Книга Еноха

Шел 572 год А.А.[1]

Франк Йоль стоял на набережной Остицы, и соленый ветер Вендель-сэ, моря Балтийского, трепал его отросшие волосы.

Набережная была каменная, основательная, не то, что в более северном и еще полудиком Вильмаре – просто бревна и деревянные настилы на грязном песке. Всё здесь было каменным и основательным, и богатые купеческие дома с черепичными крышами, и серый замок каштеляна Яцека Градульского на холме, и свежеотстроенный – и сотни лет ему не исполнилось – храм Апейроса. Столица Остейского союза, важнейший торговый узел, как на Балтике, так и вдоль всего побережья, от датских проливов Скагеррак и Эрессун и до Внутреннего моря.

Говорили, что город стоит на костях. Точнее, на одном особом костяке подвижника и известнейшего из лимбиков Теургиума Адальберта, якобы явившегося сюда двести лет назад для обращения в веру язычников, а также и для борьбы с морским чудищем. Чудище сие, огромная склизкая рыба, выползало из моря и пожирало немногочисленных тогда горожан и жителей окрестных селений. Когда же погрязшие в язычестве невежды спросили у своих жрецов, чего надо рыбе, те отвечали, что чудище хочет в жены – или же в жертву, тут мнения разнились – дочь князя. Князь, пролив скупую слезу, велел привязать детище к торчавшей из моря скале. Точнее, это был целый скальный островок, прикрывавший вход в Остейскую гавань, и сейчас Йоль смотрел на него со смутным чувством тревоги. Солнце то исчезало, то появлялось вновь в разрывах несущихся туч, черные камни мокро блестели, их облепили чайки и крачки, расписав белыми мазками помета – но, конечно, никакой обреченной княжны и никакого чудища эти края уже лет двести не видывали, если история вообще была правдива.

Инок Адальберт победил чудовище с помощью своих тайных познаний в лимбике и стал первым прецептором Остицы, и до конца своих дней боролся с невежеством и суеверием местных. Однако успехи его Йоль счел более чем скромными, и не без оснований.

- Чего засмотрелся, альбионец? – окликнули его из-за спины.

Он медленно развернулся, и, пока разворачивался, неохотно признался себе в том, что тревога его связана вовсе не со скользкими от воды камнями, а с навязанным ему спутником и неожиданной просьбой верховного полонского теурга.

Нынешний прецептор Остицы, Юстиниан Остророг, имел при себе свору доверенных катартиров, и было совершенно непонятно, зачем ему понадобилось прибегать к помощи только-только сошедшего с корабля Йоля, который намеревался пробыть в Остице с инспекцией не более двух дней, а затем отправиться дальше по морю, в северный Вильмар. Тем не менее, чуть ли не у сходен его приветствовал брат Збигнев Сулима, и это не обещало ничего хорошего. За спиной остейского катартира маячило пять или шесть вигилиев из личной стражи Остророга. Предполагалось, что проверка, с которой приехал Йоль, будет тайной и внезапной. Такими надеждами бывший хелит себя не тешил: вести вдоль побережья распространялись быстрее пустотных воронов, и, разумеется, верховный прецептор Полонии должен был узнать об инспекции. Но что за внезапная встреча?

С Сулимой они были знакомы, давно и нехорошо. Хотя хелитам ордена запрещалось участвовать в поединках, подобно мирским рыцарям, но молодых сквайров до посвящения это не касалось. Конечно, их суматошным схваткам было далеко до настоящих турниров, с рядами палаток, с трибунами, с множеством разноцветных щитов и штандартов, с герольдами и целой толпой сопровождавшей это действо челяди, однако в ярости они ничем не уступали ристалищам знатных бойцов. Соперничество Йоля с Сулимой стало притчей во языцех еще до первого их совместного похода в земли Древнего Бизантиума. Старый враг. Старый приятель? Скорее, старый соперник. Для Йоля не было секретом, что Збигнев обретается при дворе Остророга, и все же он надеялся свести их общение к необходимому минимуму. И вот, пожалуйста.

