самец. За эту сметану, за этот «тигриный» прыжок на стол... Хозяйка вызвала палачей. Она сказала, что я «неуправляем». В той белой комнате у меня отняли всё. Теперь я ем соевые шарики и смотрю в стену. Я не тигр. Я существо, которое оставили в живых ради декорации.

Мармелад де Шафран сжался в комок, его рыжая шуба потускнела.

— Ангелина... — всхлипнул он. — Она закричала от страха, когда почувствовала мой напор. Она пожаловалась отцу, что я «грязный». Он посмотрел на меня с такой брезгливостью, будто я — плесень. Меня лишили моих нежных шариков, чтобы я не пугал девочку своей природой. Теперь я — подушка. Безмозглая, лишённая желаний грелка.

Маркиз Аристотель закрыл глаза, и слеза скатилась по его серой морде.

— Шуба... Моя Госпожа не приняла мой дар. Она визжала от ярости. Она назвала мой запах «вонью дикаря». Её любовник отвёз меня в клинику, шутя по дороге о «лишних деталях». Теперь я созерцаю её танцы безразлично. Я больше не поэт. Я — пустота.

Три пушистых тени сидели в своём «раю», который внезапно превратился в ярко освещённый морг.

ЭПИЛОГ: Генетика победы

В кабинете, окна которого выходили на ту самую площадку, сидела Маргарита — владелица питомника и хозяйка Селесты. Она просматривала записи с камер видеонаблюдения, установленных в вольере. Её пальцы быстро бегали по клавиатуре, заполняя карточки будущих помётов.

— Видела его, девочка? — тихо спросила она Селесту, которая уже вернулась и теперь мирно умывалась на кожаном диване. — Ты всегда знала толк в качестве.

Маргарита открыла на экране увеличенный стоп-кадр со Странником. Её глаза профессионального заводчика сканировали его фигуру.

— Посмотри на этот постав задних конечностей. На ширину челюстной кости. На этот взгляд. Да, он выглядит как бродяга. Но это — чистая генетическая мощь, не испорченная инбридингом и диванным воспитанием. Это кровь выживших.

Она повернулась к Селесте.

— Твои кавалеры с площадки — Вальтазар, Мармелад и прочие — это тупиковая ветвь. Они — конечный продукт потребления, созданный для того, чтобы их гладили. Но нам не нужны подушки. Нам нужны Победители.

Маргарита сделала пометку в журнале: «Проект "Дикая Кровь". Отец — фенотип голубой британский/ориентальный (дикий), мать — Селеста. Ожидаемые характеристики: экстремальная выживаемость, высокий интеллект, доминантный экстерьер».

— Через неделю мы «случайно» оставим окно в прачечную открытым, — усмехнулась она. — Твой Странник придёт. Инстинкт приведёт его. Он даст моим будущим чемпионам то, что не купит ни одна выставка и ни один ветеринар: волю к жизни.

Селеста посмотрела на хозяйку своими ледяными глазами и удовлетворённо замурлыкала. В этом мурлыканье не было нежности. В нем был расчёт природы, которая всегда берет своё.

А за окном, в золотой клетке площадки, три кастрированных аристократа продолжали обсуждать вкус сливок и мягкость подушек, даже не подозревая, что история их рода закончится на них самих, в то время как кровь «грязного» Странника скоро завоюет все мировые подиумы.

-