Резкое, будто вырубленное из камня – как те самые скалы – лицо Сулимы расплылось в щербатой улыбке. Парой выбитых зубов он был обязан стальному навершию меча Йоля, и полонец это отлично помнил. Тем не менее, голос его прозвучал почти дружелюбно.

- Что, такого не увидишь в твоем Триновантуме? Только грязная река, куда вы мочитесь и выплескиваете помои?

- Вы, кажется, хотели попросить меня о помощи в одном деле, любезный брат? – сухо улыбнулся в ответ Йоль. – Не вижу причины медлить. Ведите меня к своему хадишу.

А сам мысленно выругался. Скорей всего, нежданная просьба о помощи означала, что бумаги у прецептора Полонии не в полном порядке, и что, пока альбионского инспектора будут отвлекать их мутным делом, все концы успеют надежно спрятать в воду. Но как отказать?

***

Йоль был даже рад, что в допросной прецепторского дворца нет окон. Если бы они были, из них открывался бы вид на остейский храм Апейроса, а альбионец был совсем не восторге от этого зрелища. Если в Триновантуме храм стрелой устремлялся вверх, взмывал в небо, и пепельно-серую его поверхность украшали узоры – чуть измененные лимбические формулы – то тут он довлел над площадью, сам прижимался к земле и прижимал, казалось, все вокруг. Грузная четырехгранная пирамида, с абсолютно гладкими стенами цвета обожженной глины. Храм в Триновантуме был намного старше, но полонские прецепторы настаивали, что видение их архитекторов куда ближе к изначальному замыслу. Йоль был убежден, что причина убожества конструкции заключалась не в этом, а в том, что большую часть денег на строительство разворовали.

Катартир вгляделся в свидетеля. Для начала, этот хадиш не поклонялся Апейросу. У их племени была своя вера в древнего Иегову, только не похоже, что Иегова сильно помог им в беде. На хадише была засаленная широкополая шляпа, под полями которой болтались какие-то веревки, черный потертый кафтан он тоже подпоясывал вервием, и весь был как-то неопрятен, словно две недели провел в усердной молитве, забыв о пище и чистоте тела. Печальный нос его выдавался вперед, подобно клюву орла, а желтоватое костистое лицо кривилось в непрерывных гримасах, словно язычник был поражен нервной меланхолией или вовсе одержим. Последнее, кстати, не исключалось.

Допросную освещали факелы на стенах да две свечи на столе, за которым устроился секретарь, записывающий показания. Сулима расположился в деревянном кресле с низкой удобной спинкой, второе кресло предложил собрату по ордену, а свидетель топтался перед ними. Свою широкополую шляпу он сорвал в головы и мял в руках, редкие засаленные волосы свисали на высокий лоб.

- Говори, - приказал Сулима, глядя на неказистого хадиша с нескрываемой брезгливостью, - расскажи моему брату, катартиру альбионскому Франку Йолю, что за беда привела тебя в Остицу.

Йоль чуть заметно поморщился. В их деле не стоило разбрасываться именами, особенно перед незнакомцами, но Сулима, похоже, задался целью с первой минуты взбесить его.

Они говорили на высокой латыни. Странно, что хадиш из какого-то села под Остицей вообще знал этот язык.

- Благородные господа, - забормотал свидетель, - позвольте представиться, я смиренный талмид Йози бен Шмона, ученик рава Элиэзера бен Леви из местечка Завихост, что в десяти лигах к югу от славного города…

- Не слишком ли ты стар, чтобы быть учеником? – перебил его Сулима и широко ухмыльнулся.

В правой руке полонский катартир зачем-то сжимал булаву с короткой рукоятью и навершием в форме груши. Такая пристала бы маршалку на сейме, а никак не смиренному схизматику, однако шляхтичи никогда не забывали о своем пресловутом гоноре. Сейчас Сулима выглядел так, будто вот-вот огреет несчастного хадиша булавой по голове, чисто для собственного развлечения.

- Такие, как я, учатся всю жизнь, - покорно вздохнул свидетель и еще больше съежился. – Потому как сказано в Талмуде, в трактате «Шаббат»: «Учись до дня смерти своей».

- Довольно, - вскинул руку Сулима, будто сам не спровоцировал хадиша на эту речь. – Расскажи моему приятелю о том, что творится в твоем селении.

Тот часто закивал и, по-прежнему не отрывая взгляд от каменных плит пола, вернулся к рассказу.

- В Завихост пришла беда. Брюшная болезнь, видно, от злых миазмов, что тянутся из болота, или, может, ее принесли насекомые. Умерли многие, особенно дети.

- Мы тут не лекарская коллегия, - грубо перебил его полонский катартир. – Ближе к делу, собака хадишская.

Йоль мысленно хмыкнул. Чего ждал Сулима? Что альбионец вступится за беднягу, и ему можно будет предъявить обвинение в сочувствии еретикам? Но прецептор Остророг сам потакал иноверцам и разрешал селиться на окраинах и отдельными общинам поблизости от больших городов.

Тем временем Йози бен Шмона продолжал:

- Но страшное началось после этого. По селу поползли слухи, что двое или трое больных стали одержимы диббуками. Рава Элиэзера призвали, чтобы совершить обряд изгнания духов из одержимых, и моему учителю это удалось, хотя он сам был отягощен скорбью – ведь заболел и умер его единственный сын…

- А я слышал, что вы в своих кагалах плодитесь, как крысы, - не преминул ввернуть полонец.

- И это не самое страшное, - настойчиво продолжал бен Шмона. – После обряда гирук шедим одержимые излечились, но на бейт-кварим… на кладбище начали вставать мертвецы и ходить, как живые, по улицам. Они не причиняли вреда, однако беспокоили людей. Рав Элиэзер уверил нас, что справится и с этой напастью. Он заперся у себя дома и неделю не выходил, а затем появился тот голем…

- Что? – удивился Йоль.

Бен Шмона вскинул голову и робко взглянул в лицо катартиру.

- Большой глиняный человек, из уст и из глаз которого вырывалось пламя, - пояснил он. – Он спалил тех мейтес, мертвецов, но теперь сам расхаживает по улицам, и некоторые постройки уже сгорели. А также с кладбища лезут новые мертвецы, и мы не можем достучаться до рава Элиэзера… Вот меня и отправили в город. Быть может, катартиры Неназываемого помогут в нашей беде?

Сулима хлопнул булавой по ладони и длинно сплюнул сквозь дыру на месте двух зубов.

- Но всё же у вас хорошо, - самым издевательским тоном проговорил он. – Диббуки переселились в мертвецов из живых людей, а ходячий огненный великан спалил мертвецов. К чему вам помощь каких-то там служителей Безымянного, вы и сами со всем отлично управились…

Йоль уже готов был предложить полонцу заткнуться, а еще лучше – засунуть язык в задницу, что почти наверняка добром бы не кончилось, но тут несчастный трясущийся хадиш бухнулся на колени, воздел руки и заголосил:

- Я знаю, что вы не любите мой народ и наши обычаи, но пожалейте хотя бы детей! Дети, они же ни в чем не виноваты.

Сулима открыл было рот, однако на сей раз Йоль его опередил:

- Встань, добрый человек, - сказал он. – Мы с братом Збигневом поедем в твой Завихост и во всём разберемся.

Полонец осклабился, но возражать, как ни странно, не стал. Секретарь, продолжая быстро записывать, вжал лысую голову в плечи. А хадиш рассыпался в благодарностях, половина – на совершенно непонятном альбионцу языке.

[1] 572 год А.А. – Apparitio Apeiros (явление Апейроса), летоисчисление Бизантиума, примерно за 10 лет до событий, описываемых в романе «Кровью древа клянусь»